|
| 30.11.15 07:31 | Игры героев |
ru |
Пролог
Зацепившись ногами за балку, я висел вниз головой с Кинжалом Тьмы в руке и наблюдал за человеком, которого собирался убить.
Верховный Жрец Храма Светлой Мессы был облачен в золотистый хитон, голову его венчала высокая тиара, посверкивающая драгоценными камнями. Сжимая уникальный посох Светозар, с набалдашником в виде золотого круга, Жрец величественно шел к главному храмовому алтарю.
Скрытый от всех магией Незримого Плаща, я висел неподвижно, наблюдал за своей жертвой и думал о том, как растасую полученные деньги. Золото больше не берем, все идет к тому, что цена его в ближайшие годы особо расти не будет, а вот еще несколько бриллиантов прикупить стоит. Положу их в ячейку того же банка в офшоре, и пусть лежат себе. Сто тысяч евро отправлю на счет в Австралии, пятьдесят – на швейцарский. После того как раздербаним с Умником свои доли, надо будет еще подбить расходы, чтоб понять, сколько чистыми срубил. Вот этот Плащ, допустим, реальный такой расход, весомый. Обошелся в три миллиона золотых феврских крон. Хотя я не платил за него – во столько вылилась операция по изъятию плаща из сокровищницы Королевы фей, когда пришлось усыпить всех ее дворцовых стражников и убить саму Королеву, не подвластную сонному заклятию. Только Плащ и позволил мне проникнуть в Светлый Храм, без него ангелы-убийцы засекли и уничтожили бы меня еще на подходе.
В храм невозможно телепортнуться, его магия сбивает все известные системы координат, и тебя просто проносит мимо, выбрасывая где-то в стороне.
Ладно, но теперь я здесь и готов закончить дело. В огромном зале, полном переливчатого света, гулко звучат шаги Верховного Жреца. Он неторопливо приближается к круглому камню алтаря. Из дыры в его центре, куда Верховный должен погрузить набалдашник Светозара, бьет столб света. Густой, плотный поток волшебного сияния кажется еще одной колонной, подпирающей высокий свод. Алтарь стоит внутри пентаграммы из горящих белых свечей. Жрец опустит на камень ладонь – и древняя магия алтаря напитает посох своей силой, превратив его в одно из самых мощных магических оружий Февра.
Верховный Жрец готовился к этому ритуалу долгие годы. И теперь час настал… но только не его час, а того умного предприимчивого парня, который сейчас висит над ним, крепко сжимая Кинжал Тьмы.
Вот он сделал еще один шаг – и я черным нетопырем упал на него.
Перевернувшись в полете, занес Кинжал, то есть деревянную рукоять, в расщепленный конец которой вставлен небольшой черный камень. Угловатый, невзрачный, ничем не примечательный с виду. Такие можно найти лишь на дне Проклятого озера, что расположено глубоко в пустынных горах севера. Вода там темная, как тушь. Известно, что озеро высасывает души тех, кто осмелится войти в него. Камень для меня добывал орк-ныряльщик – зомби, душу которого я предварительно заключил в магический кристалл.
Оказалось, что вода в озере к тому же едкая, как кислота, и когда мой орк вылез с камнем в лапах, он и правда напоминал зомби в последней стадии разложения. Зеленое мясо пластами сползало с костей, а кожа смахивала на влажную мешковину. А он не замечал этого, шагал ко мне, протягивая камень гниющей рукой… Тупой орк! В общем, камень, напитанный мощью Проклятого озера, достался мне. Инициированный особым ритуалом и закрепленный в деревянной рукояти, он и стал основой Кинжала Тьмы.
Выступающее из камня лезвие, похожее на черный полумесяц, всасывало свет и краски, вокруг него висело бледное пятно обесцвеченного пространства. Полоска мрака напоминала трещину, ведущую в недра черной дыры.
В последний момент Верховный ощутил приближение враждебной магии и вскинул голову. Доброе, исполненное благости лицо исказилось гримасой ужаса, злобы, а когда он понял, что ничто не способно его спасти и сейчас он умрет, не закончив дела своей жизни, – мгновенного разочарования.
Жрец попытался ткнуть в меня посохом, но не успел. Оставляя за собой широкую полосу мрака, Кинжал прорубил его горло. Голова откинулась назад, из раны ударил поток радужного сияния. Посох отлетел в сторону. Сгруппировавшись, я покатился следом, вскочил. Верховный еще падал, а я уже подхватил Светозар.
Зал дрогнул, с далекого потолка, под которым я только что висел, посыпались пыль и мелкие камешки. Вдалеке тревожно забили колокола – храм ощутил гибель своего хозяина.
Вот так – пошла потеха! Дело сделано ровно наполовину, пора его закончить. Я прыгнул к Жрецу. Тело его, упав на спину, начало бледнеть. О чем думает человек, управляющий настолько крутым персонажем? Сейчас он ощущает сильную боль в шее, но это ничто в сравнении с невероятным разочарованием, которое он наверняка чувствует, внезапно убитый за несколько секунд до триумфа, что должен был увенчать многолетние напряженные усилия.
Наплевать. Я просто работаю.
Тело Жреца исчезало. Ну нет, погоди-ка! Ударом Кинжала отрубаю его правую кисть, хватаю и прыгаю к алтарю.
Далеко позади, за ведущей в зал массивной дверью, бьют крылья, хлопки сопровождает нежный мелодичный звон.
Когда, сжимая посох под мышкой, я пересек пентаграмму, белые свечи ярко вспыхнули. На миг каждую свечу и Кинжал Тьмы в моей руке соединил тонкий зигзаг золотой молнии. Полоска мрака затрепетала, съежилась и пропала – светлая магия пентаграммы победила чары зловещего артефакта со дна Проклятого озера. Отбросив ставшую ненужной рукоять, я перехватил Светозар.
Отрубленная кисть почти исчезла, но все же в ней осталась толика материальности, когда я с размаху припечатал ее к алтарю.
И одновременно опустил набалдашник посоха в отверстие в центре круглого камня.
Храм опять содрогнулся, белые свечи налились сиянием и растеклись лужами пузырящегося воска. Посох в руке раскалился, но я не выпустил его, превозмогая боль.
Массивная дверь на другом конце зала взорвалась. Выставив вперед длинный радужный меч, в зал торпедой влетел ангел-убийца – ослепительно-белый, будто из мрамора, глаза на прекрасном лице сверкали огнем. Ну, здравствуй, браток, тебя-то мы и ждали! Клинок света мог мгновенно убить меня, но не менее смертоносными были огромные, сильные крылья ангела, покрытые тысячами острейших лезвий, нежно звенящих при каждом взмахе.
Когда я вытащил набалдашник посоха из алтаря, золотой круг на конце Светозара превратился в маленькое солнце и разбрасывал вокруг сияющие искры. Ангел несся ко мне, крылья били воздух, звенели лезвия. Клинок Света смотрел мне в грудь. За первым ангелом в зал влетели еще двое храмовых стражей.
Кровожадно оскалившись, я достал из-за пазухи небольшой пергамент и сломал сургучную печать.
В Храм Светлой Мессы невозможно перенестись – тебе ни за что не настроить конечные координаты. Но никто не говорил, что нельзя перенестись из Храма.
Пергамент в руке истлел, осыпавшись трухой, и передо мной в воздухе возник темный пузырь. Ангел закричал, увидев его, прекрасное лицо исказила злоба, он замахнулся и метнул клинок света.
Поздно, я уже шагнул в портал.
Перенос – дело не мгновенное, но быстрое. Несколько секунд темноты, потеря ориентации… и я стою посреди своей комнаты на втором этаже трактира «Дикий вепрь». Темный пузырь за спиной идет рябью и гаснет. Моргаю, тру глаза, сглатываю – как обычно, заложило уши. Светозар теплый, но не горячий. Чуть угасшее солнце-набалдашник по-прежнему искрит, по посоху от него пробегают ветвистые молнии, статика покалывает ладонь.
За окном щебечут птицы, доносятся редкие голоса – по окраинной улице, где стоит этот дешевый грязный трактир, люди ходят нечасто. Из-за малолюдности мы с Умником и выбрали его.
Развязываю шнурок и сдергиваю с плеч Незримый Плащ. Обычную ткань посох быстро прожжет, но не эту. Набрасываю Плащ, аккуратно заворачиваю посох. Когда излучающий магию набалдашник скрывается под непроницаемо-черной тканью, в комнате темнеет.
«Что у тебя?» – тихо звучит в голове голос Умника.
«Все нормально, – передаю ему. – А тут как?»
«Мы в зале, я уже лишних двадцать минут развлекаю их. Они нервничают».
«Иду. Светлые отследят координаты финишного портала, из трактира валим быстро. Когда появлюсь – никаких разговоров, они смотрят товар, платят, отваливают».
«Я уже предупреждал их».
«А сейчас напомни еще раз. Все, спускаюсь».
В зале трактирщик, девка-разносчица да за столом в углу пара гномов и высокий кудрявый красавец с рельефными мышцами. Умник всегда выбирает подобную внешность, компенсируя свои реальные данные.
Подхожу к столу, сажусь и, ни слова не говоря, наклоняю завернутый посох так, чтобы конец его почти лег одному из покупателей на колени. Гномы бородаты, морщинисты и похожи друг на друга, только у одного волосы совсем черные, а у другого с нитями седины.
Они переглядываются, младший собирается что-то сказать, но седой, качнув головой, быстро отворачивает край Плаща – и жмурится, когда из-под ткани бьет луч света. Несколько мгновений они смотрят как зачарованные, по грубым лицам гуляют золотистые отблески, в глазах пляшут желтые зайчики. Младший закусывает губу, седой не шевелится.
Потом он возвращает Плащ и кивает мне.
Спустя две минуты гномы свалили, прихватив сверток с посохом. А мы с Умником стали богаче на сорок миллионов золотых феврских крон.
– Как прошло в храме? – спросил он вслух.
– Нормально. – Я поднялся из-за стола. – Всё, выходим из игры. Светлые вот-вот будут здесь.
– Погоди, хочу кое-что показать.
Он направился к окну, поманив меня за собой.
Трактирщик с разносчицей не обращали на нас внимания. Мы встали с двух сторон от проема, и Умник сказал:
– Выгляни. Осторожно.
По другую сторону мощеной улицы тянулась сточная канава, дальше росли кусты, за ними были развалюхи городской бедноты. Возле канавы стояла запряженная парой лошадей карета. Мне показалось, что черная занавеска в ее окне слабо шевельнулась.
– Появилась почти сразу после того, как пришли покупатели, – пояснил Умник. – Стоит неподвижно все это время.
– Думаешь, это они?
– Сто процентов, Бур. Пасут тебя…. Про меня-то не знают.
– А про меня знают все, – заключил я. – Но мы ведь тоже очень многое знаем про них, ведь так?
Есть старый фильм из времен до Большой Виртуальности. В нем показано противостояние умного, упорного полицейского и ловкого, хитрого вора, грабителя банков. По сюжету в одной из сцен эти двое встречаются в придорожном ресторанчике, пьют кофе и разговаривают. Они враги, но интересны друг другу. Во время разговора полицейский спрашивает у вора: «Тебе никогда не хотелось нормальной жизни?» – «Это что за херня? – говорит вор. – Пикники с семьей по уик-эндам, игра в мяч на лужайке под домом? Нет, такое не для меня».
Я хорошо его понимаю. Меня можно осудить за многое. Присваивать чужое – основное мое занятие. Я обманывал и грабил, иногда убивал, хотя еще ни разу – в реале. Так я живу. А что еще делать: закончить институт, устроиться на работу получше, жениться, взять в ипотеку квартиру, прикупить машину, завести ребенка-двух, делать карьеру, прогибаться перед начальством и нагибать подчиненных? Проводить выходные с семьей, жарить шашлыки на лужайке, ходить на футбол, трахать секретаршу? Это для вас – не для меня. Я устроил свою жизнь иначе, и мне наплевать, если то, что я делаю, причиняет кому-то боль.
Ну, почти наплевать.
* * *
15 ноября 2007 года. Подросток арестован за кражу виртуальной собственности.
Арестованный семнадцатилетний молодой человек обвиняется в краже виртуальной мебели, принадлежащей другим пользователям сайта HabboHotel, совмещающего функции социальной сети и игровой вселенной…
По материалам портала «Компьюлента»
* * *
Россиянин арестован за кражу персонажа из онлайн-игры.
10 августа 2009 года полиция арестовала 20-летнего жителя Волгодонска, обвиняемого в краже у другого россиянина виртуального персонажа из популярной сетевой ролевой игры Lineage-2. Обвиняемому грозит до двух лет лишения свободы.
«Ньюс-ру»
* * *
Задержан за вирт-мошенничество.
Необычный случай в Англии произошел зимой 2010 года: местная полиция задержала и арестовала молодого человека за кражу виртуальных предметов в онлайновой игре Runescape. Разработчик игры утверждает, что арест является первым в партии подобных мероприятий, направленных на борьбу с игровым мошенничеством… Арест пользователя за кражу виртуальной собственности не кажется таким уж невероятным событием, поскольку речь идет о реальных деньгах, и порой немалых. По данным экспертов, оборот торговли виртуальными товарами достигает уже одного миллиарда долларов США в год и развивается устойчивыми темпами, ежегодно увеличиваясь на 10–15 %…
По материалам сайта «Киберсекьюрити-ру»
* * *
АВП (Агентство по Борьбе с Виртуальными Преступлениями) было создано в связи с окончательным объединением «реальной» и «виртуальной» частей планетарной экономики и переводом значительной части финансовых операций и сделок непосредственно в вирт-миры. Как крупнейший партнер международного Виртпола в славянском секторе, АВП получило самые широкие полномочия. И особенно влияние этой организации усилилось после введения ряда законов об уголовной ответственности за финансовые вирт-аферы и другие преступления в онлайн-мирах.
ВИКИ, раздел «Новое Время», 202Х г.
Глава 1
«Бур, вали с хаты! К тебе едут люди из АВП!»
Я оторопело уставился на экран смартфона, треньканье которого и разбудило меня. Опера Агентства по Виртуальным Преступлениям едут сюда? Прямо сейчас?!
Вскочив, принялся одеваться, не попал ногой в штанину, запутался и спиной повалился обратно на кровать. Черт, черт, черт! Наконец сумел натянуть джинсы, накинул рубашку, схватил телефон и поспешил в прихожую. Как всегда, сразу после пробуждения – в глазах муть, в желудке пусто, жрать охота… Сунулся на кухню, чтобы хотя бы выпить минералки из холодильника, но услышал шум двигателя и выглянул в окно. Темно-синий микроавтобус подкатил к подъезду. Он еще не успел остановиться, как сдвинулись двери и наружу пружинисто выскочили четверо парней в темных костюмах.
Всё – они здесь. В прихожей я натянул кеды прямо на босые ноги, вернулся в комнату и вдавил потайную сенсорную кнопку, спрятанную под рельефным пластиковым обвесом на боку вирт-капсулы. Пшшшш! Запахло паленым, затрещало. В течение минуты перепрошитая электронная начинка будет выжжена, что убьет мой незаконный софт для взломов.
Прощай, съемная квартира! Я выскочил наружу, подхватив стоящую у порога сумку с документами и деньгами. Захлопнув дверь, в два шага оказался возле лестницы, глянул вниз. Седьмой этаж девятиэтажки… Эхо донесло звук шагов – поднимаются. Ву-у-у – поехал лифт.
Что они сейчас сделают? Двое пойдут (уже идут!) пешком, двое – на лифте, выйдут на девятом, лифт заблокируют и спустятся по лестнице. Окружают, типа. Ну, давайте немного поиграем, парни… Что, если сбежать на несколько этажей, спрятаться возле мусоропровда и, когда нижняя парочка пройдет мимо, – по-тихому рвануть вниз?
Ага, а у подъезда еще как минимум водила дежурит, а скорее – двое их там. Не идиоты же они, и такие захваты наверняка десятки раз проводили.
Лифт, успевший остановиться на первом этаже, уже ехал вверх. И я побежал на девятый.
Некоторое время назад, решив, что моя работа способствует не столько здоровью, сколько геморрою, я стал заниматься тайцзи-цигун. Но не записался в группу, а поговорил со знакомыми, поднял связи – и нашел в городе хорошего учителя, мастера. У него обучался больше года, пока он не свалил обратно в свой Китай. С тех пор делал гимнастику не реже раза в день, причем по хорошей погоде – на крыше, там живописнее и приятнее. Выставил бутылку жэковскому монтеру Васе, и тот дал мне сделать дубликаты ключей от технического этажа и крыши.
Ключ из сумки я выудил уже на ходу. Перекинув через голову ремешок, открыл решетку – и дальше, по ступеням из арматурных прутьев… Вот и вторая дверь.
С гудением на девятом этаже разъехались створки лифта. Совсем рядом прозвучали шаги, тихий голос что-то спросил, другой ответил, шаги стали удаляться – спускаются на седьмой.
Я скользнул в дверной проем, не забыв вытащить из замка ключ, и по мягкому от жары битуму направился к надстройке над лестницей соседнего подъезда.
Всего их в доме три, мой – средний. Теоретически, мой ключ мог подойти к другой двери. Или она просто не заперта – случается ведь такое.
Не подошел. И она была заперта. Швырнув смартфон под жестяной козырек вентиляционного отверстия, я побежал обратно – к последнему подъезду. Чтобы к нему попасть, надо было миновать тот, из которого выскочил на крышу. Сделать это, конечно, уже не удалось: дверь раскрылась, выпуская парня в темном костюме. С пистолетом.
Молодой, прилизанный. Он направил на меня оружие и звонким голосом выкрикнул:
– Стоять!
Я тут же остановился. Одно дело – рисковать в виртуальности, другое – когда в реале на тебя наставляют боевой ствол. Только дураки выеживаются под прицелом.
На крыше появился второй опер – постарше и без ствола, вернее, оружие было в кобуре под расстегнутым пиджаком. Оценив обстановку, он хлопнул молодого по плечу. Достал из кармана наручники и сказал:
– Бур, побегал? Теперь иди сюда.
* * *
Открылась дверь, и в комнату вошел мужчина лет сорока пяти, в строгом костюме, но без галстука, с планшетником в руках. Комната была классическая, сто раз подобные видел в голливудских фильмах, когда американские силовики или полицейские допрашивают кого-то. Стол, стул, одна стена наполовину зеркальная. Дверь. К столу прикручен карабин, через который пропущена цепочка моих наручников.
Я куковал здесь уже минут сорок. Даже воды не дали, сволочи.
У вошедшего на лацкане не было бирки с Ф.И.О. и званием, но я решил – полковник, не меньше. Отодвинув стул, он сел, положил планшетник, на глянцевом экране которого виднелось мое фото и текст. Повернулся к стене с зеркалом и кивнул.
Клац! – карабин раскрылся, и я смог поднять руки над столом.
– Буров Владислав Иванович… – начал он, переведя взгляд с меня на планшетник.
– Дайте попить, – перебил я.
Он прищурился. Я пояснил:
– Подняли в такую рань, позавтракать не дали…
Полковник отдернул рукав пиджака, посмотрел на часы и вскинул бровь.
– Половина первого. А за тобой пришли в одиннадцать двадцать.
– Так я лег в начале пятого.
– Угу, – кивнул он. – Резал Верховного Жреца в Февре.
Ну, ясно, чья то была карета. Кто бы сомневался…
– Меня зовут Степан Григорьевич, – представился он и коротко махнул рукой. Почти сразу дверь раскрылась, в комнату заглянула симпатичная девушка.
– Вера, принеси воды.
Под аккомпанемент моих гулких глотков Степан Григорьевич продолжал:
– Итак – Буров Владислав Иванович. В определенных кругах известен как Бур. Недоучившийся студент факультета вычислительной математики и кибернетики. Отец умер, мать уже восемь лет живет с новым мужем в Австралии. Связь с сыном не поддерживает.
Степан Григорьевич подался вперед, навалился локтями на стол и заговорил чуть громче:
– За последние пять лет вышеназванным Буром зарегистрированы и прокачаны девять аккаунтов в пяти играх и трех вирт-мирах, имеющих статус глобальных. Темный паладин-убийца, маг стали и крови, кобольд-диверсант в Мире Февра. Сборщик артефактов в Survariume. Разведчик-ассасин в Аномальных землях. Еще – Дева Смерти в Ариэли, стихийный шаман, воздушная фея, варвар-Киммериец… Черт, хор-роший послужной список! – Он даже тряхнул головой, выражая одобрение. – Когда только время находишь, Бур? Все персонажи входят в местные топы, варвар – двухсот десятого уровня! Лучший боец на парных мечах… Сколько работы, а? Хотя есть объяснение: спишь пять часов в сутки, по заключению нашего психолога – гиперактивность, от природы повышенный тонус, и это без всякой наркоты. Пассионарий, бывает. Но нет привязанностей, постоянных подруг, настоящих друзей. Почти выпал из реала, всю жизнь проводишь в виртуальности. Нет хобби, нет увлечений… Ну вот разве что тайцзи. Отсутствие совести, других сдерживающих моральных факторов. По сути, ты монстр, Бур. Социопат-одиночка. Скажешь, нет?
Я пожал плечами, и он продолжал:
– Хорошо, не будем о морали. Итак, специализация в вирте: сложные долгоиграющие операции с короткой, четко выстроенной финальной акцией. То есть: устроиться в клан, прокачаться, сделать карьеру… и обчистить работодателя. Или вот это: бурный роман с дочерью Властителя Дома Боли, одного из ведущих кланов Мира Февра, выведывание у бедной обманутой девушки шифра от сейфа и как результат – знаменитые кровавые самоцветы на аукционе в Столичном городе уходят за семьдесят миллионов феврских крон, что в переводе на евро означает… Сколько?
– Бедная девушка? – вскинулся я. – Да они там в своем Доме Боли устраивают пытки неписей и игроков, у них подвал с дыбами и… А вы мне тут про социопата и моральные факторы втираете.
– Сколько? – Он глядел мне прямо в глаза.
Я решил соглашаться на все, сейчас просто не было смысла играть в молчанку. В моих же интересах было все это побыстрее закончить.
– Где-то за двести тысяч евро самоцветы толкнул, – проворчал я. – Кажется.
– Кажется?
– Да уж столько времени прошло…
– Хм. – Степан Григорьевич откинулся на стуле. – Вообще-то, по нашим данным, ровно за четверть миллиона. Это была самая крупная твоя афера, Буров, но не самая громкая. А вот когда темные маги Сферы сумели приземлить главный мир-диск своих врагов гвилонцев, и в считаные дни сферо-армия снесла с лица диска все его города…
Вот же, и про это в курсе! А ведь я был абсолютно уверен, что о моей связи с той операцией не знает никто. Даже Умник не в курсе, я до знакомства с ним в Сфере работал. Принесла операция жалких двадцать семь тысяч, и это при восьми тысячах расходов и усиленного полугодового кача наездника на грифонах… Но я тогда сумел выкрасть заклинание для отключения главного двигателя летающего мира, передать темным сферо-магам и вовремя смыться! Я гордился тем делом – ведь это было феерично, когда исполинский мир-диск рушился на еще более исполинскую Сферу, вспарывая нижние слои атмосферы, стесывая горы и утюжа леса… Эх!
– А в чем обвинение-то? – спросил я. – Что, Большой Брат пришел в вирт, там теперь уже и повеселиться нельзя?
– В наше время Большой Брат везде, Буров. А веселиться можно по-разному. Существует статья о несанкционированном вмешательстве в глобальный ход вирт-событий с использованием запрещенных программных технологий… Знаю, знаю, не работает статья, по ней еще ни разу никого не сажали. Вот с тебя и начнем. Да и кража денег из Стального Хранилища – не игрушки. Воровство из официальной админской мини-локации с использованием кодов, выкраденных в реале… Ну и несколько других дел сумеем навесить. Кровавые самоцветы – тоже.
– Кровавые самоцветы – просто игровой элемент! Вы что, уже и за пэкашничество теперь судить будете? За читерство?
– Скоро будем, – ласково улыбнулся он. – А за читерство в крупных масштабах – уже и сейчас… Не понимаешь ты, Буров. Государство пришло в вирт. Крупные корпорации. Большой бизнес. А вместе с ними в вирт пришел закон.
– Произвол, а не закон.
Он пожал плечами.
– Ты слышал, Буров, что силами Виртпола в прошлом месяце был расформирован воровской клан Креаторов в мире Готики? Штаб-квартира их в Озерном городе захвачена и передана муниципалитету, офис в реале – взят дивизионом Виртпола, все документы изъяты, верхушка клана арестована, часть рядовых игроков – тоже. Слишком уж зарвались креаторы, похитили крупную игровую собственность корпорации ДатКом, содержащей в Озерном городе загоны нипов-рабов.
– Креаторы ведь всего лишь играли, – перебил я. – Отыгрывали роли воров. И они рабов освободили – смертников, которых даткомовцы скармливали червям-прядильщикам.
– Заметь, Буров: рабов-неписей, не живых людей. Находящихся в собственности ДатКома, являющихся частью их бизнеса, приносящих реальную прибыль.
– Я от одного серьезного программиста слышал, что у игровых ИскИнов последнего поколения существует обратная связь в виде эмоций. По крайней мере, близкий ее аналог. И подобие боли они могут ощущать. И те слои Искусственных Интеллектов, что отвечали за нипов-рабов, могли вполне реально мучиться, когда черви растворяли их подопечных своим ядом. Вы же игровых ИскИнов против себя настраиваете, когда такой беспредел творите.
– Про эмоции – да, похоже на то, что наш сотрудник Игорь Волошин говорит, – согласился он. – Но это все теория. А практика такова: игра – серьезное дело. Вирт – важный аспект общемировой жизни. И экономики. Теперь, когда количество регулярных пользователей виртуала превысило полтора миллиарда… Короче говоря, Буров, в вирте живут толпы тихих простых обывателей.
– Которые хотят простой тихой жизни?
– Вот именно…
– Ну там повоевать, – продолжал я, – порезать друг друга иногда, свою звериную природу проявить, чего в реале сделать невозможно без наказания. Инстинкты на Аренах или в данжеонах потешить. Мобов повырезать, мирных неписей в каком-нибудь поселке зачистить под корень… Не без этого, да? И за такое почему-то никто не карает. Ведь людям надо слить агрессию, выпустить пар – после этого в реале ими легче управлять.
– Вот видишь, ты и сам все понимаешь. А еще в цифровых мирах обыватели держат свои средства. Легко конвертируемые в реал и обратно. Крупный бизнес там эти средства зарабатывает. И больше никто не позволит аферистам вроде тебя беспредельничать. Поэтому действия ДатКома – не произвол, а бизнес. Действия Виртпола по нейтрализации креаторов – не произвол, а работа по наведению порядка. А махинации твои и подобных тебе отщепенцев – преступления. За которые будут следовать наказания. Потому что не вы, а мы решаем, что является беспределом, а что нет. Не вы, а мы устанавливаем законы. Мы назначаем границы дозволенного.
– То есть превращаете вирт в реал, – заключил я. – В такую же унылую дыру, какой стала половина планеты, только графика поярче и можно мочить нипов.
– Да нет, просто в новый рынок. Хотя называй как хочешь. Главное вот что: теперь таким, как ты, одиноким искателям свободы, нарушающим законы, которые мы с таким трудом вводим в вирт, места там нет! – Он даже повысил голос, продекламировав мне это, и громко припечатал ладонью по столешнице.
Я хмыкнул.
– То-то мне с каждым месяцем все больше хочется из этого мира сбежать. Куда-нибудь… сильно подальше. И навсегда.
– Отмазаться не надейся, мы тебя засудим. Тем более ты заказывал кражу информации, кодов от сейфа, у хакера из реала. А это – отдельная статья. «Неправомерный доступ к компьютерной информации» называется, появилась в УК много лет назад. Плюс теперь есть «Неправомерный доступ к скрытым характеристикам виртмира». Кстати, не назовешь имя хакера?
Степан Григорьевич движением пальца сменил картинку на планшетнике, глянул на нее, постучал ногтем по экрану.
– Не он ли предупредил тебя утром? От смартфона ты избавился, но, сам понимаешь, мы же легко получаем любую инфу от сотовой компании. Вот только СМС к тебе поступила прямо из вирта – невозможно вычислить отправителя.
– Не он это. Да и какая разница? – Я попытался махнуть рукой, забыв про наручники, и громко брякнул ими. – Вы не найдете этого человека, а я его не сдам. Забудьте, он не при делах и не важен.
Некоторое время собеседник глядел на меня, постукивая пальцем по планшетнику, а потом вдруг улыбнулся.
– Тебя разрабатывал целый отдел. И я – начальник этого отдела, поэтому сейчас минута моего триумфа. Позволь уж мне немного насладиться… Кстати, моя самая любимая из твоих операций – взятие Закрытого города. Когда ты в роли варвара поступил в услужение охранником к караванщику, племяннику Тайного Властителя, больше года странствовал с караваном по Киммерии, прокачался до невообразимых высот, вложив пятнадцать тысяч реальных евро, практически в одиночку зарубил рогатого дракона, заполучил в петы огненного пустынного демоненка и, по сути, возглавил охрану каравана. И потом, когда тебя вместе с караванщиком наконец впустили в Закрытый город, на прием к самому Тайному Властителю… Ё-моё, ты сбросил его в Огненную Бездну! Которую прямо посреди тронного зала открыл по твоему приказу демоненок. Перебил охрану дворца и включил портал, впустив в Закрытый город орду самаркандцев, дожидающуюся своего часа неподалеку. Красота. Мы в отделе ставки делали.
Я помимо воли улыбнулся, вспоминая те деньки. Жаркое солнце Киммерии, мосластые, накачанные по самое «не могу» варвары (и я – самый накачанный, здоровый, как три быка), грудастые киммерийские бабы, кривые самаркандские клинки, сторожевые башни между скал, лязг мечей и ржание песчаных скакунов… Отвязное было дело, не такое громкое, как в Сфере, но рисковое и захватывающее. Принесло сто тысяч евро от самаркандского хана плюс на полтинник лута.
– Но к делу, – вернул меня к действительности голос Степана Григорьевича. – За три года ты заработал около полутора миллионов евро. Вирт-недвижимость: особняк на Золотой улице в главном мире Сферы, два магазина в Любече в Аномальных землях, небольшой действующий рудник в Вальдире, где постоянно трудится наемная бригада гоблинов, в реале – трехкомнатная в Москве, сдается в аренду, и домик на Кипре… где ты ни разу не был. И на хрена он тебе? Ты его даже не сдаешь.
Я прикрыл глаза. Всё знают. И ведь это даже не ФСБ – АВП. У них прямой контакт с международным Виртполом. А значит, они могут выйти на администрации вирт-миров и через выписанные Виртполом ордера конфисковать всю мою недвижимость в онлайне… Почему «могут» – наверняка уже это сделали. Еще через Интерпол пробили конфискацию кипрской недвиги, квартира в Москве – вообще легкое дело…
– Слушаю ваше предложение, – сказал я.
Степан Григорьевич поднял бровь:
– Предложение?
– И мобу понятно, что вы собираетесь что-то предложить. – Я скупо улыбнулся ему. – Хочешь сажать – сажай, не говори. А вы тут беседы со мной беседуете.
Он покачал головой.
– Буров, ты не романтик. Я хорошо тебя изучил. Адреналинщик, в своем роде – экстремал, любитель приключений – да. Но не романтик. Наоборот: деловой человек. Почти что бизнесмен. Но без всякого прикрытия в реальности. Нет у тебя ни больших друзей, ни влиятельных деловых партнеров. А дело против тебя железное. Ордера от виртполовцев уже есть, покажу. Недвига твоя вся под контролем. Суд… ну, через месяц. Продлится не больше двух месяцев. Получишь знаешь сколько? Доказать экономические вирт-преступления в особо крупных масштабах мы можем стопроцентно.
– Тогда восемь, – сказал я.
– Восемь? Ты к себе добр! Десятку, хотя скорее – двенадцать, если обоснуем, что твои действия привели к серьезным психическим травмам пострадавших. А обосновать сможем: девчонка из Дома Боли в психушку попала, так ее папаша зачморил после того, как из-за ее длинного языка ты лишил его кровавых самоцветов.
– Но денег моих вы не получите.
– Ты про те семьсот тысяч евро, которые у тебя в оффшоре на Каймановых островах? Отчего же, может, и получим. Хотя простого способа изъять эти незаконно нажитые средства у нас нет. Годы понадобятся, чтобы с офшорным банком сладить. А бриллианты, которые в том же банке в ячейке лежат, изъять будет еще труднее. Но сейчас я о другом, Буров. Не помогут тебе эти деньги. Возможно, ты понимаешь, а может, и нет, что попадешь не в вирт-тюрьму вроде Вальдирских рудников, а в реальную ИТК, где протянешь недолго. Потому что во время суда о твоих делишках узнают все те, кого ты кидал. Вернее, про делишки-то они и так знают, но теперь будут знать, что за человек стоял за теми аферами. Тот же Дом Боли… ты ведь в курсе, кому он принадлежит, какой структуре? И чем эти люди занимаются в реале? Как думаешь, сколько на зоне после этого проживешь? Я лично даю не больше пары недель.
– Это все лирика, вы к делу давайте.
– Да нет, проза это, а не лирика, суровая проза жизни. Конец тебе, Буров, уясни это хорошенько. Хотя срок твой можно скостить до пяти лет – минимум, от которого никуда. Но ГДЕ тебе светят эти пять лет – очень отдельный вопрос. И решение этого вопроса действительно будет следующим шагом нашей беседы.
Я открыл было рот, но он еще не закончил:
– Но только я тебя прошу, Буров, не начинай гарантии требовать. Мы здесь в серьезном заведении, а не на базаре у казахов траву покупаем. Ты делаешь определенные шаги, мы делаем определенные шаги… В этом динамика процесса.
Я повнимательнее пригляделся к Степану Григорьевичу. А необычная у него манера обращения с подозреваемым. Почти что и не ломает, не давит, так, с шуточками все, с улыбочками. Вроде такой не злой мужик, вежливый, даже обходительный. Но в глазах его сталь. Чувствуется: полковник привык нагибать. И, нагнув, не привык отпускать. И вежлив он лишь до поры до времени. И только потому, что все козыри у него в руках. Да что там козыри – вся колода! Держит клиента за жопу и прекрасно знает это.
Потом Степан Григорьевич показал мне ордера. Я не поленился очень внимательно изучить запаянные в особый неуничтожимый полимер бумаги, из которых следовало, что все мое вирт-имущество под арестом. «Авэпэшники» не забыли даже про крошечную гостиничку на пустынном тракте в одном из бесчисленных лесов Февра, мою первую покупку в вирте.
Затем меня перевели в комнату с рядом сидений, где на стене висел белый экран. Уже знакомая девушка, Верочка или как там ее… принесла бутерброды с чашкой кофе. У кресла, в которое я сел, был откидной столик. Я успел съесть три бутерброда и захотеть еще, когда появился Степан Григорьевич, а с ним серьезный худосочный паренек в очках. Полковник уселся в кресло рядом, а очкастый парень – на другой стороне зала. Откинул столик, положил на него черную пластиковую коробочку и нажал на кнопку.
В комнате потемнело. На экране возник пейзаж.
Он был неотличим от реального, так сказать, физического пейзажа… если бы краски не были более густыми, яркими, красивыми, переливчатыми.
Луг до горизонта. На горизонте серая полоса гор. Высокое синее небо. Невдалеке стоит горбатое животное, смахивающее на буйвола, с закрученными спиралью толстыми рогами и длинной шерстью.
Тихий щелчок – кадр меняется – теперь на экране водопад. Он огромен. Две высокие скалы, словно остроконечные башни, и между ними низвергается поток бирюзовой воды. Скалы соединяет каменная арка, тонкая и ажурная, явно искусственная. Вроде бы по ней движется крошечная фигурка – толком не разобрать.
Щелчок – новый кадр – граница дремучего леса. Деревья с узловатыми ветвями и пышными кронами. Между деревьями – глубокий мшистый сумрак, навевающий мысли про леших, кикимор и прочих виев.
– А зачем… – начал я, но полковник поднял руку, требуя тишины.
Кадр дрогнул – изображение сдвинулось, стало ясно, что это начало ролика. Камера поплыла вперед, причем рывками. Э… камера? А может, запись глазами перса? Тот приближался к деревьям, в глубине между ними мерцали призрачные огоньки. Перс вступил в лес, и картинка потемнела. Когда он вошел немного глубже, два огонька вдруг рывком надвинулись. На миг мелькнуло что-то… страшное лицо или звериная морда, пасть, глаза – черт его разберет, слишком быстро, – и тут же экран стал черным.
Щелчок – возник следующий кадр: уже знакомый луг, теперь без буйвола. В высоком синем небе с легкими облаками висит каменный шар.
На снимке трудно было понять размеры, но, кажется, огромный шар парил в километре-двух над землей. В нем зияли темные провалы, камень изгибался толстыми завитками, пласты его уходили вглубь этого странного объекта и выныривали наружу – будто клубок с сотами-ячейками.
Последний кадр уже не менялся, так и остался на экране.
Я молчал, предоставляя полковнику самому вести разговор.
– Это виртмир, – сказал он, не поворачивая головы.
Я пробормотал:
– И мобу понятно.
– М-да… А какой?
Пришлось пожать плечами.
– Не знаю. Не смог узнать.
– Но ведь ты во многих побывал.
– Почти во всех, а может, и во всех. Ну, в значимых.
Степан Григорьевич встал, заложив руки за спину, прошелся передо мной. Парень в очках молчал. Полковник остановился сбоку от экрана и спросил:
– Что можешь сказать о нем? Как профи.
Я еще раз вгляделся в скрин, почесал бровь.
– Крутая графа. Уровень детализации потрясный. Дизайн… красивый. Чуть-чуть странноватый, но без хардкора. И классный. Дизайнера по стилю просечь не могу. В принципе, работа итальянцев, Джоретто Джуро, создавшего Мир Февра, легко узнается. Американцы в Киммерии особо не напрягались с красотами, а вот наши с болгарами и немцами Сферу сделали очень узнаваемо, но там понятно – всем Виктор Антонов рулил… Но это и не Антонова работа, его стиль влет узнаешь. И не азиаты, они друг на друга похожи и узнаваемы. Короче – не знаю.
– Никто не знает, – сказал очкастый.
Я повернулся к нему:
– Ты о чем?
Полковник кивнул очкастому. Тот потер ладони и заговорил:
– Неизвестно, что это за мир. Его никто не создавал, во всяком случае легально. Неизвестны корпорации или частные лица, владеющие им. Неизвестно, на каких серверах он стоит. Ничего неизвестно, нет никаких концов. Он просто… возник.
– Что за чушь? – удивился я. – Это невозможно.
– Еще полгода назад я тоже так считал.
– Нет, стоп! Что значит «возник»? Как возник, откуда вы про него узнали?
– Появился портал. В Февре, на краю Столичного города. В портал вошли несколько игроков и не вышли. По городу поползли слухи, всполошились админы – они не создавали портал в новый вирт-мир! – Очкастый немного повысил голос, пытаясь передать изумление админов (которое я хорошо себе представлял). – Позвали ученых, стали изучать, отправили в портал несколько телеботов, то есть мобильных модулей с обратной связью. Сам портал локализовали, чтобы никто посторонний не имел доступа. Вокруг него даже построен дом. Спешно разработали и внедрили игровую легенду, объясняющую его появление. С тех пор ничего сделать с порталом не удается. Он просто висит там.
– Дайте догадаюсь – и позже порталы стали возникать в других местах Февра?
– Если бы только Февра! – вздохнул полковник. – Их уже пять. Два в Февре – кстати, один из них в лесу не так далеко от твоей гостиницы, – еще один в Сфере, еще… Неважно. Главное, что пока силами Виртпола и местных администраций их вовремя удавалось локализовывать, закрывать от посторонних. Но какое-то количество обычных игроков успело проникнуть туда. Ползут слухи. Все это началось около шести месяцев назад.
– «Туда», – повторил я и ткнул пальцем в экран, – то есть вон туда?
Степан Григорьевич кивнул очкастому, и тот снова заговорил:
– Этот мир называется Мегалон. И еще мы называем его Х-Мир. Попавшего в него человека встречает системное окно с приветствием. Затем…
– Стоп, а на каком языке?
– Неизвестно.
– Ну как это? – Я перевел взгляд с него на Степана Григорьевича, и полковник кивнул ассистенту.
– Неизвестно, – твердо повторил тот. – Картинки, которые вы видели, вытащены прямым сканированием из сознаний некоторых наших… скажем, исследователей Мегалона. Но когда удавалось «заснять» окна – на них были незнакомые символы. Совершенно фантастические. Да и сами окна… Потом я покажу. Такое впечатление, что в сознаниях попавших в Мегалон пользователей происходит лингвистическая перестройка. В результате все они там говорят на одном языке, назовем его мегалонским. И все могут читать надписи на мегалонском. Из порталов игроки возникают вдоль условной полосы, которую мы назвали Пограничье. От нее можно идти только в одну сторону. Мир населен, хотя в близкой к Пограничью области негусто. Но еще до Пограничья игроки попадают в Пещеры. Там происходит первичный выбор расы и прохождение ряда тестов, которые задают будущий вектор развития игрока. Пока наши сведения очень скудны. Очень, – повторил после паузы и снова потер ладони.
– Фух… Так, хорошо, а квесты? Игра выдает их?
– Квестов в привычном понимании нет. По крайней мере, мы пока что поняли ситуацию так. Появление игроков в различных точках мира включает так называемые игровые события. Причем они не стандартные для всех, а зависят от игрока, его класса, манеры игры…
– Интересно, хотя подобное уже есть. А что насчет выхода из Мегалона?
– Выход возможен только в районе Пограничья. Дальше соответствующая функция не работает. Чтобы выйти – надо вернуться к желтым скалам, в которых можно найти магические врата. Вступаешь в них – и возвращаешься.
– А смерть? Что происходит с погибшими?
Он поднял указательный палец:
– Вот тут мы переходим к самому интересному. Они респятся… непонятно где. И непонятно в каких аватарах. На Пограничье не возникают. Тела в капсулах впадают в кому. Считывание информации из сознания становится невозможным, однако биоритмы примерно схожи с теми, которые обычно сопровождают пребывание человека в вирт-мире. Фиксируется движение зрачков, фоновая моторика, активность мышц. Такое впечатление, что точка или точки респа находятся где-то дальше, в глубине Х-Мира, но где именно и в какой роли там оказываются пользователи, мы не знаем. Я могу еще много рассказывать, но… – Очкастый вопросительно поглядел на Степана Григорьевича.
– Пока что хватит, – решил тот. – Вижу по лицу – Бурову и это еще предстоит обдумывать.
– Да уж… – протянул я. – Умеете огорошить. Хорошо, я еще позадаю много вопросов, но сейчас у меня один: при чем тут я?
– А ты не понял? – Полковник повернулся ко мне, сложив руки на груди и покачиваясь с каблуков на носки и обратно.
– Совершенно ничего не понял, – сказал я.
– Все ты понял. Ты слишком умный, чтоб не понять. И я не дурак, поэтому не будем играть друг с другом. Нам нужны свои люди в Мегалоне. Толковые и с большим опытом полевой вирт-работы. Умеющие действовать в кризисных ситуациях, инициативные, психически гибкие… Что значит – способные не оглядываться на стандартные моральные нормы. Короче, не тупые и бесчестные. Но лояльные. Лояльность обеспечит твое тело в нашей вирт-капсуле. Ситуация беспрецедентная: мы имеем непонятно откуда взявшийся глобальный виртмир, который все больше проявляется в других мирах. И мы понятия не имеем, что это значит, чем грозит и к чему вообще может привести. Некоторые организации, как частные, так и государственные, уже активно внедряют в этот мир своих агентов, пытаются подготовить плацдармы. Нам необходимы шпионы, агенты влияния… как хочешь называй. Ты, Бур, будешь одним из них.
На лице его была уверенность: все произойдет именно так, как он и сказал. Все просчитано, схвачено и учтено, клиент никуда не рыпнется, он под полным контролем и будет служить верой и правдой. Короче говоря, на лице начальника ООРа – Отдела Оперативных Разработок – полковника Степана Григорьевича Кареглаза (он мне свою фамилию не называл и вряд ли бы обрадовался, узнав, что она известна мне давным-давно) был триумф.
Мое лицо, в отличие от его, ничего не выражало. Хотя душа радостно трепыхалась и пела. Нет, не пела – скорее сдержанно так напевала, мурлыкала себе под нос. Не привык я громко выражать свои чувства. А повод был: пролог сложнейшей операции завершился успехом. Пусть полковник Кареглаз считает себя акулой, беспощадным хищником, зажавшим в пасти испуганную рыбешку. На самом-то деле рыбешка – он, а я… нет, не акула – скорее рыбак, сидящий на берегу с удочкой в руках. А товарищ полковник – пучеглазый карась, которого я только что подсек. Да так нежно и ненавязчиво, что он и сам не понял, что уже на крючке.
И провернул я все не без помощи худосочного парня в очках, которого звали Игорь Волошин. Того самого, что этим утром сбросил мне СМС на смартфон, предупреждая о скором визите оперативников и о том, что нужно выжечь данные из капсулы (по необходимости я до последнего момента юзал ее и не мог заранее потереть инфу, не предназначенную для АВП). А еще – разыграть перед операми небольшую сценку из серии «а-ну-ка-догони-ка».
Завершив свою речь, полковник отвернулся и шагнул к двери. А мы с Умником обменялись короткими взглядами и направились за ним.
Операция «Внедрение в Х-Мир» вступила в основную фазу.
Глава 2
Звук шагов разбудил меня.
Я сел, свесив ноги с кровати. В комнате больше ничего не было, просто конура три на четыре с койкой, мягкими стенами и двумя дверями. Одна, запертая, ведет в коридор, другая – в кабинку с душем и унитазом. Такой интеллигентный вариант тюремной камеры, спрятанной где-то на подземных этажах бункера АВП.
Снаружи кто-то пробежал. Потом снова – в другую сторону. Донесся женский голос, в ответ мужской гаркнул раздраженно… Ба, да это наш полковник!
Я стал натягивать кеды и закончил, когда дверь со щелчком раскрылась. В коридоре нетерпеливо переминался с ноги на ногу Кареглаз, рядом маячили двое оперов.
– Ну, что у вас стряслось? – спросил я, выпрямляясь.
– Выходи, Буров.
Лицо у него было озабоченное, нервное. Острый контраст с тем вальяжным человеком, которого я наблюдал вчера…
Он кивнул операм:
– Ведите в пересылочную, передайте Волошину. Контролировать. Скоро будут.
И ушел куда-то. Один опер – тот самый, молодой да резвый, который на крыше махал стволом, – ткнул меня в спину, показывая направление.
Авэпэшники направились следом. Впереди коридор вливался в другой, там несколько раз в обоих направлениях быстро прошли люди. Мы свернули, и вскоре молодой опер приказал:
– Лицом к стене!
– Ну, ты зверь, прям конвоир на зоне, – хмыкнул я, выполняя приказ.
– Молчать!
– Степа, усохни уже, – проворчал второй сонно. – Утомил своей резвостью.
Молодой толкнул большую овальную дверь в конце коридора, заглянул и позвал:
– Волошин!
– Входи, Буров, – добавил второй.
В центре большого гулкого зала было круглое возвышение-помост на металлических стойках, там за компьютерами сидели Игорь Волошин и еще двое в белых халатах. Электронные часы на стене показывали начало шестого утра.
Когда Волошин подошел к нам, опер сказал:
– Полковник хочет, чтоб задержанного подготовили к немедленной пересылке.
Игорь скользнул по мне равнодушным взглядом:
– Вон там медицинское кресло. Сядьте в него.
Кресло стояло возле помоста – громоздкое, с кучей всяких девайсов. Шагая к нему, я разглядывал зал. Пересылочная, да? В стене слева были закрытые решетками ниши, где виднелись высокие прозрачные цилиндры. В одном цилиндре кто-то активно шевелился – кажется, человек, но он так извивался и дергался, что больше напоминал огромную раненую сороконожку или жука.
Нас могли слышать техники у компьютеров или оставшиеся у дверей опера (молодой пристально наблюдал за каждым моим действием), и я спросил нейтрально:
– Как тебя… Волошин? Что у вас стряслось?
– Снимите одежду, – попросил он. – Всю. Положите на этот столик и сядьте.
– Зачем?
– Делай что тебе говорят! – прикрикнул молодой от двери.
Я стал неторопливо раздеваться. Волошин пояснил:
– Кресло считает ваши показания. Это может сделать и капсула, но кресло более функционально, лучше потом загрузить в капсулу данные с него.
Покосившись на ближайшую нишу с цилиндром, я сел. Кресло было глубоким и мягким.
Игорь, приставляя к моим вискам две металлические тарелки на кронштейнах, склонился ниже и едва слышно шепнул:
– У меня все готово. Поговорим в буфере. – Он коснулся пальцем своей скулы и добавил: – Дентафон.
Выпрямившись, произнес громче:
– Постарайтесь не шевелиться.
После этого Волошин воткнул в вену на моей руке иглу, от которой прозрачная трубка уходила в подлокотник. Кресло загудело. Трубка наполнилась красным, зажужжали прижатые к вискам тарелки.
В помещение вошел полковник, широкими шагами приблизился к нам.
– Мне нужно несколько минут, – сказал Волошин в ответ на его вопросительный взгляд. – Потом можем загружать его.
В кресле что-то чавкнуло, прожужжало и стихло. Отведя в стороны кронштейны с тарелками и вытащив катетер, Игорь прижал к ранке проспиртованную ватку, затем отошел к помосту с компьютерами. Кареглаз смотрел на меня. Я щелчком сбил ватку на пол и спросил:
– Что происходит?
– Мы отправляем тебя в Х-Мир прямо сейчас.
– Почему вдруг?
– Так надо.
– Да идите вы на хер, – сказал я, оскалившись. – Сверните свое «так надо» в трубочку и засуньте себе…
Должно быть, у них там и правда происходило нечто из ряда вон, потому что лицо его исказилось, он подался ко мне, упершись руками в подлокотники, навис и прошипел:
– Ты сделаешь что тебе скажут!
– А как же суд?
– Никакого суда не будет. Я закрываю дело. Мы тебя не взяли. Ты исчез для всех, точка.
– А для меня что это означает?
– Что ближайшие годы ты проведешь в Х-Мире, выполняя наши задания.
– Ближайшие годы – то есть пять лет?
Он помедлил.
– Да.
– А через пять лет?..
– Тебя выпустят. К тому времени все забудется, до тебя никому не будет дела.
Врет полковник. Они собираются сделать меня своим пожизненным рабом-шпионом… либо, если надобность отпадет, убить. Отключить жизнеобеспечение капсулы несложно.
– И ты рассказывал мне о беспределе, полковник? – спросил я. – Может, теперь еще расскажешь что-нибудь о похищении людей, шантаже и принуждении?
Раздалось пиканье, Кареглаз выпрямился, поднес руку к уху – пленочный телефон, должно быть, был вшит ему прямо в ладонь – и забормотал:
– Что? Нет, нам нужно еще… Держитесь там! Я приказываю: продержаться еще двадцать минут! Не сдавать терем! Да, мы уже начинаем. Волошин! – прокричал он в сторону помоста.
Тот сидел за компьютером, перебрасываясь быстрыми репликами с техниками. Не поднимая головы, показал рукой влево. Одна из решетчатых перегородок, закрывающих ниши в стене, поползла вбок.
– Буров, туда иди, – велел полковник.
Подойдя к нише, я заглянул в нее и сказал:
– Круто. Впервые такие капсулы вижу.
– У нас все готово. – Волошин поспешил к нам.
– Заходи в нее, – приказал полковник. – Мы отправляем тебя в «Гей, славяне!» – оттуда попадешь в Х-Мир. Там у тебя будет четкая цель.
Даже те дорогие капсулы, к которым я привык за последнее время, были, по сути, всего лишь койками-гробами. Навороченными, напичканными всякой электроникой, но – просто люльками для взрослых. Лег, закрылся, подключился… Сейчас же я видел перед собой нечто другое. И хотя Умник описывал мне капсулы нового поколения, которые использует АВП, я счел за нужное не обманывать ожидание полковника и показать удивление.
– В ней что, вертикально стоять надо? Ага, вижу, не стоять – висеть… Охренеть – аппарат.
– Эксклюзивная модель, – пояснил подошедший Волошин, когда стенка цилиндра поползла вбок, открывая проход внутрь. – В продаже таких нет.
Я пробормотал:
– Да уж понятно. И стоит, наверное, как ракета.
– Внутрь накачивается питательный гель. Он конверсирует отходы организма, омолаживает кожу, имеет другие полезные свойства. Питание внутривенно. Видите эту подпругу? Вам надо встать вот здесь…. Так, повернитесь. Теперь не шевелитесь и не мешайте.
Внутри капсулы были провода, силиконовые трубки, свисающие на гуттаперчевых ремешках чешки, большие мягкие перчатки с металлическими фрагментами в «пальцах», кабели… много чего там было. Волошин с подошедшим техником стали сноровисто вдевать меня во все это. Полковник наблюдал за нами. Наконец заговорил:
– От Пограничья ты должен идти в место под названием Зап, это возле горы. Зап… нечто вроде города.
– В мегалонском варианте, – добавил Волошин.
– Связь с тобой будет непостоянная, – продолжал Кареглаз. – Волошин, объясни.
– Через капсулу мы будем посылать модулированные сигналы в ваш слуховой центр. А в зрительном центре будет сформирован образ виртуальной клавиатуры с обратной связью. Мысленно нажимая клавиши, сможете посылать ответные сообщения. По неизвестным причинам в некоторых областях Х-Мира подобная связь не работает. Также это происходит, когда аватар находится под Сардом.
– Сард – это та каменная луна? Вы же ничего мне не успели толком объяснить.
В разговор снова вступил полковник:
– Тебе вообще лучше не попадать под Сард. Когда он зависает вверху, иногда аватары просто исчезают, а тела в капсулах впадают в кому.
– Может, он забирает к себе их, гм, души?
Волошин продолжал:
– Мы будем наблюдать за происходящим, считывая информацию с вашего зрительного центра.
И опять его прервал Кареглаз:
– Есть данные, что в Запе действует чья-то разведка. Агенты влияния, пытающиеся подчинить город и весь регион. Наш собственный агент в Запе, многого успевший добиться, недавно был убит. Ушел на респ, связь с ним прервалась, тело в коме. Ты отправишься в Зап и расследуешь, что произошло. Агент имел игровой ник Хитрый Гримли. В идеале – займешь его место и подчинишь нам Зап.
Прежде, чем на лицо надели маску, от которой к потолку капсулы шла гофрированная трубка, я спросил:
– И здесь мне предстоит провести пять лет?
– Постоянно, – ответил Волошин вместо полковника.
– Да я растением стану. Мышцы в кашу превратятся.
– В этой капсуле – нет. В ней тело двигается, повторяя движения аватара в вирте. В усеченном виде, конечно, но вместе с дополнительной стимуляцией это обеспечивает возможность длительного пребывания. По сути, в такой капсуле можно находиться всю жизнь.
«Вот только какой длины будет эта жизнь?» – хотел спросить я, но маска уже закрыла рот. Я висел в ремнях подпруги, как марионетка, которую кукловод приподнял над сценой. Или как муха в паутине. Хотя ощущения дискомфорта не было. Воздух свободно проходил через гофрированную трубку, сквозь широкие тусклые окуляры я видел людей, стоящих возле ниши. Стенка капсулы поползла обратно, закрыв проем.
Загудело, захлюпало, и сверху мимо лица протянулся толстый слизистый сгусток. Он вытягивался, подрагивая и пузырясь. Конец сгустка достиг пола капсулы и растекся густой лужей. Появились новые сталактиты, все больше, уровень слизи стал быстро расти, достиг моих ступней в чешках… Теперь целый лес прозрачных сгустков окружал меня. Температура геля была в точности как у тела, я ощущал легкое пощипывание по мере того, как он поднимался все выше.
Гель достиг лица, несколько секунд я видел зеленовато-радужную поверхность на высоте глаз, а потом он накрыл меня с головой. Стало очень тихо и глухо, как в мешке, набитом ватой. Пощипывание прекратилось. Резко потемнело – хотя я вроде бы не закрывал глаз, – и тут же исчезло ощущение собственного тела. Его просто не стало, я повис в темноте и тишине… Миг – и вокруг возникла комната. То есть кабинет: большой стол красного дерева, шкафы с книгами, кожаные корешки, благородное золотое тиснение… Тяжелая портьера закрывает окно, на подставке в углу – массивный подсвечник, в котором оплывают слезами воска высокие свечи. На столе шахматная доска, на ней черные и белые фигурки: хоббиты, гномы, эльфы, орки с гоблинами.
Синтезированный голос в голове произнес:
– Это Умник. Можешь отвечать мысленно, но нужно отчетливо проговаривать слова про себя.
Помедлив, я беззвучно сказал:
– Где я?
– В буферной зоне капсулы. Сменить оболочку буфера? Сейчас включен «Кабинет Толкиена». Я сделал семь картинок…
Комнату, озаренную мягким светом свечей, сменил зал, одна стена которого была полностью прозрачной. Сквозь нее открывался вид на заснеженные пики. В зале стояла модерновая дизайнерская мебель – сплошные изогнутые поверхности и ножки, ни одного прямого угла. На стене в рамке висела фотография лыжника.
– Это «Утро в горах», могу включить еще «Райский Сад» или…
– Прекрати! – перебил я. – Мне наплевать на твои оболочки. Где ты сейчас?
– Сижу за компьютером и настраиваю обратный сигнал, чтобы АВП могло коммутировать с тобой.
– Нашу связь не засекут?
– Я не говорю, как и ты. Артикулирую, почти не двигая челюстью. Дентафон преобразовывает колебания гортани в электрические импульсы и через капсулу передает в слуховой центр твоего мозга. Дальше информация снимается с речевого центра и идет на мой слуховой имплант.
– Сколько у нас времени?
– Десять-двенадцать минут. В игре связи поначалу не будет, но позже я налажу ее.
– Почему так срочно началась операция? Я рассчитывал еще на неделю, и вдруг эта СМС! Хорошо, что они считают, будто мои деньги до сих пор в каймановом офшоре.
– У них при очень странных обстоятельствах исчез агент, Хитрый Гримли, из-за чего полковник решил действовать немедленно.
– А этой ночью что произошло?
– Еще один кризис: кто-то пытается отбить их портал в «Гей, славянах!».
– Их портал?
Умник намеренно не ассоциировал себя с АВП. Он был фанатиком почище меня, но я посвятил себя практическим исследованиям границ и возможностей виртмиров, он же являлся теоретиком. Маньяком вирта, хакером и анархистом под личиной очкастого интеля; он ненавидел АВП, Виртпол, любые силовые структуры, их попытки поставить Вирт под тотальный контроль. При этом Умник не был, насколько я знал, членом какой-либо подпольной организации хакеров-антиглобалистов. Нет, как и я – слегка безумный одиночка со страстью к запретному, к тайнам и секретам. Мы сотрудничали уже два года. И эту операцию готовили с тех пор, как узнали про Мегалон и поняли, что хотим во что бы то ни стало проникнуть в него. Умник добывал инфу благодаря своей службе в АВП, и то, что он рассказывал про Х-Мир, мне очень нравилось. Это была зона свободы посреди империи контроля и порядка, которую воздвигали на планете спецслужбы, бюрократия и большой бизнес. Потом Умник сообщил, что АВП вышло на меня и взяло в разработку. Рано или поздно они бы меня схватили, и не было смысла уезжать из страны, прятаться за границей… В двадцать первом веке мир уменьшился, а глобальные спутниковые сети, системы слежки и наблюдения – разрослись. Корпорации, силовики и чиновники превратились в дракона, трехглавого монстра, подмявшего всю планету. Где прятаться? В джунглях Борнео, в каком-нибудь захудалом африканском поселке? И не выходить в Сеть? Для меня такая жизнь – хуже смерти.
Вскоре после того, как стало ясно, что рано или поздно меня схватят, Умник узнал про идею, возникшую в светлой голове полковника Кареглаза – использовать меня в качестве агента. Агента-раба, абсолютно послушного, ведь тело мое будет под их полным контролем. Казалось, выхода нет. Что делать, если дракон загнал тебя, безоружного и бессильного, в угол и уже разинул пасть, собираясь сожрать?
Только самому прыгнуть к нему в глотку – и выскочить через задний проход.
Этим самым «задним проходом» стала возможность сымитировать мою смерть в Мегалоне. Умник такой умник… Он нашел способ сгенерировать цепочку сигналов от сознания к телу, которая обманула бы приборы Агентства. На такой случай у них была четкая инструкция: впавшее в кому тело держали в той же капсуле, продолжая мониторить данные, еще двенадцать дней. Затем, если никаких изменений не происходило, его перемещали, не отключая от вирта, в мобильную капсулу попроще. А ту перевозили в клинику АВП – «на сохранение».
– Так что это за портал в «Гей, славянах»? – переспросил я.
Он начал издалека:
– Недавно Виртпол выпустил Особый Меморандум про объединение усилий в Мегалоне. Вроде все подписались: ЦРУ, ФСБ, АВП, Моссад… все конторы, у которых есть свои вирт-отделы. Но на практике каждый тянет в свою сторону. В Мегалоне уже активно действуют агенты нескольких спецслужб. Исходя из Меморандума, все х-порталы поставлены на учет и контролируются объединенной службой, куда входят представители основных силовых структур. Но на деле Меморандум – просто попытка Виртпола подчинить х-порталы себе. При этом каждая контора пытается заполучить «свой» портал, чтобы тайно юзать его, отправлять в Мегалон агентов, про которых не узнает Виртпол или кто-то еще. Недавно новый х-портал возник в «Гей, славянах!», прямо на одной из лесных застав Китежградского княжества. АВП сразу взяло портал под контроль, никому про него не сообщив. До этой ночи предполагалось, что про него никто не знает.
– Но ночью на заставу напали?
– Атака идет прямо сейчас. Большая ватага лесовиков, в их распоряжении бригада раскачанных кикимор и даже вий. Полковник уверен, что это акция вирт-отдела ЦРУ, хотя доказательств нет. Они уже почти ворвались на заставу. На помощь защитникам идет дружина из Китежграда, но они не успевают. Если портал будет захвачен – Агентству могут предъявить обвинение в нарушении Особого Меморандума. Либо многое потребуют за молчание. Теперь они хотят переправить тебя в Мегалон до того, как… Секунду.
Раздался шум, дентафон донес неразборчивые голоса. Дождавшись, когда они стихнут, я спросил:
– У АВП что, своих людей не нашлось? Одно дело – просто привлечь внештатника с дурной репутацией для экспедиции в Мегалон, другое – сразу поручить ему расследование пропажи агента.
– У них сейчас трудная ситуация. Трое агентов плотно завязаны на крупную операцию, связанную с китайским бот-миром в Сфере, еще целая бригада сидит под глубоким прикрытием в Киммерии. А в Запе кто-то целенаправленно работает против Агентства. Они уверены, что исчезновение Гримли – не игровая случайность, но акция конкурентов. К тому же полковник считает, что ты полностью под контролем.
– Но это не так, правильно? Успокой меня.
– Осталось три минуты до погружения. Бур, мы уже много раз говорили…
– Не ты рискуешь своей жизнью! – повысил голос я.
– Я тоже рискую. Думаешь, они оставят меня в живых, если узнают, что я работаю с тобой? Слушай внимательно, не перебивай. Как только очутишься в Мегалоне, я сдержу обещание и выведу тебя из-под контроля АВП. Программным способом создам цепочку сигналов, которая сымитирует твою смерть. Якобы в Мегалоне ты сразу погиб. И одновременно отрежу поток информации от твоего зрительного центра. Тебе останется игнорировать любые послания от Кареглаза. Вроде ты больше не воспринимаешь их. Они решат, что ты ушел на респ в неизвестную локацию, и станут дожидаться, чтобы от тебя снова пошли сигналы.
– В конце концов, решив, что от меня больше нет пользы, они могут отключить тело в капсуле, – повторил я свой старый довод.
– Бур, я гарантирую: этого не будет. Они всегда четко придерживаются инструкций. Двенадцать дней в коме – и тебя повезут в ведомственную клинику. У них давно разработана процедура транспортировки тела без отключения, с использованием модуля спутникового интернета.
– Как будто их больница не охраняется, – проворчал я, споря больше по инерции, ведь теперь это не имело смысла.
– Конечно, охраняется, но далеко не так тщательно, как бункер. Из больницы мы тебя выкрадем… – Он запнулся.
– Мы? – уточнил я после паузы. – Кто это «мы»?
Умник помолчал.
– У меня тут… найдутся помощники. О них позже.
– Говори сейчас! Не люблю непоняток.
– Расскажу потом, – твердо ответил он. – Тебе еще предстоит узнать кое о чем очень важном.
Если бы у меня сейчас было лицо – я бы нахмурился, но лицевые мышцы просто не ощущались. Впервые с момента нашего знакомства Умник дал повод усомниться в своей откровенности. Неужели я ошибся и он не такой уж одиночка? Какое вообще Игорь Волошин имеет отношение к Мегалону, о чем он не рассказывал мне?
Я собрался задать ему вопрос в лоб, но он быстро заговорил:
– Всё, я загружаю данные в зрительный центр. Отключаю оболочку буфера, чтобы сигналы не наложились.
Зал с видом на горы исчез, наступила непроглядная темнота. Слева замерцало, и во мраке проступила клавиатура. Мигнула, наливаясь светом.
– Сколько всего вы напихали в мою голову?
– Это не опасно, – заверил Умник. – Каждый такой модуль – просто небольшой клубок новых связей, вставленный в твой мозг. Клавиатура будет появляться всякий раз, когда с тобой попытаются связываться. Пока что сворачиваю… – Клавиатура исчезла, и тогда я заметил далеко впереди светящуюся точку. Единственный проблеск света в океане мрака. Возникло ощущение полета – я двигался к ней.
– Мы выводим тебя из буфера. Молчи, чтобы я успел сказать самое важное. Во-первых: Переход.
– Он невозможен, – перебил я.
– Ты не прав! – горячо возразил он, тема Перехода была его личным пунктиком. – Это возможно. Если проникнуть на Сард. Да, не удивляйся! Достоверно установлено, что два человека, попавшие туда, все еще живут в Мегалоне. Их видели там. И при этом их тела в капсулах умерли – окончательно, они отключены. О Сарде до сих пор нет никакой информации. Второе: полковник не сказал тебе всей правды про Хитрого Гримли. С его телом что-то происходит. Оно-то как раз не умерло, находится в капсуле… но такое впечатление, будто через обратную связь от сознания в Х-Мире в тело идет нечто, влияющее на него. Оно одеревенело, в нем начались странные изменения. Иногда происходят всплески активности. Похоже на то, что в вирт-мире Хитрый Гримли испытывает сильную боль. Бур, последнее! Мы мало что знаем про Мегалон, но если в этот мир не вложены миллионы часов человекотеста, в нем могут быть баги и дыры. Недокументированные особенности, возникшие сами собой. Действуй нестандартно, рви шаблоны. В последний момент неожиданно меняй решения. В Х-Мире эта тактика может дать интересный результат… Всё, пошел обратный отчет.
Точка выросла до размеров пятна и все увеличивалась.
– Значит, мне нужно проникнуть на Сард, и тогда я смогу целиком перейти в вирт? – недоверчиво спросил я. – Оцифроваться?
– Если ты действительно хочешь этого. Запомни: когда я сымитирую цепочку «смертных» сигналов, будут неприятные ощущения. Они быстро пройдут. После обязательно игнорируй сообщения из Агентства… – голос стих.
Пятно света стало белым окном, где сновали тени. Я стремительно приближался к нему. Окно надвинулось, за ним что-то горело, донесся треск и крики… На огромной скорости я влетел в свет.
* * *
«Гей, славяне!», довольно крупный, хотя и не входящий в первую пятерку виртмир, создавался на деньги олигарха Стерлингова, большого поклонника всего исконно русского. Предполагалось, что проект некоммерческий, к нему даже не подключали мультиязычный ИскИн класса «Полиглот» из тех, что в других мирах переводит с одного планетарного языка на другой. «Славяне», по мысли Стерлингова, должны были способствовать развитию патриотизма и знания отечественной истории. Это не помешало самому олигарху стать Великим Князем Киевским, владеть бесчисленными крепостными и заниматься периодическими набегами на земли печенегов и прочих нерусских, вырезая подчас целые города. В «Славянах», насчитывающих несколько миллионов регулярных пользователей, почти не было иностранцев.
Вспышка света – и я материализовался на земляной площадке возле колодезного сруба посреди большого двора. Вокруг стояли бревенчатые постройки, неподалеку высился трехэтажный терем, и все это квадратом окружали стены с башенками по углам. Две горели, между ними зиял пролом. Сквозь него во двор входил Вий – косматый двухметровый старик в набедренной повязке, смахивающий на гориллу, весь поросший черной шерстью, и с огромными слипшимися веками. Его окружали вооруженные лесовики в одежде из шкур.
Меня, судя по всему, сунули в высокоуровнего перса: тяжелая кольчуга до колен, яркие шаровары, сапоги, в руке копье, на голове шлем. Рядом у колодца присели три добрых молодца, одетых победнее, но тоже в кольчугах. У двоих были луки, они выдергивали стрелы из колчанов за спинами, привстав, стреляли в атакующих и снова прятались.
Третий дружинник, с коротким мечом, при виде меня крикнул:
– Ну ё, наконец-то!!! Данила, Егорушка – ходу!
В этот момент из-за терема показались несколько защитников во главе с богатырем на здоровенном коне. Выставив перед собой необычно длинное копье, он тяжело несся на Вия, следом мчались, подняв мечи, пешие.
Со стороны нападающих донеслись крики. Вий заворчал, разворачиваясь, его огромные веки поднялись, разлепляясь, с них закапала слизь. Темные глаза полыхнули огнем, и конник взорвался облаком крови. Вроде в него ракетой угодили… Он исчез вместе с конем в дымно-красной вспышке, а бегущих вокруг дружинников разбросало по сторонам. Некоторые вскочили, но те, что были ближе к эпицентру, на ноги так и не поднялись. Тела их начали бледнеть, исчезая. Вий шел дальше, мерно переставляя корявые ноги. Лесовики бежали к терему, из окон которого стреляли лучники.
– Бегом! – Дружинник с мечом подтолкнул меня, остальные двое уже мчались в обход постройки.
– Где портал? – крикнул я.
– В амбаре, внизу! Да не тупи ты, за мной!
Когда лучники скрылись за углом, оттуда донесся вскрик. Мечник ахнул, рванулся, опередив меня.
Обежав терем, я увидел зеленокожую уродливую девицу, всю в бородавках, с волосами-водорослями до пят. Только Кикиморы тут не хватало! Двое лучников застыли, парализованные, над их головами кружились зеленые спиральки. Кикимора двигала костлявыми руками, кастуя заклинание.
– Твою мать! – взревел дружинник, бросаясь к ней.
Под ладонями Кикиморы вспыхнул ядовито-зеленый шар, рванулся вперед и ударил одного лучника в грудь. Он мгновенно позеленел и столбом повалился на землю, начав исчезать еще в полете. Второй ядовитый шар ударил другого лучника, и Кикимора, злобно бормоча, обернулась к мечнику. Он запрыгал вокруг, нанося удары, сбивая ее каст. Кикимора поворачивалась, стараясь все время оставаться лицом к нему – наверное, при ударе сбоку или со спины урон от меча заметно возрастал.
Выставив перед собой копье, я бросился к ней. В последний миг Кикимора, почуяв неладное, повернулась – и наконечник копья угодил ей в горло у подбородка, пробил насквозь. Над Кикиморой в воздухе вспухло стилизованное изображение зеленого взрыва, в котором мелькнула надпись:
КРИТ!
Она упала. Передо мной возникло оформленное в условно древнерусском стиле, с пышными узорами, окно:
По добру бьешь, славный витязь Метаслав!
Получи пять очей в прибыток за удар славный!
Получи уровень богатырский семидесят третий!
Распредели же нонче очи характеристик, не медли.
Я отмахнулся от окна, и оно свернулось, исчезнув из вида. Дружинник уже тянул меня дальше:
– Туда давай!
За теремом был амбар – земляная насыпь с приоткрытой дверью. Спутник приостановился, пропуская меня. Раздался звонкий стук, я развернулся в дверном проеме. Дружинник качнулся вперед и припал ко мне, запрокинув голову, из спины между лопаток торчало необычно толстое древко. Что это, арбалетный болт?
– Вниз! – хрипнул он. – Дверь запри и вниз, там сразу… Просто ныряй в него…
Последние слова я едва расслышал, хотя тело в моих руках не становилось прозрачным – оно чернело, на глазах обугливаясь. Я попятился в проем. Дружинник покрылся огненными трещинами, глаза стали как два угля, из разинутого рта полился жар, и через миг тело, пыхнув роем алых искр, пеплом осыпалось на траву.
Из-за терема показался лесовик-шаман на черном коне, облаченный в медвежью шкуру (что она медвежья, было понятно по звериной голове, наброшенной как капюшон). Шаман взвел арбалет. Наконечник вложенного в него болта плевался шипучими черными искрами.
Я спиной отскочил в проем, закрыл дверь, сдвинул засов… Удар! Весь амбар содрогнулся. Арбалетный болт пробил дверь, наполовину войдя в нее, наконечник ткнул меня в живот. Я отпрянул. Больно! Кольчуга начала плавиться, дыра быстро ширилась, обнажилось тело – оно чернело, пятно гари расползалось по нему.
Осторожен будь, славный витязь Метаслав!
Ныне зараза поганая одолевает тебя!
Сей же миг противоядие прими, иначе сражен будешь смертию лютой!
Я сбежал по крутой лестнице. Внизу горели торчащие из стены факелы. Прыгающий свет озарял длинное помещение с низким земляным потолком, откуда свисали корни. Было холодно, под стенами стояли кадушки, бадьи… У дальней стены висел х-портал.
Он был густо-синий. Впервые я видел такой – просто круглая синяя дыра, выпиленная в текстурах.
Ноги подгибались, черное пятно расползалось по животу и груди, огненные трещины рассекали кожу. Двигаясь из последних сил, я стащил с головы шлем, отшвырнул его. Уже начав падать, сделал последний шаг – и завалился головой в портал.
Вспышка.
Глава 3
Я стоял посреди пещеры с высоким сводом. Озарял ее ровный приглушенный свет, источником которого был висящий вверху сияющий шар – тихо потрескивающий световой сгусток… Его едва различимый звон лишь подчеркивал мертвую тишину.
Вот оно! Я здесь – в Мегалоне! Добился своего. Всегда своего добиваюсь. Хотя и с издержками в виде тела в капсуле АВП. Еще какая издержка, если задуматься. Главное теперь, чтобы Умник не подкачал. Он и его таинственные «друзья». Интересно, в АВП уже настроили связь, видят сейчас то, что вижу я, или нет? Как это проверить? Наверное, никак, пока со мной не заговорят, то есть пока чужой голос – скорее всего, Кареглаза – не зазвучит в голове.
Ладно, пора осмотреться.
Передо мной были двери. Массивные, из темного металла. Двенадцать дверей, и на каждой нарисована фигура. В разных виртмирах таких существ я повидал во множестве, почти все были знакомы.
Эльф. Гнолл. Орк. Тролль. Гоблин. Кобольд – без черт рептилии, скорее карлик типа домового. Фея – или, точнее, фей. Гном. Какое-то высокое, очень худое существо с длинными белыми волосами. Человек. Прямоходящий ящер с толстым хвостом. Так, а дальше… зверочеловек, да? У него была голова тигра. Тигроид, наверное.
Не надо сильно раскидывать мозгами, чтобы понять – это пещера выбора рас. Именно так в Х-Мире решен соответствующий интерфейс. Хорошо, но где пояснения? Что дает каждая раса, какие бонусы, какие недостатки? Я прошелся перед дверями, приглядываясь к нарисованным на металле фигурам. Хорошенькое дело, вообще никакой инфы! Включай, типа, дорогой игрок, интуицию? Но интуиция – не мистическое чувство, она не на ровном месте возникает. Я слишком мало знаю про Мегалон, нет основы для интуитивных прозрений.
Шар света тихо потрескивал, в пещере ничего не менялось. Могу торчать тут до скончания века, надо принимать решение. Еще раз прошелся вдоль дверей, пристально разглядывая изображения существ, пытаясь предугадать их возможности.
Ну хорошо, будем последовательны.
Кобольд и гнолл. Отметаем сразу – не мое это. Никогда не интересовался отыгрыванием экзотических ролей.
Эльф. Близко, однако у этого, на двери, лицо не просто гордое, в изгибе тонких губ кроется презрение. Наверняка раса дает изрядный бонус к интеллекту, но… короче, не нравится он мне. Да и костюмчик на нем – с манжетами и кружевами, светское что-то. Всю жизнь не любил этику, светскость, всякие там коктейль-пати, господ в дорогих костюмах, фарфоровые чашечки, хрустальные бокалы на высоких ножках и прочее. Короче, эльфа тоже отметаем.
Орк. Зеленое чувырло с рожей бывалого гопника и мышцами как у молодого Шварценеггера. Не годится. Равно как не люблю высшее общество – также не жалую и уличную шпану, гопников и прочих «пацанов». Раз уж других источников для интуиции нет, будем работать с картинками на дверях, и судя по этой, орк однозначно не подходит.
Тролль. Носатый, морщинистый, несколько семитской наружности, скрюченный какой-то. Смахивает на ростовщика или тертого немолодого бизнесмена. Тоже, в общем, не мое. Бизнесмен – человек, который любит зарабатывать деньги больше, чем тратить их. А для меня деньги лишь материал для будущих операций, основа для приключений и афер. Не тролль я, короче, хотя к таким парням чувствую большую приязнь, чем к тем же оркам.
Продолжаем. Гоблин. Мелкий, зеленый, кривоногий засранец. Почему-то напоминает работающего на немцев полицая времен Великой Отечественной. Или надсмотрщика в гномьей тюрьме. Или чиновника-взяточника. Или жулика, проворачивающего всякие некрупные аферы. Или торговца из тех, которые подкручивают механизм весов, чтоб неправильно показывали, и разбавляют пиво. Я даже поморщился, разглядывая гоблина, потому что было в нем что-то от меня. Или во мне – от него. Словно уродливое напоминание о том, каким бы я мог стать, если бы был немного поглупее и чуть менее предприимчивым. Ну уж нет, у меня другая судьба!
Гном. Смуглый, поперек себя шире. Судя по картине на двери, настоящий мужик, суровый и упрямый. Над плечом торчит обух боевого топора, в руках кирка. Ясно, воин и работяга. Соль земли, рабочая ось мироздания. Кое-что в нем мне по нраву – упорство, некая быковатость, но в хорошем смысле, то есть умение идти напролом и до конца. Но есть и отрицательные черты, например, полное отсутствие чувства юмора, иронии, хорошо читающееся на тяжеловесном бородатом лице. Что-то от гнома я бы себе взял, но целиком становиться им не хочется.
Фей. Какой-то, пардон, педик с крылышками. Вроде более мелкого варианта эльфа, но без эльфийского шарма. Ну нет, уж лучше в орки, чем в феи.
Следующий экземпляр я не знал. В нем присутствовало нечто эльфийское, хотя он выше ростом, и уши обычные. Двухметровый верзила. Прямые белые волосы до плеч, худое длинное лицо, и глаза… ясные и холодные, даже ледяные. Умные. Интересный экземпляр, но не очень понятно, что сулит эта раса. Даже название неизвестно. Одежда – какая-то хламида, в руках короткий посох с набалдашником-снежинкой. Темная лошадка, стремно в такие записываться, а жаль – пока что самый занятный экземпляр.
Дальше был ящер, сжимающий в чешуйчатой лапе меч, явно крутой воин, но не более. На мой вкус, слишком простоватый. Честный боец: воюем и размножаемся.
Ну а потом на двух дверях были человек и тигроид. Человек – совершенно ничем не примечательный мужчина средней комплекции. Тигроид – тот же хомо сапиенс, только со звериной головой. Что это меняет? Снижает интеллект, увеличивает силу? Так или иначе, расхаживать с головой тигра мне не улыбается.
Остановился перед дверью с изображением человека. Обыкновенное, не запоминающееся лицо. Не могут же все, кто попадает в Мегалон и выбирает эту расу, быть одинаковыми. И как тогда выбирать персонажа? Допустим, виртмир считывает воспоминание о собственной внешности и использует его… Кстати, а как я сам-то сейчас выгляжу?
Я обомлел – осознал вдруг, что не выгляжу никак. У меня не было тела! Офигеть! Почему только сейчас это понял? И ведь не летаю по пещере – полное ощущение, что хожу. Но нет ни рук, ни ног, ничего… Наверное, получу тело, когда пройду сквозь одну из дверей?
Так что, получается, быть мне человеком? Оригинальный выбор, однако… Жаль вообще-то, беловолосый верзила меня заинтересовал. Да и гном неплохой, в целом, чувак.
Нет, все-таки – человек.
С этой мыслью я взялся за торчащую из двери железную ручку, и изображение человека на металле засияло. Потянул – дверь стала открываться. Позади громче затрещал шар света.
Бестелесной тенью я скользнул вперед.
БАММ! – где-то рядом зазвучал гонг. И тут я вспомнил совет Умника. Голос его отчетливо прозвучал в голове, как тогда, в буфере капсулы: «В этот мир не вложены миллионы часов человеко-теста, в нем могут быть баги и дыры. Недокументированные особенности, возникшие сами собой. Действуй нестандартно, рви шаблоны. В последний момент неожиданно меняй решения. В Х-Мире эта тактика может дать интересный результат…»
Уже почти войдя в проем, я рывком подался назад, спиной толкая дверь, которая сама собой стала закрываться.
Пространство наполнилось тяжелым гулом и задрожало. Почему-то закружилась голова, начало тошнить. Пол качнулся под ногами. С трудом преодолев сопротивление двери, я вывалился обратно в пещеру. Дверь захлопнулась сама собой, силуэт человека на ней замерцал и погас.
А я приобрел тело… частично. Теперь были видны ноги, торс, руки – но будто отлитые из стекла, полупрозрачные.
Шар света мигал, полыхая искрами, гудел все громче. Пещера дрожала. Такое ощущение, будто надвигается камнепад. Может, никто раньше так не делал, никому ушлый хакер-айтишник не давал советы рвать шаблоны в последний момент? Гул нарастал – как бы меня тут не завалило. Я прыгнул к двери с беловолосым верзилой (его изображение вспыхнуло), схватившись за ручку, потянул – дверь поддалась с трудом, тяжелее, чем первая. Раскрыв ее, шагнул в проем и сразу подался назад.
Едва снова очутился в пещере, гул опять резко усилился. Во второй раз ударил незримый гонг. Шар света, клокоча и булькая, пульсировал как сумасшедший. Вся пещера вибрировала, со свода посыпались камни. Обнаружив, что тело обрело еще большую плотность и теперь будто отлито из матового стекла, я бросился к двери с гномом. Рванул ее. БАММ!!! – гонг оглушил. Вперед протянулась моя дрожащая тень, а сзади полыхнуло, будто там что-то взорвалось. Как бы вся игра вразнос не пошла! Изображение гнома вспыхнуло, ослепило. Зажмурившись, я обеими руками раскрыл дверь и нырнул в проем.
Вспышка. Тьма. Громкий хлопок. Тугой поток воздуха бьет в лицо. Тишина. Медленно разгорающийся свет…
Я стоял в коротком туннеле. Впереди был проем, сзади – сплошная каменная стена, на которой медленно угасал силуэт гнома. Вот очерчивающие его линии потухли совсем… Всё, сплошной камень, ничто не говорит о том, что я недавно отсюда появился.
Кстати, «я» – это кто? И что за лепесток возник слева внизу в поле зрения, похожий на закладку игрового меню? Мысленно потянул за него – с тихим шелестом (прозвучавшим, как показалось, в моей голове, а не в окружающем пространстве) выдвинулся виртуальный прямоугольник с изображением. Сбоку от него были пустые слоты под одежду, оружие и предметы. Ага, так вот как я теперь выгляжу! Очень смуглый человек. Белые волосы. Смуглый блондин – ничего себе контраст. В толпе трудно будет затеряться, а жаль. На блондине были широкие штаны чуть ниже колен, с обтрепанным рваным низом и веревкой вместо пояса, легкие кожаные сандалии и жакет без пуговиц.
Фон и рамка нейтрально-серые. Рамка с незнакомыми значками вверху расширяется… а потом в мозгу будто что-то сдвинулось, и они обрели смысл. Во всяком случае, часть из них.
Имя: Бур. Раса: %;##&%$?*
Вот это баг! Выходит, в Мегалоне нельзя создавать мультирасы? Или можно, но фича до конца не допилена? Или все тут допилено и доделано, мир гибкий и способен перестраиваться в зависимости от «рвущих шаблоны» действий отдельных игроков? Просто невозможно поменять мгновенно все аспекты, связанные с такими поступками, и концентрическая волна изменений как бы катится от них по виртуальному пространству, трансформируя его… Брр, ну и картина! Я потряс головой. Будем разбираться по мере поступления новой информации. Интересно еще и то, что игра удивительным образом выдала мне знакомый ник. Хотя я, возможно, предпочел бы назваться иначе.
Оглядел себя. На мне были точно такие же штаны с веревкой-поясом, сандалии, жакет. Мысленно потянулся к одежде в меню…
По очереди начали всплывать подсказки:
Рваные шаровары нищего. Класс: обычные. Прочность: 4/9. Внешний вид: –1. Защита: +1.
Грязный жакет бедняка. Класс: обычный. Прочность: 7/11. Внешний вид: +1. Защита: +2.
Стоптанные сандалии бродяги. Класс: обычные. Прочность: 5/11. Внешний вид: +1. Защита: +2.
Любопытно. А если… Я скинул жакет. Раз! – и он исчез с моего виртуального изображения, возникнув в одном из слотов сбоку. Надел жакет – из слота он переместился обратно.
В верхней части меню виднелись еще четыре закладки:
Магия.
Бой.
Ремесла.
Особые умения.
Мысленный клик на каждую открывал пустую страницу. Закрыв меню, я оглядел себя.
Руки-ноги – обычные, человеческие. Или гномьи? Да нет, он был шире в кости. А беловолосый тип – уже. То есть они друг друга скомпенсировали? Хорошо, а рост… Трудно сказать, кажется, тоже средний. Беловолосый был каланчой, гном – понятно, мелкий. Ощупал лицо… нет, без зеркала не понять, какое оно. Ладно, потом увидим, что получилось.
Оттянул штаны на поясе, заглянул. Да ты мужик, Бур! Половая принадлежность не оставляет сомнений. Волосы в причинном месте, кстати, белые. Не такие светло-серебристые, как у верзилы, но гораздо светлее, чем по жизни у меня. Гном на двери щеголял кучерявой цыганской шевелюрой, черной как смоль. Опять взаимная компенсация? Кисти обычные, но у ногтей едва заметный янтарный отлив. На груди волосы не растут. И кожа смуглая. Эх, зеркало бы!
Пора двигаться дальше.
Пройдя каменный коридор, снова очутился в пещере, точной копии предыдущей. Только вместо дверей здесь были два портала в стене над полом, круговороты света и тьмы.
Это что значит? Подошел к ним поближе, хмурясь. Выбор между добром и злом? Типа, шагнешь в тьму – и ты темный, в свет – наоборот…
Я задумался, потирая подбородок (кстати, совсем без щетины, гладкий, как у младенца). Был соблазн сразу войти в Портал Тьмы. В конце концов, я не социальный работник, не сотрудник хосписа и не активист Армии Спасения. Ёлки, да я вор! Вор-аферист. Но… полная тьма? Как-то это чересчур. Ну, просто потому, что на планете есть куча занятий гораздо более темных, чем мое. Маньяк-педофил. Наемный убийца, подпольный торговец человеческими органами. Проповедник свидетелей Иеговы в аккуратном костюме с биркой на лацкане. Политик опять же. Ведь не стал я никем из них, а? Значит, не совсем уж пропащий.
К тому же, какое мое любимое время суток? Не ночь и не день, а сумерки. Вечер незадолго до наступления ночи или раннее-раннее утро. Время бледных теней, время, когда лучше всего думается. Я люблю тени. Так почему должен выбирать абсолют, светлый или темный?
Не проделать ли тот же фокус?..
Вот только тут порталы, не двери. В такой шагнешь – он затянет, мгновенно перебросит дальше, в следующий коридор или пещеру. Что же делать?
Я прикинул расстояние между двумя кругами, в которых бесшумно вращались потоки ярко-белого света и густой, непроницаемой тьмы. Вот как поступлю… Нагнувшись вправо, вытянул руку – и погрузил ее в Портал Света. И одновременно левой ногой шагнул, насколько это было возможно в таком положении, в Портал Тьмы.
БАММ! Пещера затряслась. Порталы вспыхнули, потянули меня. Тело рвануло в две стороны, на миг я ощутил себя железной песчинкой между двумя магнитами. Тьма победила и затянула меня, вырвав сияющую светом руку из второго портала.
Я снова стоял в начале короткого коридора с проемом на другом конце, и позади меня в каменной стене быстро угасал черный круг.
Оглядел себя. Никаких изменений. А вот закладка меню мигает… Мысленно потянул за нее – снова выехало мое изображение. Цвет фона и рамки поменялся, они стали пятнистыми. Ах ты ж! То есть прошел бы я через портал Тьмы – почернели бы, через светлый – побелели, так выходит? Порталы определяют как бы общую направленность персонажа, какие дела, хорошие или плохие, ему лучше будут даваться. А я не светлый и не темный – пятнистый, хотя темного больше. Одобряю! Пятнистость – лучший камуфляж!
Окей, двигаемся дальше.
Впереди была очередная пещера с шаром света под сводом. Но теперь ни дверей, ни порталов – обычные проемы, прямоугольные дыры в стене. Четыре дыры.
В одной горел огонь. Кажется, по полу там шла борозда, куда было налито что-то горючее. Оно ярко пылало, языки пламени облизывали верхний край. Даже на расстоянии ощущался жар.
В другом проеме шел дождь: отверстие высотой в человеческий рост перекрывала шелестящая стена воды.
В третьем была насыпана гора рыхлого жирного чернозема высотой почти до пояса. Никак не перешагнешь – если хочешь туда, прямо по нему надо пройти.
Четвертый проем был пуст. Сквозь него виднелся короткий каменный коридор.
Я почесал лоб. Понятно: стихии. Огонь, вода, земля, воздух… В отличие от тьмы и света, с ними все менее очевидно. Что, например, означает земля? Твердь. Был бы я гномом, наверное, стоило бы шагнуть туда. Но я человек. Хотя во мне есть частица гнома. Или нет? Сумел я создать мультирасового персонажа своими манипуляциями или не сумел? Судя по меню – что-то такое у меня получилось, хотя результат не очень ясен.
В общем, как и прежде, слишком мало информации. Поэтому я просто прикрыл глаза на несколько секунд, изгнав из головы все мысли, а потом открыл и, не дав себе ни на миг задуматься, шагнул к дыре с огнем.
Жар. Сильный. Да оно ж как настоящее жжется! Я взвыл от боли. Можно одним прыжком преодолеть препятствие… Нет, лучше отступить – быстрее назад!
Я едва не потерял сознание с перепуга, увидев ожоги. Кожа побагровела, в отдельных местах полопалась, на глазах расходясь лиловыми лепестками струпьев, под ними обнажалась багрово-розовая лоснящаяся поверхность… Твою мать, я что, таким и останусь?!! Ничего не соображая от дикой боли, прыгнул в проем с водой, и она ледяной свежестью обдала тело, мгновенно погасив боль.
Зажмурившись, рухнул по другую сторону дыры. Полежал немного и встал. Первым делом оглядел себя – никаких ожогов. Интересно, их вода вылечила или они бы сами собой исчезли?
Опять сзади лишь каменная стена. И снова мигает закладка меню. Потянул, раскрыл «Магию». Там были две квадратные пикты, оранжевая – на ней, кажется, комета, или файерболл, – и голубая, с изображением озера. Пиктограммы почти наложились друг на друга, трудно понять, что там изображено.
Стихии традиционно определяют направленность магии. Хотя черт его знает, как оно в этом мире решено. Может, вода дает таланты во всяких речных и морских профессиях, а если выбрал огонь – быть тебе пожарником, кузнецом или поджигателем. С третьей стороны, стихии могут накладывать отпечаток на все таланты, то есть влиять и на магические, и на обычные способности. Снова упираюсь в недостаток сведений, и раз взять их пока что неоткуда – идем дальше.
Коридор привел в большую пещеру, которая – наконец-то! – отличалась от трех предыдущих. Озарял ее все тот же шар света, но была она овальной, а не круглой.
В ней стояли три стола. Три очень длинных деревянных стола, на которых лежали…
Вещи.
Сразу бросалось в глаза, что разложены они вроде и в беспорядке, но обязательно на большом расстоянии друг от друга. Метра два между каждым предметом, не меньше. Я не сразу понял, зачем это.
В тишине я огляделся. На столах было много чего. Вот, например, нагрудник – шикарный, посверкивающий крутейшей драгоценной инкрустацией. Дальше корона из золота и серебра. Железное кольцо. Изящный бархатистый плащ. Стрела с клочком шерсти, прилипшим к окровавленному наконечнику, на вид очень дорогие сафьяновые сапоги, веточка клевера, большой слиток золота, кусок холстины, обрывок веревки, кожаная лента, свернутый пергамент, ключ, аккуратно срезанное мохнатое ухо, кинжал с узким клинком, пахнущий яблочным уксусом бутылек без пробки, длинная швейная игла, раскрытый ларец с драгоценными камнями, косточка, молоток, статуэтка обнаженной девушки, массивное золотое ожерелье, кусок жареного мяса на тарелке, расшитый серебряными нитями кафтан, меховая куртка тонкой отделки… Столы посверкивали, искрились, переливались. Между дорогими шикарными вещами будто прятались простые и незаметные, скромные, их было меньше.
На железной двери в другом конце пещеры изображался шар, в котором легко опознавался Сард, таинственный символ Х-Мира.
Не значит ли это, что пещера последняя и дверь ведет во внешнее пространство?
Заложив большие пальцы за подпоясывающую штаны веревку, я не спеша обошел столы. Все эти предметы, что они означают… Умения? Бонусы? Будущие склонности и таланты моего персонажа? И какое количество позволено взять?
Глаза разбегались – сколько всего! Меха, драгоценности, шелка, золото… Странно, но взгляд сам собой возвращался к кинжалу. Как магнитом тянуло. Хотя тот был ничем не примечательным, обычное холодное оружие, без драгоценностей в рукояти. Ничего лишнего, зато лезвие остро заточено. Что-то в кинжале было такое, из-за чего хотелось взять его. Но почему он, почему, к примеру, не тот меч? Стоит раз в сто дороже. В тысячу! Один крупный рубин в гарде – как сотня таких кинжалов…
С другой стороны, зачем противиться своим желаниям?
Я поднял кинжал, крепко сжал в руке. БАММ! – ударил гонг. Сбоку вспыхнуло, взгляд метнулся туда – засветилась «луна» на двери. Разгорелась на пару секунд и погасла. Переведя взгляд обратно, едва не вскрикнул. Кинжал стал прозрачным и вдруг взорвался облаком крошечных кубиков – сгустков белого света. Словно опилки к магниту, они устремились к моей руке и втянулись в нее. Я потряс кистью, оглядел ладонь, запястье. Никаких последствий – составляющие элементы кинжала растворились в теле.
Раскрыл меню. На вкладке «Бой» появилась пикта с клинком, под ней было написано:
Владение различными видами легкого оружия:
Ученик.
+15
На вкладке «Ремесла»:
Профессии и умения, связанные с металлом:
Подмастерье.
+10
На вкладке «Магия» ничего не изменилось, «Особые умения» остались пусты. И все? Как-то я большего ожидал… Кстати, а где уровни? Почему их не видно в меню? Сосредоточено перелистал вкладки, размышляя. Может, здесь вообще уровней нет? Ты что-то делаешь в этом мире, как-то решаешь вопросы, юзаешь определенные предметы – и получаешь очки к умениям и талантам того направления, в котором движешься? Силу, ловкость, интеллект и прочее тоже, судя по всему, распределить нельзя.
Ладно, продолжим. Какое количество предметов можно взять, неизвестно, но пока из пещеры меня не выставляют, будем пробовать. Железное кольцо, бечева, рогатый шлем, серебряный кубок… золотой слиток. Почему бы и нет? В конце концов, золото – всегда хорошо. Я потянулся к слитку, но в последний момент передумал. Прошел немного дальше – и рука будто сама собой схватила широкую кожаную ленту. Да что ж такое, зачем мне этот обрывок! Инстинкты, что ли, сработали? Не тащить блестящее, как ворона, а взять нечто более практичное. Хотя что такого практичного в лоскуте кожи? Попытался бросить его, но лента уже распалась на кубики света, и те влетели в мою ладонь.
Ударил гонг, Сард на двери снова вспыхнул и погас. Уверен, что девяносто процентов прошедших через эту пещеру взяли бы не кожу, а, к примеру, вон тот золотой кубок, посверкивающий каменьями. Или слиток золота. Очень уж они заманчиво блестят… И что мне дала кожа?
Владение различными видами метательного оружия:
Ученик.
+10
Какое еще метательное оружие, почему… Ага, так это праща была! Всё понял, не дурак. А с ремеслами у нас что?
Там появилось ожидаемое:
Профессии и умения, связанные с кожей:
Подмастерье.
+15
Увы, вкладка «Особых умений» по-прежнему огорчала пустотой, да и в «Магии» ничего не менялось.
Кажется, выбранный предмет дает некий первоначальный толчок, но ведь это не значит, что я позже не смогу начать изучать что-то другое? А может, взять золотой слиток третьим? Чистое золото, никаких украшений… Почему-то было чувство, что больше мне ничего трогать не позволят. Три вещи – и все. Кстати, теперь стало понятно, почему вещи лежат на таком расстоянии: чтобы нельзя было схватить их сразу двумя руками. Довольно тривиальная мысль, уверен, что она приходила в голову многим.
Проблема в том, что больше мне ничего брать не хочется. Даже золотой слиток не очень-то прельщает. Я медленно обошел столы. Ни одна вещь не звала к себе, как звали кинжал и праща. Вот не греют – и все тут! Наоборот, все вызывали какую-то скуку. Даже вот этот браслет, усеянный самоцветами. Даже тяжелая корона.
Миновав конец стола и оказавшись спиной к двери, я заметил что-то под ногами. Едва не наступив на это, присел.
С каменного пола на меня смотрел глаз. Склизкий влажный шарик со зрачком и торчащим с другой стороны липким жгутиком. Зрачок почти целиком скрывало желтоватое бельмо, крайне мерзкое с виду. Глаз СМОТРЕЛ. Пялился с пола – прямо на меня. Я поежился. Перевел взгляд на край стола – там виднелся темный потек. Кажется, глаз лежал на самом краю и просто соскользнул… почему? Это такая хитрая задумка или он упал, когда пещера задрожала из-за моих предыдущих действий?
Глаз смотрел на меня, а я смотрел на него. И понимал, что должен его взять. Хотя при мысли о том, что эта слизистая мягкая гадость впитается в мою руку, пусть даже виртуальную, к горлу подступал комок. Интересно, много через пещеру прошло таких… не брезгливых, которые тоже заметили глаз и решились его схватить? Сидя на корточках, медленно протянул к нему руку…
А потом в голову пришла новая мысль, и я вскочил, окидывая взглядом стол. Ближе всего лежали счеты – на них, кстати, тоже раньше не обратил внимания. Небольшая, изящная вещица. Черная. Костяшками служили гладкие золотые кружки, похожие на монеты. Годится!
Я вытащил из штанов веревку, сделал петлю на конце, примерился – и накинул на счеты. И потянул на себя, стаскивая к краю стола.
Одновременно присел. Теперь главное сделать все вовремя. Счеты свалились на меня, ударили по плечу, и в тот же миг пальцы сомкнулись на бельмастом глазе.
БАММ! БАМММ!! БАМММММ!!!
Гонг оглушил. Счеты стали прозрачными и распались невесомыми световыми кубиками. Под пальцами что-то шевельнулось – глаз будто моргнул, хотя этого точно не могло быть, он же без века. Я уставился на сжатый кулак. Глазное яблоко в нем шевелилось и дергалось. Между пальцами засочилась мерзкая желтоватая слизь. Почему он не распадается?! Я выпрямился, подхватив с пола веревку и едва не упал, когда пещера дрогнула.
Пространство смазалось, зазвенел ползущий к краю стола кубок. Бах! Золотой слиток свалился на пол. Дальний стол заскрипел, кренясь.
Сард на двери вспыхнул, как сверхновая. Я разжал пальцы – глаз пропал.
Замигали вкладки меню, но мне было не до того. Пол вибрировал все сильнее, упавшая со свода булыга врезалась в край одного стола, ножки подломились, и он опрокинулся. Так, пора валить. Или, может, еще что-то успею взять?..
Вдруг невидимая сила толкнула меня к двери. Будто прозрачная стена сдвинулась, оттесняя от стола. Подошвы сандалий заскользили по полу, я попятился, придерживая спадающие штаны, развернулся и пошел сам, на ходу подпоясываясь. Сзади грохотало, сыпались камни. Дверь передо мной начала открываться, движение незримой стены ускорилось, меня подтолкнуло в спину – и выпихнуло наружу.
Сделав еще несколько шагов, повернулся. Из песка торчала остроконечная желтая скала без всяких проемов, дальше по сторонам били гейзеры. Скала дрожала, от нее шел приглушенный грохот.
С неба сорвался сноп разноцветных молний, они ударили в вершину. Скала задрожала сильнее, посыпались камни. Ого, серьезно я их раскочегарил! Над скалой взвился смерч, он все вытягивался, расширяясь, достиг неба, налился темнотой, потом опал и исчез. Скала больше не дрожала, камни не сыпались, гул стих. Что бы ни произошло в скрытом нутре виртмира, локальный катаклизм закончился. Мир впитал меня в себя.
Я попятился, оглянулся. Скала стояла на границе, где горячий песок пустыни смешивался с землей. Поначалу сухая, каменистая и в трещинах, мертвая, она с каждым метром становилась все более живой, метрах в пятистах от меня на ней начинала расти трава, а дальше…
Дальше лежал Х-Мир.
Снова ударил гонг, грохот волной покатился во все стороны. Ярко вспыхнув, передо мной развернулось первое за все время игровое окно:
ТЫ ВСТУПИЛ В МЕГАЛОН
ПОЛЯ БЕСКОНЕЧНОСТИ ЖДУТ ТЕБЯ
Глава 4
Закладки меню мигали, будто звали открыть их, но я решил заглянуть туда позже. Итак, Пограничье. В пустыню, как мне сказали, никто не ходит, там смерть. А вот в другую сторону…
– Бур, это Кареглаз. Ответь!
Голос в голове прозвучал неожиданно. И тут же в поле зрения замерцала полупрозрачная клавиатура.
– Бур, выйди на связь. Мы видим изменения в твоих биоритмах. Ты покинул Пещеры. Если…
Тут меня окатило болью – будто кипятком плеснули. Я застонал, зашатался. Умник говорил, что создаст цепочку сигналов, которые сымитируют мою смерть, это будет сопровождаться неприятными ощущениями… Кажется, началось.
Перехватило дыхание. Упав на колени, я сдавил горло.
– Бур, мы фиксируем… Что с тобой?! – загрохотало в голове. – Ответь!
Боль усилилась. Неприятные ощущения?! Да это, вашу мать, пытки!!! Каждая клеточка тела разрывалась от невыносимой боли. Я упал набок, загребая песок руками. Зрение помутилось. На миг боль достигла пика – а потом исчезла, стихла мгновенно, не оставив и следа. Прислушиваясь к ощущениям, я снова встал на колени, потом выпрямился. Полковник бушевал, ругался, кричал, замолкал ненадолго и снова начинал голосить. Виртуальная клавиатура разгоралась и гасла.
Всё, для Агентства я умер? Ушел на респ в неведомые дали, теперь они не смогут настроить визуальный поток и видеть моими глазами? Надеюсь, Умник не обманул, пойму это по репликам полковника. И еще очень надеюсь, что мое тело не отключат и не вытащат из капсулы. Хотя эта угроза все равно будет довлеть. Ситуация изменится, только если совершить Переход, окончательный разрыв сознания и тела. Который, по уверению Умника, возможен, если добраться до Сарда.
Психологически я давно был готов к окончательному переходу в Вирт. В нем и так протекала большая – и самая интересная! – часть моей жизни. Уже несколько лет я воспринимал возвращение в реал как докучливую обязанность.
Так, разберемся с меню. В основной закладке, где было мое изображение, ничего не поменялось… Нет, стоп, стоп! А это? На лице у нарисованного меня появились два значка: на лбу – овал с темным кружком, а выше, в районе темени, вопросительный знак. Овал похож на этакий третий глаз, как лепят индусы к изображениям всяких Шив. Я с некоторой опаской потрогал свой лоб, но никакого глаза не обнаружил. А вопросительный знак что означает? Непонятно.
Стал проверять остальные вкладки.
Магия
(слипшиеся пикты огня-воды, и больше ничего)
Бой
Владение различными видами легкого оружия:
Ученик.
+15
Владение различными видами метательного оружия:
Ученик.
+10
Ремесла
Профессии и умения, связанные с металлом:
Подмастерье.
+10
Профессии и умения, связанные с кожей:
Подмастерье.
+15
Торговля:
Юный купец.
+30
Особые умения:
Темное зрение
Суперсчет
В последней закладке появились семь разделенных тонкими линиями столбцов, «шапки» первых двух занимали непонятные «темное зрение» с «суперсчетом». А не соответствуют ли они оку во лбу и вопросительному знаку на моем изображении? То есть взятые со стола черные счеты дали +30 к торговле, ранг юного купца и суперсчет, а бельмастый глаз – темное зрение. Судя по количеству столбцов в закладке, один персонаж может получить не больше семи особых умений, и я на старте стал обладателем двух. Ну, отлично. Только вот пояснений по-прежнему никаких. Пока ясно только, что умения можно апгрейдить, при этом столбцы будут заполняться, то есть под «шапками» появятся надписи, соответствующие апам.
А вот с магией тускло. Либо слипшиеся пикты огня и воды заблокировали мне всю магию, то есть что-то сломалось, и никакие заклинания мне больше вообще не светят. Либо просто не свезло, не те предметы брал со столов. С особыми умениями подфартило, с магией – нет, но все впереди. Бывает. Круговорот удачи в природе.
Закрыл меню и лишь тогда обратил внимание на две светящиеся колбы, возникшие в поле зрения внизу справа. Одна была заполнена ярко-зеленым, вторая – бледно-синим. Так… шкалы жизни и маны? Похоже на то. Небольшие, однако, колбы, хотя зеленая – повместительнее. Я здоровячок, а вот с маной похуже.
В ярко-голубом небе плыли облака. Я приставил ладонь козырьком ко лбу. Поля бесконечности, да? Вот ты какой, Мегалон. Огромный луг тянулся вдаль, трава ходила волнами на ветру. Правее начинался лес, слева на горизонте торчала одинокая гора, у основания ее было темно-желтое нагромождение. Там находится «мегалонский вариант» города под названием Зап, где убили Хитрого Гримли. Далековато туда идти. Кстати, что у нас с едой и водой? Умник и Кареглаз их не упомянули, но не могут же они здесь отсутствовать как класс, да и кусок жареного мяса лежал на столе в последней пещере. Хотя в капсуле мое тело кормят внутривенно, но чисто психологически я нуждаюсь и в жратве, и в питье. Впрочем, пока что ни пить, ни есть не хочется, так что отложим этот вопрос.
Больше делать тут нечего, надо идти к горе. Я сделал несколько шагов, оглянулся. Пустыня, на границе которой стояла желтая скала, дышала жаром. Гейзеры хлюпали и клокотали. В реале невозможен такой резкий переход, а здесь запросто: вот тебе песок со зноем, и рядом – сочная луговая зелень и прохладный ветер.
А почему, собственно, нельзя идти в пустыню? Это что, правило такое, закон природы, Великий Игровой Канон: шагнул за прочерченную кем-то линию – и хитпоинты отбросил? Нет, все дело в гейзерах, их сюда для того и понаставили, чтоб обозначить границу мира, чтоб гасить непослушных игроков. Я вспомнил, как прошел сквозь стену огня, потом сквозь нее же бросился обратно, потом нырнул в воду… Гейзеры – дети огня и воды. Две слипшиеся пикты в закладке «Магия» вряд ли сделали меня невосприимчивым к этим видам воздействий, но совсем не факт, что следует сразу же идти к горе. Послушные мальчики живут дольше, а непослушные – веселее. Но если быть непослушным и умным, то можно прожить долго и весело. Короче, вдруг в пустыне есть что-то интересное?
Обогнув скалу, прошел между крайними гейзерами. Неугомонный полковник Кареглаз еще трижды заговаривал со мной, то грозно, то просительно. Я не отвечал, хотя клавиатура каждый раз начинала мерцать в поле зрения и пропадала лишь через несколько секунд после того, как он замолкал.
С каждым шагом становилось жарче, спина взмокла от пота, капли стекали по лбу и висли на носу. Горячий воздух обжигал легкие, затруднял дыхание. Густые струи пара били из пузырящихся луж.
Когда миновал несколько гейзеров, впереди открылось озерцо, серая вода в нем вспухала пузырями, те лопались, пыхая жаром. В такое вступишь – и сваришься.
Увязая в горячем песке, я направился вдоль озера. Стопы начало жечь, горло тоже. Гиблое дело затеял, ничего здесь нет интересного, надо возвращаться. Пар, песок, кипяток, и так десятки, тысячи километров – повторяются одинаковые участки, а потом на пути возникает прозрачная стена.
Обойдя озеро, прошел еще немного вглубь пустыни и остановился. Вытер ладонью пот со лба, отряхнул, пошел дальше. Ух, дышать почти нечем! Эта пустыня может и бесконечно тянуться… Надо возвращаться, пока не потерял направление. Оглянулся на ходу – желтой скалы уже не видно.
Так что, ненадолго хватило моего непослушания? Или таинственных создателей этого мира интересовало, сколько игроков, сцепив зубы и сипло дыша, потащатся через обжигающий зной, когда за спиной зеленые луга, горы, леса, реки, синее небо и облака? Тут-то неба вон почти и не видно, сплошной пар.
Мигнула и начала медленно уменьшаться зеленая колба-шкала. Ну вот, уже жизнь на убыль пошла. Нет, точно, надо назад… Стоп! Что там темнеет впереди слева? Какое-то пятно проглядывает сквозь пар. Зеленая шкала уменьшилась процентов на двадцать. Надо валить, но ведь там точно что-то есть. Я начал огибать особо мощный, вулканом клокочущий гейзер, понял, что дальше большая кипящая лужа, которую еще неизвестно сколько обходить, и пошел в другую сторону. Лицо словно залепило горячей мокрой марлей, дышал я с присвистом, грудь тяжело вздымалась. Жакет и шаровары отяжелели от влаги. Когда миновал гейзер, жизнь уменьшилась уже на четверть.
За ним открылся… наверное, это можно назвать поляной. Песчаной поляной в окружении белых деревьев-гейзеров. Посреди нее стоял высокий гладкий камень с плоской верхушкой, вокруг серела ограда из воткнутых в песок кривых реберных костей.
Каждый вдох так обжигал ноздри, что я стал дышать ртом, прижав к нему ладони. Это не очень-то помогало, но создавало иллюзию защиты. Добрел до камня, и когда переступил через костяную ограду, увидел на нем крошечную свирель.
Она была размером с мизинец, имела четыре круглые дырочки, и на одном конце – тонкий крючок. Лежала дудка возле раскрашенного белым барельефа, изображающего ящерицу с головой девушки. Глаза змеиные, с вертикальными зрачками, во рту острые зубы, отчего лицо, сочетавшее человеческие и рептилоидные черты, выглядело странно и пугающе.
Ящерица восседала на изогнутых в виде трона языках пламени. В одной руке она сжимала решетчатый шар, а в другой была дудка. Длиннее той, что лежала на камне возле барельефа, но тоже с крючком на конце.
Алтарь, решил я. Это алтарь, а дудочка – приношение богине-ящерице.
К этому времени шкала жизни показывала примерно пятьдесят процентов. Пот катился градом, ступни горели. Когда я взял дудку, гейзеры вокруг выстрелили шипящими клубами пара. Удушающий жар заволок площадку с алтарем. Кашляя, развернулся и бросился назад. Колба-шкала замигала, наливаясь оранжевым. Главное – не упасть, потому что встать уже не смогу!
В клокочущих паровых столбах, мимо которых я бежал, проступили силуэты то ли вставших на задние лапы ящериц, то ли хвостатых человечков. Протягивая ко мне руки, они извивались в танце и пронзительно шипели… Или это шипела вода, вырывающаяся из песка вместе с паром?
У самого края пустыни я все же упал, и дудка вылетел из руки. Обожженные глаза слезились. Я задыхался. Пошарил в песке, нащупав свою добычу, схватил и на четвереньках пополз дальше. Еще пара метров – и мир преобразился. Жара резко спала, синее небо проступило над головой. Я встал, шатаясь, сделал несколько шагов, поглядел по сторонам. Желтая скала маячила довольно далеко слева. Приличный крюк, оказывается, сделал. Подволакивая ноги, добрел до края луга и повалился в траву. Полежал, отдыхая, перевернулся на спину. В небе описывала круги, ритмично взмахивая крыльями, большая птица. Довольно долго я бездумно наблюдал за ней, лишь иногда скашивая глаза на шкалу жизни. Она снова позеленела и начала медленно расти.
Я резко сел, приглядываясь к птице. Какая-то она странная. Эти крылья… Дракон? Огромная летучая мышь? Кажется, оно вообще не живое! Летательный аппарат вроде тех, что мастерили неудачливые изобретатели на заре эры самолетов. Вон, позади едва различимый сероватый след выхлопа… Дизель? Положив дудочку на колени, кулаками потер глаза и снова уставился на эту штуку. Взмахивающая крыльями машина перестала кружить надо мной и полетела прочь от границы пустыни.
Некоторое время я провожал ее взглядом, затем пожал плечами и взял свирель.
Она была костяной. И полой – отверстия с обоих концов, в одно можно дуть, с другой торчит тонкий плоский крючок, похожий на акулий плавник. И четыре круглые дырочки в ряд.
И трещина. Она шла по всей длине, соединяя дырочки. Так эта штука сломана?
Я поднес дудку ко рту и дунул. Получился неубедительный клекот. М-да, стоило из-за этого в пустыне потеть? Поднявшись, снова попытался, набрав в грудь побольше воздуха.
Над травой неподалеку начало формироваться продолговатое облако, в котором потрескивали оранжевые искры. Я поперхнулся, дудка засипела. Облако на миг обрело более четкие очертания, показалось даже, что они мне знакомы, но тут оно растаяло. Искры еще секунду поблескивали в пустом воздухе, затем погасли. Я опять стал дуть, но безрезультатно. Как ни сипел в свирель, как ни булькал, ничего не происходило. Надо ее починить. Провел по гладкой поверхности ногтем. Наверное, все дело в этой трещине.
Кстати, что там у нас с меню…
Особые умения:
Темное зрение. Суперсчет: $%^*&$##@#
О-па, кое-что новое! Зуб даю: все дело в трещине на свистке. Если найду на просторах Мегалона мастера, способного починить свирель, получу крайне любопытное умение.
Вытащив из веревки в штанах несколько волокон, я сплел шнурок, продел в отверстия, завязал и накинул на шею. Теперь дудочка висела на груди, как свисток.
Жизнь за это время успела восстановиться. Голода я по-прежнему не чувствовал, хотя пить уже хотелось. Трава на лугу выглядела свежей, сочной… Наверняка впереди найдется ручеек или даже речушка. Все, в путь. Я кинул последний взгляд на стену гейзеров, на маячившую в отдалении желтую скалу – и пошел.
* * *
Обойдя высокие заросли, остановился: передо мной был орк. Да не простой, черный. Стоит под засохшим деревом, склонив голову на грудь, и не шевелится. Всклокоченные жирные волосы, руки свободно свешиваются вдоль боков. Лицо и запястья – черные.
Орк-негр? Гм…
Приглядевшись, осторожно шагнул вперед. Да он жив ли вообще? Понадобилось приблизиться еще на несколько шагов, чтобы понять: мертв. И пригвожден к дереву.
Вокруг ничего подозрительного. Луг, деревья, островки зарослей высокой травы. Облака в синем небе, далеко впереди – странная одинокая гора. И формой странная (верхушка – как смятый окурок), и цветом (желто-коричневая, словно глинистая почва), но сейчас не в горе дело.
За последние метров сто земля стала мягче, появились лужицы, я вроде приближался к болоту. А вон и осока впереди качается…
Убедившись, что ничего подозрительного в округе нет, подошел к орку. И правда – чернокожий. Но черты лица не негроидного типа, скорее, монгольского. Босой, меховые штаны, меховая куртка (воняет козлятиной), оружия не видно, только из груди торчит деревянная рукоять. Я ухватился за нее, дернул и попятился, когда орк мягко повалился в траву.
В руках у меня оказался неширокий тесак, не очень-то острый с виду. Перехватил его из руки в руку, взмахнул, крутанул… Распадаться на составные элементы и врастать в тело не собирается. Ну, значит, первое мое оружие в этом мире. Проверим-ка меню…
В руке моего изображения появился клинок, при фокусировке на нем всплывало пояснение:
Простой тесак бойца. Класс: обычный.
Одноручное, режущее, рубящее. Урон: 5–7, при внезапной атаке: 20. Прочность: 12/15.
Ладно, орка убили этим тесаком, но неужели он сам был безоружный? Поглядев в траве, я нашел неподалеку короткую дубинку с торчащим из навершия острым крюком.
Дубинка орка-стража. Класс: обычная.
Одноручное, дробящее. Урон: 9—11. Прочность: 17/20.
Страж? Что же этот малый сторожил?
Осторожно, чтоб не пораниться и не порезать крюком веревку, я сунул дубинку за пояс. Как только отпустил рукоятку – раз! – изображение дубинки переместилось в один из слотов. Кстати, поле со слотами было разбито на три части. Для одежды, оружия и… чего еще? Амулетов, медальонов, украшений, всяких магических девайсов вроде моего свистка?
Перехватив тесак правой рукой и напоследок еще раз оглядев орка, я направился дальше. Под ногами хлюпало. Впереди зашелестела, затрещала на ветру осока. Вот тут земля притоптана, отчетливо видны наполненные грязной жижей следы. И дальше в зарослях прореха, осока сломана и смята… Опа!
Я подался назад. Передо мной и впрямь было болото. Оно тянулось неширокой полосой влево и вправо, а впереди виднелся другой берег.
На краю поросшего бурой травой островка лежали двое. Мужчина, чьи ноги погрузились в болотную жижу, и рядом, лицом вверх, черный орк. Из груди его вертикально, будто крест на могиле, торчал меч с длинной перекладиной. Между телами на земле валялась черная сумка. Человек с орком с двух сторон протянули к ней руки, словно перед смертью очень хотели схватить ее.
У мужчины половина головы была обожжена, волосы обгорели, кожа обуглилась. Я потер лоб, соображая. Вдруг зрение помутилось, и будто порывом ветра в мозг задуло картину: орк кастует файерволл, мечет его в беглеца, похитившего сумку с ценным содержимым, и обожженный мужчина из последних сил вонзает в грудь нагнавшего его колдуна меч, а потом они падают и умирают.
Картина была черно-белой и под необычным углом зрения, словно я находился у самой поверхности воды. Я моргнул, помотал головой. И только когда видение развеялось, осознал, что на островке есть кто-то еще.
Крупный пятнистый волк. Бурая, в коричневых разводах шкура его цветом почти не отличалась от поверхности островка, в центре которого он неподвижно сидел, поэтому я не сразу заметил зверя. Он застыл, обратив к мертвецам непривычно длинную и узкую морду, поблескивая темными глазами.
Очень осторожно, чтоб не щелкнуть сухой осокой под ногами и не хлюпнуть влажной землей, я присел. Воткнул тесак в землю и еще раз окинул взглядом болото.
Раздалось ржание, и сквозь осоку на том берегу просунулась пегая конская голова. Волк, вскочив, повернулся. И зашипел, как змея. Конь снова заржал и попятился. Из осоки донеслось фырканье, мягкий топот – он рысцой удалялся. Волк снова сел и уставился на тела. Странный какой. Чего он торчит там, почему не жрет их? А если сыт – почему не растерзает тела, не оттащит хотя бы часть к себе в логово? Ведь есть же у него тут где-то логово, должно быть…
Что там говорил Умник в просмотровом зале? Обычных квестов в Х-Мире нет. Появление игроков в различных точках мира включает так называемые игровые события. Причем они не стандартные для всех, а зависят от игрока, его класса, уровня… Насчет уровней он ошибся, насколько я вижу, нет тут понятия уровней. А «игровые события»… Не смотрю ли я сейчас на одно из них? То есть событие-то произошло немного раньше, я вижу его последствие. И должен отреагировать.
О’кей, какие есть варианты?
Во-первых, пройти мимо и вообще не париться. Пусть себе дальше лежат два трупа, сидит волк на островке, бегает на том берегу конь. Пусть другой игрок, пришедший за мной, делает что хочет.
Во-вторых, напасть на волка с дубинкой и тесаком. С разбегу, грозно размахивая оружием, наброситься… Не знаю, не уверен. С одинаковым успехом я могу замесить его, а может и он закусать меня до смерти. Сородичей его поблизости вроде нет, но даже с одним таким зверем я могу не сладить, слишком еще неопытен, да и оружие мое, прямо скажем, не внушает. Вот если бы достать меч, торчащий из орка! С его помощью точно волка завалю.
Так, наклевывается третий вариант: обмануть волка, приманить его, вернее – отманить, чтоб покинул островок, пробраться туда и схватить меч. А дальше уже орудовать им.
Любопытный вариант, лучше первых двух. Меч, отсюда вижу, неплох, да и в сумке наверняка что-то интересное. Надо их добыть, обязательно. Но как заставить волка уйти с островка? Может, швырнуть что-то в осоку, оно упадет, зверь услышит… Ну да – поглядит туда и останется на месте. Вон, сидит неподвижно, трупы созерцает. Философ. Интересно, чего он ждет?
Размышляя, что делать с волком, я склонил голову и задумчиво упер указательный палец в лоб.
Там что-то шевельнулось. Прямо на моем лбу! Или внутри его. Поле зрения сузилось, все стало черно-белым, и вдруг я увидел островок так, будто смотрел на него от поверхности воды.
Орк с человеком мертвы, я двигаюсь к ним. Звуков нет, лишь картинка, по краям ограниченная темной полосой. Выбираюсь из болота на островок, склоняюсь по очереди над телами, толкаю их волосатой лапой с перепонками между пальцев. Убедившись, что оба мертвы, впиваюсь в шею сначала одного, потом второго.
Картинка смазалась, померкла. Я снова видел своими глазами.
Волк неподвижно сидел на том же месте. Сомнений не осталось: только что я видел его лапу. Хотя ступню с перепонками отсюда не разглядеть, по жирной блестящей шерсти она легко опознавалась.
Получается, я видел его глазами то, что недавно случилось на болоте?
«Темное зрение», ну конечно! Это оно! Магическое или экстрасенсорное умение… Благодаря бельмастому глазу я могу подключаться к кому бы то ни было и смотреть его глазами!
Попробуем еще раз. Я уставился на неподвижного волка, сдвинул брови, уперев между ними указательный палец. Несколько секунд ничего не происходило, затем подо лбом зачесалось… И на то, что было перед глазами, наложилась черно-белая картинка: край островка, два тела совсем близко.
Я замер, стараясь сосредоточиться, чтобы мое обычное зрение не отключилось, как в прошлый раз. Хотя картинки частично сливались, было очень круто видеть и своими, и чужими глазами. Надо хорошенько разобраться во всем, изучить свои возможности. Например, узнать, можно ли как-то иначе совместить картинки? Допустим, сузить одну из них… Мысленно я попытался сдвинуть второе изображение, и оно переместилось. Очерченный темной полоской круг уменьшился, заняв примерно треть поля зрения. Собственно, а почему круг? Это жесткая форма интерфейса или динамичная? Попробовал поменять ее, потянув в разных местах, и превратил круг в квадрат, затем в прямоугольник. Переместил влево и вверх.
Класс! Теперь окно напоминало экран телевизора, на котором, просматривая один канал, можно включать другой. Большую часть поля зрения занимало то, что я видел своими глазами, а в углу висел обрамленный темной полоской прямоугольник, куда транслировалось черно-белое «волчье видео».
Я даже вспотел от напряжения, но теперь все смотрелось очень неплохо. Кстати, меню мигает, надо заглянуть. Но когда мысленно потянул за него, трафик от волка прервался, прямоугольник исчез. Во лбу возникла тягучая боль. Ясно, пока что долго поддерживать «темное зрение» нельзя, надо тренироваться, качать дар. Синяя колба, кстати, исчезла – за короткий срок израсходовал всю свою ману.
Во вкладке умений обнаружилась новая запись, теперь страница выглядела так:
Особые умения:
Темное зрение. Суперсчет: $%^*&$##@#
Уровень 1
Значит, первым уровнем умения я овладел. Любопытно, какие дополнительные возможности откроются в дальнейшем? Можно будет подольше оставаться в чужой голове, или подключаться сразу к нескольким, или еще что-то?
И другое интересно – темное зрение применяется только к неписям или позволяет подключаться к зрению игроков? В Мегалоне их должно быть очень мало в сравнении с «местными», то есть неигровыми персонажами. Сюда не так много людей попало. И сразу новый вопрос: а как их узнать? Уже понятно, что интерфейс в игре спартанский, не было всплывающих окон, над волком отсутствовала шкала жизни. Есть только мое меню, да на выходе из желтой скалы меня встретило окно приветствия, и всё.
Но вернемся к волку. Эти его перепонки на лапах, жирная шерсть… Он водоплавающий, как выдра или бобер. И логово у него, наверное, где-то там, в осоке. Волк вынырнул из воды рядом с островком, и когда орк с человеком упали бездыханными, укусил их по очереди за шею. И сел ждать. Чего?
Может у него питание как у паука? Тот вспрыскивает яд в муху, ждет, пока жертва размякнет, потом сосет. Что, если и у волка яд в клыках? И теперь он дожидается, пока человек и орк превратятся в два бурдюка с аппетитным полужидким содержимым?
Я пригляделся в морде волка. Уж очень она узкая, есть ли там клыки вообще? Может, внутри жало прячется? Что, в конце концов, я знаю о местной фауне?
С другого берега донеслось приглушенное ржание, жалобное и потерянное. План действий сложился в голове, и я тихо попятился, чтобы, отойдя подальше, незаметно для зверя пересечь болотистую полосу и воплотить задумку в жизнь.
Идея была проста, как интерфейс «тетриса». В стороне обнаружился длинный островок, по которому я пересек большую часть топкой полосы, потом еще немного попрыгал по кочкам – и готово, вот он, другой берег. Пробравшись сквозь осоку, увидел все тот же луг. Дальше была роща, за ней низина, потом снова луг, вдалеке – гора.
На лугу у осоки стоял конь. Довольно крупный коняга, оседланный. Стоял там и жрал траву, взмахом хвоста отгоняя болотных слепней.
Я пошел к нему, он повернул голову, тихо заржал и отступил. Приблизился еще – он снова отступил, но уже не так далеко.
– Не бойся, приятель! – произнес я негромко, чтоб не донеслось до волка.
Конь еще дважды отходил, тревожно кося на меня карим глазом, но в конце концов позволил взять себя под уздцы. Я похлопал его по шее, потрепал холку. Оглядел седло, подпругу, затем потянул скакуна к осоке, к тому месту, где в ней была прореха, точно такая же, как на другом берегу. Значит, мужчина скакал на этом коне, но у болота спешился, чтоб перейти на другой берег, и тут-то подоспели черные орки? Почему же тогда один пригвожден к дереву чуть в стороне? Выходит, беглец слез с коня немного раньше…
Ладно, неважно. Скакун начал беспокойно дергать головой и фыркать.
– Спокойно, спокойно! – проговорил я, правой рукой удерживая повод, а левой вытаскивая из-за пояса тесак. Дубинка орка лежала в траве рядом. – Сейчас ты немного удивишься. Но на самом деле ты – непись, причем даже непись-зверь, существование твое бессмысленно, мозгов у тебя нет… Просто кусок кода, поэтому мне тебя не жалко, понял?
С этими словами я ударил его тесаком плашмя по заду, сильно и звонко.
Коняга возмущенно заржал, встал на дыбы. Я ударил еще раз, посильнее, он забил в воздухе передними ногами и рванул вперед, взрыв землю, точно резко стартующий с места гоночный болид.
Я все рассчитал: пегая голова коня была направлена точно на островок, который смутно виднелся сквозь осоку. Взлетели брызги, заплескалась вода. Волк вскочил, увидев несущегося прямо на него скакуна, зашипел и бросился в воду.
Лишь чудом тела мертвецов не попали под копыта. Конь пронесся через остров и с треском канул в зарослях на другом берегу. Я уже бежал за ним. Волк исчез из виду – занырнул в болото. Прям дайвер-профи, без всплеска ушел. После прыжка с одной кочки на другую нога поехала на скользкой грязи, и я обрушился в жижу, подняв темный фонтан. Вскочил и заметил голову волка, вынырнувшую из болота сбоку от островка. Шипя, он поплыл. Я рванул вперед, по пояс в жиже, руками разгребая ее перед собой. Мы достигли цели почти одновременно, я лишь на секунду опередил зверя. Вырвал меч из груди орка и, стоя на одном колене, с разворота широко взмахнул клинком.
За ним в воздухе осталась бледная дуга. В тот миг, когда меч прорубил голову прыгнувшего на меня волка, от клинка плеснула серая дымка. Меч напополам разрубил череп, и зверь упал. Тяжело дыша, я вскочил. Источаемая клинком дымка растаяла в воздухе. Я занес клинок над зверем, но опустил – незачем крошить труп. Если башка чуть не на две половинки развалилась, выжить невозможно. Кстати, клыков в пасти таки нет, лишь гибкий длинный язык, смахивающий на розовую змейку, с хитиновой иглой на конце.
Интересно, падает дроп с местных мобов? Есть в этой туше что-то ценное и как его добыть? Может, язык вырезать? Хвост? Голова в такое месиво превратилась, что копаться там нет никакого желания, а вот хвост знатный, особенно если его просушить.
Одним ударом я обрубил волчий хвост, очистил от влажной грязи и привязал к поясу так, чтобы он свободно свисал вдоль левого бедра.
Заглянул в меню. В руке моего изображения появился меч, на поясе – мохнатая метелка.
Заговоренный меч путешественника. Класс: нечастый.
Одноручное, режущее, рубящее. Урон: 25–30. Прочность: 20/25.
Бонус: +10 урона при использовании против теплокровных.
Хвост взрослой болотной волчицы. Класс: обычный.
Простое украшение. Прочность: 10/10. Внешний вид: +3.
Значит, волчица. Теперь загоним в дальний угол сознания брезгливость и займемся языком. Интересный он, жалко оставлять такую добычу. Хотя, может, конечно, это и не добыча, а фигня бессмысленная. Я присел на корточки и понял, что потерял тесак. В болоте утопил, когда упал. Дубинка в траве на берегу лежит, ее-то подберу, а тесаку капец. Жаль, только разживаться добром начал. Пришлось орудовать кончиком меча, что не очень-то удобно, но я справился, хотя в какой-то момент под клинком чвякнуло, и кровь из развороченной волчьей морды тонкой струйкой окропила мне лицо.
Вскоре язык был у меня в руках. Неудобно, что нет никаких подсказок, пока видишь вещь перед собой, но еще не взял ее. Вдруг в местной магической системе существует заклинание типа «скрытая суть», позволяющее видеть сущность вещей? Неплохо бы его освоить, чтобы окошки возникали над предметами до того, как они попали в руки.
Положив волчий язык на ладонь, я выпрямился, разглядывая его. По ощущениям он был не такой противный, как с виду. Холодный, мягкий, совсем легкий. Один конец измазан волчьей кровью, хитиновая игла напоминает иголку от шприца. Острый кончик скошен, там виднеется темная дырочка. В ней дрожит крошечный прозрачный сгусток. Яд.
Осторожно удерживая язык на ладони, я раскрыл меню.
Язык взрослой болотной волчицы. Класс: редкий.
В определенный сезон несет в себе опасный яд циандалин.
И все, больше никаких пояснений? Надо будет проконсультироваться у кого-то: лекаря, хила, спеца по ядам… В Запе такой найдется, наверное. Хвост волчий, значит, обычный – потому что они одинаковые у всех взрослых болотных волков, а вот язык с ядом – редкая штука. Не очень логично, что с одного моба упали два предмета различного класса.
Мечом я отрезал от рубахи мертвого мужчины лоскут, осторожно завернул язык в него, затянул бечевой, которую вытащил из поясной веревки, и пока что положил сверток на землю.
Раздалось ржание, сквозь осоку просунулась пегая голова. Увидев меня, конь фыркнул и попятился. Снова донеслось фырканье, мягкий топот – конь рысцой удалялся. У меня возникло чувство дежавю: все повторялось, только теперь вместо волка на островке сидел я. Интересно, способен ли коняга обучаться? Получив по заднице, во второй раз он меня к себе подпустит или нет?
Решив оставить сумку на потом, как самое вкусное, я оглядел трупы. У орка ничего интересного не нашлось, даже дубинки, видимо, он ее в болоте утопил. А вот у мужчины на поясе был кошель и в нем – один золотой, две серебряные монеты и четыре медяка. На всех монетах с одной стороны изображен Сард. На медной с обратной стороны – покосившаяся башня, смахивающая на Пизанскую, на серебряной – голова в короне, а на золотом… снова Сард.
Когда, ссыпав монеты обратно в кошель, я сунул его в карман, в воздухе мелодично прозвенело. Залез в меню – в уголке появилось изображение монетки, и рядом цифры:
Золото: 1
Серебро: 2
Медь: 4
Ну вот, хорошо. Что там еще у нашего вирт-жмурика имеется?
У него имелся маленький голубой, как и моя колба с маной, хрустальный фиал с горлышком, запечатанным сургучом, и синей, посверкивающей искрами жидкостью внутри. Кстати, мана восполнилась наполовину. Фиал – восстановитель маны? Малый восстановитель, судя по размеру. Выпить, что ли… Нет, повременю, исчезнувшая после использования «темного зрения» мана и так растет.
Я пару раз взмахнул мечом, но сероватого следа за клинком не заметил. Магия «включается» только во время боя? И еще вопрос – наложенный на клинок заговор надо периодически поддерживать дополнительными заклинаниями-заговорами или он будет действовать, пока меч не сломается?
Расстегнув ремень мертвеца, я оглядел большую железную пряжку с головой оскалившегося крота и нацепил ремень на себя. Сунул меч в ножны, присел возле сумки. Пора заняться главным.
В сумке лежала только одна вещь: кожаный свиток, перетянутый серебряной цепочкой. Когда развернул, выяснилось, что свиток имеет форму равнобедренного треугольника. На нем в обрамлении узоров был рисунок красной краской. Или татуировка? Изображалось что-то не очень понятное: скопище кривых линий, круги, овалы, крестики, через все это шел пунктир со стрелкой. А вверху было написано: «Лабиринт Шамбы».
Карта? Необычная, сразу и не поймешь, что это. Я несколько раз повернул кожу, разглядывая с разных точек зрения, потом уставился на желто-коричневую гору впереди. Разровнял свиток двумя руками, поднял, перевел взгляд с нее на гору, обратно. Ясно, Лабиринт находится внутри горы. Пунктир показывает, как от ее основания подняться к вершине. А что, по склонам нельзя? Хотя отсюда видно, что в верхней части они становятся отвесными. Еще на карте была роза ветров в виде солнца. Стрелками, указывающими стороны света, служили тонкие изогнутые лучи.
Карта в меню не добавилась. Или это потому, что я ее в руках держу? Я повесил сумку на ремень, карту свернул, нацепил на нее цепочку и убрал в сумку. Снова открыл меню.
С появлением ремня и сумки там стало раза в два больше слотов. В одном было изображение свитка с пояснением:
Древняя карта саламандр. Класс: уникальная.
И все? Ни черта ж не понять! Я покачал головой. Пора привыкнуть, что тут с тобой никто не носится, не подсовывает услужливые напоминалки, пояснялки и разжевывалки. На разрабов надейся, а сам не плошай. Да и кто они, разрабы, вдруг вообще инопланетяне?
Из осоки снова донеслось ржание. На всякий случай повторно обыскав тела и не найдя больше ничего интересного, я посмотрел на одинокую гору. Итак: все дороги ведут в Зап. Надо попробовать изловить коня – и в путь.
* * *
Это была не гора. Чем ближе я подъезжал, тем лучше видел – слишком уж она необычная. Или в Мегалоне все горы такие? Верхушка тонкая и будто смятая, под ней отвесные склоны, которые постепенно становятся все более пологими. Да и цвет желто-коричневый… Гора напоминала гигантский, как трехсотэтажный небоскреб, термитник.
Мы с Конягой ехали душа в душу. Наверное, на симуляцию его лошадиного сознания была выделена крошечная часть системной мощности вирт-мира – он почти сразу забыл о тех шлепках. Когда бар манны наполнился синим, я стал тренировать «темное зрение». Поскольку других кандидатов не было, объектом служил Коняга. Судя по всему, настроившись на кого-то, можно достаточно далеко выпускать его из поля зрения (расстояние наверняка зависело от уровня умения), продолжая видеть его глазами.
К седлу была пристегнута фляга с сильно разбавленным кисловатым вином и перетянутый ремешком сверток, где оказалась краюха черствого хлеба, пузатый огурец непривычной формы да ломоть вяленого мяса. Я утолил жажду и поел.
Луг сменился степью с куцей травой и островками зарослей тут и там. Гора приближалась. Я уже собрался посильнее стукнуть пятками в бока Коняги, чтобы вскачь преодолеть оставшееся расстояние, когда увидел стелящийся над степью шлейф пыли.
Впереди наперерез мне мчались четыре запряженные низкорослыми лошадками повозки с беловолосыми людьми. Их с громким гиканьем нагоняли конники, облаченные в черное и красное.
Я привстал на стременах. Ввязываться в неведомую разборку неблагоразумно – слишком плохо пока что знаю местный расклад сил. Вернее, совсем не знаю. Одно ясно: красно-черные преследуют блондинов и вот-вот нагонят. Причем двигаются они так, что увидят меня, даже если я остановлюсь. Остается либо развернуть Конягу и скакать назад, чтобы оказаться подальше в момент столкновения, либо… ну да – спрятаться вон за одиноким каменистым холмом, что между мною и дорогой.
Повозки как раз исчезли за ним. Я прикинул, что с вершины холма будет хорошо видно место, где всадники их догонят, и ударил Конягу пятками в бока, поворачивая к возвышенности.
Покрепче привязав повод к зарослям колючек у подножия, стал взбираться на холм. С другой стороны донеслось ржание и приглушенные крики. Ну вот, догнали! Вершину образовывали две булыги, между ними была уютная сумрачная расселина. Устроившись в ней, я выглянул.
Телеги остановились, конники окружили их. Большинство светловолосых попряталось под телегами. Два мула, запряженные в переднюю повозку, были мертвы, туши их напоминали подушечки для иголок. Преследователи скакали вокруг повозок, стрелы и арбалетные болты посвистывали в воздухе. Передняя повозка уже пылала, на третьей тоже занимался огонь.
Среди всадников выделялся великан, весь в красном, на огромной белой кобыле. Издав громовой клич, он воздел над головой кривую саблю невероятных размеров и рванул к последней телеге, сопровождаемый двумя конниками.
Я привстал, вглядываясь. В повозке оставалась женщина, не испугавшаяся стрел и не спрятавшаяся между колес. Вдруг от нее в сторону красного великана ударила струя морозного, сверкающего ледяными искрами пара. Она клинком рассекла воздух, но великан ушел от магической атаки, резко повернув здоровенного скакуна. А вот мчащиеся следом подручные не успели, миг – и струя опала, превратив конников в белые статуи. Они взорвались снежными облаками, опустились на землю мельчайшими осколками, усеяв ее белым.
Великан вновь занес свою огромную саблю. Одновременно немного впереди полыхнул бордовый взрыв, и из разверзшейся земли возникло… существо.
Ярко-красное, покрытое алыми полосами, оно напоминало помесь тигра и дракона. У пета была тигриная, то есть мохнатая и усатая, но удлиненная, с мощной драконьей челюстью, морда. Багровые перепончатые крылья торчали из гибких боков, длинный хвост был украшен острым гребнем. Будто язык пламени, дракотигр метнулся к телеге. Перемахнул ее, сбив с ног женщину, и прыгнул к следующей повозке. Сунулся между колес. Сквозь ржание и треск огня донеслись вопли ужаса, из-под повозки брызнула кровь.
Красный всадник был уже возле задней телеги. Гигантская сабля опустилась на женщину-колдунью.
Тут мне в голову вдруг пришла шальная мысль – и я мысленно потянулся к великану, активируя темное зрение. Возник обрамленный темной полоской прямоугольник, и вихрь чужой жизни захватил меня.
Полукровки-вайраны в страхе кричат под телегами. Зарубив старую ведьму, поворачиваю кобылу. Где Миа Чиа? Вот она! Из-под задней телеги смотрят синие глаза. Бросаю саблю в ножны, нагибаюсь и выдергиваю принцессу из-под повозки. Одета в мужской костюм, волосы – белое серебро – короткие, как у мальчишки. Тонкие черные брови, пронзительно-голубые глаза. Хозяину понравится. Миа Чиа пытается вцепиться коготками в мое лицо – mother fucker, hot girl! Бью наотмашь. Не по лицу, чтоб не попортить фарфоровое личико, а сбоку, в висок.
Кровоподтек сойдет, ничего. Миа Чиа теряет сознание, бросаю ее поперек лошадиного крупа перед собой. Дело сделано, пора возвращаться.
Я пришел в себя, стоя на коленях в расселине, одной рукой держась за горло, а вторую прижав ко лбу. Он горел, будто температура была под сорок. В голове до сих пор кричали обреченные, ржали лошади и лязгал металл, перед глазами стояло прекрасное лицо с огромными пронзительно-синими глазами. Я чувствовал то же, что и красный великан! Не только видел и слышал – ощущал холодную ярость берсерка, его желание убивать! И я слышал, как он… я слышал… ну да – он выругался на английском. Так он игрок? Я ведь был уверен, что обе стороны – неписи, но… Как вообще отличить их и игроков? Этот красный – точно не нип.
Великан, уложив перед собой девушку с серебряными волосами, несся мимо повозок, его подручные добивали раненых. Алый дракотигр в багровой вспышке провалился назад под землю.
Из-под горящей повозки выскочил щуплый мальчишка лет двенадцати. Момент он выбрал неудачный: великан был рядом. Кривая сабля как травинку перерубила шею, взлетела русоволосая голова. Великан потянулся в седле и саблей плашмя хлопнул по падающей голове снизу, подбросив ее, размахнулся – и еще одним ударом отправил далеко в сторону, будто мяч. Голова отлетела, вращаясь в красном кольце бьющей из шеи крови, упала на землю. Конники засмеялись.
Кажется, мальчишка был последним из вайран, больше в живых не осталось ни одного. Великан, подняв руку, что-то прокричал. Пришпорил коня и поскакал в сторону Запа. Два подручных направились за ним, остальные спешились и занялись мародерством.
Я ждал. Довольно быстро всадники, навьючив коней тюками с самыми ценными вещами из повозок, собрались и поскакали вслед за предводителем.
Когда они исчезли из вида, я спустился к Коняге, отвязал его и пошел в сторону побоища. По мере приближения животное фыркало и все больше беспокоилось, в конце концов пришлось снова привязать поводья к кустам, растущим в двух десятках метров от места трагедии.
Горела первая и третья повозки, дым поднимался в небо, запах гари стоял над степью. Я медленно прошелся мимо телег, не отводя глаза от тел, то и дело напоминая себе, что это не зверски убитые люди, элементы кода. Один и ноль, ноль и один… только цифры, сцепленные в сложных последовательностях.
Но в Пещерах, когда огонь меня обжег, было чертовски больно! Возможно, не как в реале, но… Но до чего же реалистично горит дерево, пахнут обугленные тела, как тщательно прорисованы отчаяние и ужас на лицах нетронутых огнем трупов!
Может, вайраны – местный вариант цыган? Странствуют таборами по Мегалону… Я припомнил высокого беловолосого человека – представителя неизвестной расы на одной из дверей в Пещерах. Чем-то вайраны его напоминали.
С задней телеги донесся шорох, и я повернулся к ней. Лежащая на пропитанном кровью тряпье седая маленькая женщина шевельнулась, голова медленно повернулась ко мне. Светло-голубые глаза с черными зрачками. Белое морщинистое лицо. Почти карлица. И руки прижимают тряпье к ране, тянущейся от ключицы до костей таза.
– Ты… – простонала она. – Ты пришел.
Не зная, что сказать, я молча смотрел на нее.
– Краснобар. Это он. Он забрал Миа Чиа.
Я перегнулся через бортик, разглядел ее получше и покачал головой – спасти колдунью было невозможно, в реале после такого ранения она бы точно уже не жила.
Старуха впилась в меня взглядом:
– Спаси Миа Чиа!
– Это та девчонка с серебряными волосами, которую здоровяк… то есть Краснобар вытащил из-под телеги?
Лицо принцессы, увиденное глазами великана, до сих пор стояло перед глазами – красотка, каких поискать, даже среди рисованых игровых персов, эльфиек и прочих такие мне не встречались. Не думал, что 3D-моделлеры способны создать такую куколку.
– Кто такой Краснобар?
– Пес Чвана Мозговика, – простонала она. – Увез к нему. На гору. Спаси Миа Чиа!
– Не уверен, что хочу заниматься этим, – сказал я. – Какая мне выгода?
– Ты пришел сюда. Судьба. Ты такой же, как мы.
Хм, судьба или глобальный квест? Я не стал озвучивать мысли. Ведьма вдруг потянулась ко мне, сграбастав за шиворот маленькой сухой ручкой, потянула к себе.
– Ты – вайран. Один из нас. Спаси Миа Чиа. Спаси род!
Она что-то вложила мне в ладонь. Я сорвал ее пальцы со своего воротника, шагнул назад. На ладони лежал овальный медальон, тонкая серебряная рамка окаймляла портрет той самой девчонки. Лицо казалось живым, огромные голубые глаза искрились светом. Приоткрытые пухлые, очень чувственные губы, верхняя чуть вздернута, тонкие черные брови и серебряные волосы – но не короткие, до плеч. На портрете они выглядели очень легкими, пушистыми – словно облако пуха окружало голову.
– Э… спасибо, она красивая, – промямлил я, отступая еще на шаг. – Но мне не…
– Ледяная сеть не даст тебе отступить! – каркнула старуха, подняв руку. Растопыренные пальцы были согнуты и мелко дрожали. Лицо исказила гримаса боли, глаза сверкнули. Когда что-то сверкнуло вверху, я вскинул голову – в воздухе парила огромная белая снежинка. Секунду ее очертания напоминали человеческую руку с растопыренными согнутыми пальцами, затем они изменились… теперь это была паутина из тонких нитей льда.
Отскочить я не успел, мелко звеня, на меня опустилась паутина, коснулась темени. Жгучий, ледяной холод пронзил меня. Заорав от боли, я вскинул руки, пытаясь содрать с себя ледяную сеть, но не нашел ее – она погрузилась в череп. Я замотал головой, ощущая движение ледяной сети позади глазных яблок, она ворочалась там, словно устраиваясь поудобнее.
Старуха в телеге тяжело села, держась за бортик.
– Ледяная сеть не даст отступить. Убей Краснобара за семь дней, иначе умрешь. Она превратит твой мозг в лед.
– Сними заклятие! – заорал я.
– Убей Краснобара. Потом найди Миа Чиа. Спаси. Сеть исчезнет.
– Ты… старая сука! – Я в бешенстве шагнул вперед, вытянув к ведьме левую руку – и тогда из моей ладони вырвалась струя ледяного искристого воздуха.
От неожиданности я снова вскрикнул. Струя была послабее той, что убила двух конников, но моя цель находилась гораздо ближе.
Когда морозная струя исчезла, на телеге осталась статуя из спрессованного, сверкающего на солнце снега. По поверхности пошли трещины, словно статую распирало изнутри, а потом она бесшумно взорвалась и разлетелась облаком снежинок.
Твою же мать! Но как… Я уставился на свою ладонь. Овальный медальон исчез. Не просто исчез – врос в мою руку, оставив на коже белый овал. Именно из него ударило ледяное заклинание… Ага, и мана почти до нуля упала. Кстати, мне кажется или колба-шкала увеличилась процентов на десять? Качаю магические способности, так, что ли? А вот и меню мигает…
Вкладку «Магия» по-прежнему украшали две наложившиеся друг на друга пиктограммы, но ниже появилось:
Заклинание ледяного удара
Уровень: 1
Прямоугольник, где возникла надпись, украшали морозные узоры, а бело-голубые буквы намекали, что заклинание относится к виду холодной магии.
Я сунулся в заднюю повозку, оглядел ее – вроде ничего ценного. Устилающее дно тряпье было влажным от растаявшего снега. А это что за бугорок? Откинул несколько тряпок. Из бортика торчал согнутый гвоздь, к нему был прикручен шнурок, уходящий под тряпье… Я сдвинул кусок мешковины и увидел кожаный кошель. Ага! Сорвав с гвоздя, раскрыл горловину, заглянул и с довольной улыбкой высыпал на ладонь несколько серебряных слитков и монеты. Четыре золотых, двенадцать серебряных, пять медяков. Ну вот и профит от приключения! С другой стороны, заклинание ледяного удара – полезная штука, хотя и стремная. Потрешь щеку – и ненароком в себя самого разрядишь…
Я добавил в кошель те монеты, что были у меня раньше, и повесил его на пояс. Раздался тихий звон, и в меню появились цифры:
Золото: 5
Серебро: 14
Медь: 9
Хорошо, будем богатеть. Интересно, за сколько можно скинуть серебряные слитки? Кажется, пора уходить. С этой мыслью я повернулся к кустам и обнаружил, что Коняги нет. А, черт! Сбежал-таки, трус! Сорвал привязанный к ветке повод… Огня, наверное, испугался.
Я посмотрел в сторону горы. Все еще далековато, но если быстрым шагом – к вечеру, наверное, доберусь. Черт знает, что за твари появятся в степи ночью, – лучше не рисковать и дойти засветло. Уже отсюда видно город, раскинувшийся у подножия горы. Странный он, правда, как и сама гора, но ведь должен там найтись постоялый двор или гостиница? Деньги, чтоб оплатить постой и хороший ужин, теперь есть…
Пройдя с полкилометра, я понял, что меч мешает нормальной ходьбе, и перевесил его за спину так, чтобы рукоять торчала над левым плечом. Еще раз осмотрел ладонь – овал белел на коже и пропадать не собирался. Мана почти восстановилась. Я вытянул перед собой руку ладонью вперед и попытался активировать заклинание, но ничего не вышло. Или медальон срабатывает, только если нацелиться на объект? Попробую разобраться позже. Итак, что мы имеем? Вайраны – вроде цыган. Табор вез Миа Чиа. Цыганскую, мать ее, принцессу. Ведьма ее охраняла. На них напал отряд конников во главе с великаном по имени Краснобар. Он – игрок, судя по английскому ругательству. У него есть магический пет, помесь тигра с мини-драконом. И служит Краснобар некоему Чвану Мозговику. Миа Чиа он повез к хозяину. То есть в Зап, куда я сейчас и иду. Для чего принцесса Мозговику – непонятно, хотя, если судить по ее внешности, то как раз понятно. Интересно, тут у них гаремы есть? Я б завел. Ладно, не отвлекаться, что еще… От вайранов мне достались светлые волосы, а от гномов – смуглая кожа. Возможно, вайраны здесь редкость, да и блондины встречаются не часто, потому, когда умирающая ведьма увидела возле телеги белобрысого парня, у нее крыша поехала и она решила, что перед ней некий избранный, явившийся исполнить какое-то там хреново предназначение.
Но у меня нет долга перед умирающей колдуньей. И перед Миа Чиа, и перед всем племенем вайранов. Я не одной с ними крови, моя внешность – случайное стечение обстоятельств. Неизвестно, что за Чван Мозговик и Краснобар – может, стоит в дальнейшем их сторону принять. Или вообще ничью. Надо прийти в Зап, разобраться и только тогда…
Ледяная рука сжала голову. В ней полыхнул жгучий холод, сеть рассерженно зашевелилась под черепом. Она была словно приторочена к глазным яблокам – те закачались в глазницах, как буйки на волне, и каждое движение вызвало приступ боли.
– Хватит, хватит! – заорал я, переступая с ноги на ногу, чтоб не упасть. – Прекрати!!!
Эхо тихого шепота прозвучало в ушах: «Ледяная сеть не даст отступить. Убей Краснобара за семь дней, иначе умрешь. Она превратит твой мозг в лед».
Глава 5
В сгущающихся сумерках сам не заметил, как очутился в городе. Сначала прошел мимо пустующей дощатой халупы, после миновал вторую, у крыльца которой сидел бородач, очень маленького роста, замотанный в тряпье… Не то гном, не то карлик. Потом был дом с тростниковой крышей и занавешенным холстиной окном, за ним – другие постройки, одна неказистее другой, и вот уже я не вижу степь, вокруг плотно стоят покосившиеся развалюхи, ходят люди и гномы, по большей части одетые еще беднее меня.
У Запа не было защитной стены, ворот, стражники не остановили меня и не потребовали пошлину за вход. Обитатели окраинного бедняцкого квартала не обращали на одинокого путника внимания, хотя вскоре ко мне пристал мелкий наглый тролленок. Он семенил следом, дергал меня за рукав, за штаны и просил монету. Получив медяк, принялся клянчить второй, но вместо монеты был награжден подзатыльником и отстал.
Здесь жили гномы, тролли и люди. Орки не попадались, ни одного эльфа я пока тоже не видел.
Дорога пошла в гору, теперь вместо земли под ногами была пористая желто-коричневая пемза – вулканическое стекло. Одни дома были сбиты из дерева или сложены из камней, другие представляли собой конические пемзовые холмы, естественные образования с прорубленными дырами окон и дверей. Голоса обитателей пещер гулко доносились изнутри. Слышался детский плач, смех, скрипел колодезный ворот, где-то лаяла собака. Я шел, не сбавляя шага, готовый выхватить меч из-за спины при первых признаках опасности.
Нижнюю часть высящейся над городом горы усеивали огни, дальше склоны были темными. И далеко-далеко на вершине горел ясным холодным светом язык пламени, будто там стояла исполинская свеча.
Наверное, когда-то это был вулкан. Во время извержения лава стекала по склонам и расползалась по округе. Застыв, она образовала толстый блин вокруг основания. В нем и в склонах остались полости. Приостановившись, топнул ногой – подо мной воздушные пузыри, пещеры, каверны, туннели, колодцы и лазы. Интересное место. Если верить карте, в толще горы пустоты образовывают обширный запутанный лабиринт, по которому можно добраться до вершины. Хотя на вершине у меня нет никаких дел, если только там не живет человек по имени Краснобар.
Дорога изогнулась вокруг широкой лестницы, уходя под толстый пемзовый пласт. В глубине под ним факелы на треножниках озаряли бревенчатые постройки с рядом ворот, стояла вереница груженных тюками и ящиками повозок, несколько людей и целая толпа гномов снимали с них груз и относили к воротам. Рядом прохаживался, заложив пальцы за ремень, дородный тролль в камзоле и шляпе-треуголке, его сопровождали два человека с мечами. Торговец, сгружающий товар на местный склад? В стороне я разглядел бревенчатую платформу, от которой вверх тянулись четыре цепи. Сделав несколько шагов, поглядел вверх – в естественном навесе из пемзы над платформой была квадратная дыра с неровными краями. Грузовой подъемник, значит.
Лестница привела меня на второй ярус города. Здесь было светлее, горели синие газовые светильники на высоких столбах, а еще я заметил каменные тумбы с землей, где росла необычная длинная трава – она медленно извивалась, словно водоросли на дне озера, и тлела мягким, приятным для глаз зеленоватым светом.
Между обычными домами высились конусы из пемзы, тоже служившие жилищами, вокруг ходили горожане. Цокая копытами, проехали два всадника в доспехах и шлемах, потом – изящная двуколка, запряженная парой гнедых. Сзади, сутулясь и нагнув длинные шеи, бежали два высоченных гнолла в кожаных доспехах, с круглыми щитами и дубинками с шипами. Гиеньи головы их были покрыты черными и рыжими пятнами, глаза – налиты кровью. Порыв ветра донес до меня характерный мускусный запашок. Вел повозку молодой эльф в ливрее, а в карете, завернувшись в плащ, сидела высокая эльфа. В свете газового фонаря я успел разглядеть ее изящный профиль, и повозка укатила в сторону широкой улицы, которая, будто трещина, рассекала квартал. Две цепочки синих огней уходили в глубину города, к горе.
Ветер донес запах жарящегося мяса. Обойдя несколько домов, я очутился перед двухэтажной постройкой, возле которой стояли столы. Там пили и ели, слышались голоса, звон кружек и смех. Из дверей двое парней в фартуках вынесли длинный поднос с запеченной свиной тушей. А может, и не свиной: у зверя были закрученные спиралью рога и огромные уши вроде слоновьих. В разинутой пасти – большой желтый плод. Разносчики потащили поднос к дальнему столу, где веселилась большая компания, и я остановился, раздумывая. Ноги гудят, хочется есть, пить и, еще больше, спать. Правда, мне бы осмотреть город сегодня же, но уже ночь, видно плохо, я устал, а передо мной – постоялый двор. Вывеска с надписью «Приют странника» над дверями недвусмысленно на это указывает.
Из дверей вышел низкорослый тролль в переднике, прикрикнул на возвращающихся разносчиков, чтоб двигались быстрее, достал из-под фартука табакерку, запустил в нее корявые пальцы, потом сунул их в свой нос – мясистый, пупырчатый, похожий на баклажан. Вдохнул, громогласно чихнул, спрятал табакерку и хозяйским взглядом окинул веселящихся за столами людей. Заметил меня. Вид мой его не особо впечатлил. Тролль пошевелил своим могучим носом, которым можно было сносить с коней вражеских рыцарей и таранить городские ворота, и решил, что я все-таки сойду за потенциального клиента. Осклабившись, он сделал приглашающий жест в сторону распахнутой двери заведения.
И тут же взгляд его перескочил за мою спину, откуда донесся звук шагов и лязг металла. Люди за столами начали вставать. Оглянувшись, я посторонился, чтобы пропустить небольшую процессию, следующую мимо «Приюта странника» в сторону уходящей к горе улицы.
Впереди шествовал человек с длинными темными усами, в красно-черной одежде, одна его рука лежала на рукояти кривой сабли в ножнах, другой он поднял над головой факел. Следом шли четверо в шлемах, черных шароварах с красными лампасами и легких кольчугах, а между ними, звеня кандалами, ковылял босоногий человек. Рубаха порвалась, обнажая мускулистую грудь в синяках, на лице багровый кровоподтек, левый глаз заплыл. Шел мужчина с достоинством, гордо подняв голову.
– Асины бунтаря повели, – хрипло сказали сзади. Я оглянулся. Там уже стояли несколько человек, подошедшие от столов, кряжистый гном с боевым молотом на плече и давешний тролль в фартуке.
– Конец мужику, – прохрипел гном и сплюнул под ноги табачную жвачку. – Людские разборки, тьху. Гребаные человеки!
– Помолчи! – бросил один из людей. – Не в человеках дело.
– А в ком? Краснобар – человек, бунтарь этот – тоже, асины – люди, все вы тут… Вас всех в гладиаторы надо, остальным дышать легче станет.
К гному обернулись сразу трое, но выглядел тот достаточно грозно, чтобы остудить пыл собеседников. Демонстративно переложив явно тяжеленный молот на другое плечо, коротышка развернулся и, широко расставляя ноги, как моряк на палубе корабля, пошел прочь.
– Я не человек, я из другого племени, уважаемый мастер Думар, – сказал ему вслед тролль, слегка похрюкивая в нос, повернулся ко мне и добавил: – Издалека идешь, любезный? Заходи в таверну мою, поужинаешь да отдохнешь, коли монеты имеются.
Я уже собрался ответить, что загляну, но тут узник, проходивший мимо, повернул голову и уставился на меня. Не в лицо, куда-то ниже. Пробормотав что-то, шагнул в мою сторону. Мне показалось, что человек сделал это невольно, просто потому, что очень удивлен. Я скосил глаза вниз – вроде, пялится на пряжку ремня, снятую с мертвеца на болоте. Металл посверкивал в свете факела, отчетливо виднелась голова злобно оскалившегося крота.
– Куда пошел! – Один из стражей выхватил меч и плашмя врезал мужчине по голове. Тот упал на колени, по виску побежала струйка крови. И все равно он смотрел на меня, будто и не заметил удара.
– Встать! – рявкнул обернувшийся усач с факелом.
Человек медленно выпрямился.
– Иди!
Он отвел от меня взгляд – и снова посмотрел. Я как магнитом его притягивал.
– Иди, Барел, или подпалю тебе морду факелом, клянусь Ареной!
Отведя от меня взгляд, мужчина уставился себе под ноги и пошел дальше, звеня цепями. Так, и что это значит? Либо узник знает того мертвеца с болота, помнит пряжку… и тогда он мог принять меня за убийцу. Либо пряжка – опознавательный знак, вроде пароля. И тогда узник принял меня за курьера, который доставил карту.
Когда асины, как назвал их гном, увели человека в кандалах, зеваки стали расходиться.
– Что решил, любезный? – спросил тролль и, не дожидаясь ответа, направился назад к постоялому двору. Я посмотрел ему вслед, размышляя.
Какая у нас вообще ситуация на данный момент?
Полковник Кареглаз больше не проявляется – значит, в Агентстве окончательно решили, что я ушел на респ и недосягаем для них. Мое тело в капсуле через одиннадцать дней, если прав Умник, будет перевезено в ведомственную клинику, откуда его выкрадут.
Сам Умник обещал выйти на связь, но пока от него нет вестей и я не знаю, что происходит в реале.
У меня имеется сломанная дудка, связанная со стихией огня. Еще – карта Лабиринта Шамбы. Кстати, в инвентаре она именуется уникальной древней картой саламандр. А на спрятанном между гейзерами алтаре была нарисована ящерица с женской головой, сидящая на языках племени. Саламандры вообще-то существа огня… Под жакетом я нащупал висящую на груди дудку, затем потрогал черную суму с картой. Дудка и карта связаны? Пока непонятно. Так или иначе, мне нужно разобраться, кому и зачем понадобилась карта, хотя как это сделать, тоже пока не ясно. С дудкой немного проще – следует найти мастера, способного починить ее. Если такой в Запе есть.
Теперь меч. Заговоренный клинок – просто неплохое оружие, ничего больше.
Язык болотной волчицы. Тоже оружие, ядовитое. Либо продать, если станет туго с деньгами, либо использовать, если возникнет необходимость.
Заклинание ледяного удара… пока не научился им толком пользоваться, но на самом деле это тоже оружие, только магическое. Вопросов нет.
Темное зрение. Очень полезное умение! Всячески развивать и тренировать, даже в ущерб остальным способностям.
Суперсчет. Черт знает, с ним вообще пока ничего не разобрать. Он еще никак не проявился.
И самое главное. Квест, выданный старой ведьмой из табора вайранов. Убить Краснобара. Вроде, он возглавляет красно-черных асинов, а они смахивают на городских полицаев или на гарнизон внутренней безопасности. Красный великан служит Чвану Мозговику. Задача – расспросить горожан, узнать побольше про местную ситуацию, про асинов, Краснобара и Мозговика.
А потом… нет, не обязательно мне его убивать. Возможно, легче и проще будет нанять опытного мага, чтобы вытащил заклинание из моего черепа.
Ледяная сеть рассерженно шевельнулась в голове. А потом сжалась. Только максимальное усилие воли помогло мне не закричать. Глаза наполнились слезами, и я прохрипел сквозь сцепленные зубы:
– Твою мать, отпусти! Я тебя понял! Убью гада, ладно! Но я не смогу этого сделать, если у меня мозги вытекут через ноздри!
* * *
Ужин и ночь в трактире стоили семь серебряных монет. Можно было уложиться в пять, но я предпочел комнату поприличнее. Заняв столик в темном углу зала, подальше от пышущего жаром камина, умял тарелку жареного мяса с подливой и тушеными овощами, запил кувшином вина. И при этом успел трижды, сколько позволяла медленно восстанавливающаяся мана, задействовать «темное зрение».
Первым стал пьяный посетитель, сидящий с приятелями и немолодой крикливой шлюхой за столом неподалеку. От него я быстро отключился, потому что картинка была мутной и часто раздваивалась, из-за чего кружилась голова. Второй была разносчица. Ее глазами увидел кухню, жирного повара с помощниками. Необычно лицезреть торчащие по бокам женские руки, сжимающие очередной поднос с тарелками.
Третьим взял в оборот кобольда-уборщика – ушастого коротышку с рыжими волосами, выступающими из-под кожаного колпачка, в бриджах и огромных башмаках с толстыми покатыми носами. Он появился из двери с веником и совком в руках, когда пьяный здоровяк, сидящий за столом с дружками и шлюхой, ненароком смахнул на пол миску с остатками еды.
Вот тут-то меня и поджидала неожиданность.
Подключившись к кобольду, я увидел мир с высоты своих коленей. Все немного пожелтело, краски потускнели, зато… ну да, точно – малый видит разницу температур. Розоватые коконы окутывали тела людей, а вокруг камина багровело густое дрожащее пятно.
Кобольд, по дороге небрежно сметая на совок всякий мусор, прошествовал к столу, вошел под него, как под навес, и стал убирать осколки тарелки с вывалившимися остатками еды. Я с любопытством наблюдал за окружающим под непривычным углом зрения. Компашка за столом на уборщика не обратила внимания. С двух сторон торчали согнутые в коленях ноги, три пары – в штанах, одна – прикрытая серым платьем. Судя по ширине лодыжек, ноги у тетки как бревна, к тому же она сидела, не по-женски широко расставив ноги. Я вдруг подумал, что забавно было бы несильно пихнуть ее концом метлы между толстых ляжек…
Своей мыслью я будто подтолкнул уборщика. Или просто он сам подумал о том же? Конец метлы ткнулся, куда я и хотел, смяв подол платья. Шлюха хрипло завизжала, вскакивая. При этом она так отшатнулась назад, что перевернула лавку вместе с сидящим рядом мужчиной. Он спиной полетел на пол, его приятели, сидящие напротив, тоже вскочили, вместе с одним из них женщина сунулась под стол… Но кобольда там уже не было. Он бесшумно выскочил наружу, пробежал вдоль стены, положив метлу на плечо и аккуратно неся перед собой совок, чтоб не рассыпать мусор – и, никем не замеченный, остановился возле двери, ведущей в подсобные помещения. Оглянулся. За столом бушевали и ругались, хрипло кричала шлюха.
Мне показалось, что от кобольда ко мне пришло эхо удивления, будто он сам не понимал, почему вдруг сделал то, что сделал, и часть его эмоций передалась через «темное зрение». А потом оно отключилось – снова закончилась мана.
Сведя брови над переносицей, я откинулся на стуле. Что это было? Неужто и правда мысленно подтолкнул его? А, вот и меню мигает. Раскрыл…
Особые умения:
Темное зрение. Суперсчет: $%^*&$##@#
Уровень 1
Уровень 2
Так! Во-первых, надо качать умение дальше, очень полезная штука. Во-вторых, неужели на более высоких уровнях оно даст мне способность управлять людьми? Всеми или только существами поглупее, вроде уборщика? И как долго? И насколько сложные действия я могу заставить их совершить? Только такие, почти случайные, когда объект и сам толком не понимает, что его «подтолкнули», или нечто более сложное тоже? Все вопросы требовали ответов, но сейчас я не мог дать их.
Голоса в зале усилились – потревоженная компания наконец сообразила, кто стал причиной происшествия, и в полном составе направилась к дверям, где стоял кобольд, причем один из дружков оскорбленной женщины держал за горлышко бутылку, а другой – нож.
Из дверей вышел тролль-хозяин (я уже знал, что его зовут Хатбор), и уборщик юрко отскочил ему за спину, откуда уставился на делегацию веселыми наглыми глазами.
На подходе к хозяину женщина снова заголосила. Компашка остановилась перед троллем, который сложил руки на груди и не собирался сдвигаться с места. Он заговорил, вроде что-то успокоительное, я со своего места не слышал. Кобольд высунулся из-за него и состроил обидную рожу. Женщина хрипло разоралась, и самый здоровый из парней попытался сдвинуть тролля с места, да еще и махнул ножом.
Хатбор подался вперед. Очень быстро – будто клюнул. Могучий выпуклый лоб впечатался в человеческое лицо, раздался хруст, и парень с воплем отлетел назад, едва не сбив с ног других.
Но не это привлекло мое внимание. Я даже привстал, моргнув, когда понял, что еще произошло. В момент удара лапа тролля метнулась вперед, толстая кисть согнулась, пальцы сплелись… и нож, крутанувшись, перекочевал из руки буйного клиента к хозяину заведения.
И пока компашка подбирала своего поверженного приятеля, пускающего красные пузыри из смятого носа, пока они спешно ретировались из зала, а вынырнувший из-за спины хозяина кобольд собирал со стола оставшуюся после них снедь, тролль Хатбор стоял, привалившись к косяку, и поигрывал ножом. Клинок то выныривал между пальцев, то крутился, перескакивая в обратный захват, то пропадал в широченной ладони.
Какой интересный тролль! – я понял, что до сих пор стою, приподнявшись над лавкой, и уселся обратно. То, как он засветил тому придурку, – обычный уличный прием, но до чего же ловко он отобрал перо! Это уже особое боевое умение, вышибалы в кабаках таким обычно не владеют. Да и движения ножа… Вдруг, заметив мой интерес, Хатбор опустил руку. Окинул меня взглядом и ссутулился, словно вспомнив, что должен изображать неповоротливого толстого трактирщика, после чего ушел в дверь вслед за вернувшимся кобольдом.
Гм. Не скажу, что все это меня особо касалось, но я привык замечать всякие мелочи, потому что обычно из них можно извлечь пользу.
За это время мана успела восстановиться, и я провел еще минут десять, настраиваясь то на одного, то на другого «клиента» и пытаясь повторить то, что получилось с кобольдом.
В конце концов, когда уже пришлось выпить малый эликсир восстановления, у меня снова вышло. Убирающий посуду с моего стола разносчик, получив незаметный мысленный тычок под локоть, перевернул поднос на пол и разбил половину пустых тарелок.
На шум снова явился Хатбор и окинул меня подозрительным взглядом. Следом притопал кобольд-уборщик с метлой и совком. Разносчик извинялся, ползал на карачках и собирал осколки. Я с ледяным спокойствием встретил взгляд тролля, кинул разносчику пару монет, чтоб малый чересчур не переживал, и ушел в свою комнату на втором этаже.
Ледяная сеть подергалась, вызвав приступ тягучей головной боли, напоминая, что времени у меня мало, но вскоре успокоилась и позволила мне заснуть.
* * *
Тихий вскрик за окном повторился. Скинув одеяло, я сел и прислушался. Была глухая ночь, в окно лился призрачный зеленоватый свет. Наверное, неподалеку снаружи стоит одна из клумб с фосфоресцирующей травой.
Из-за окна донеслось шуршание, приглушенные шаги, всхлип. А потом стук, похожий на звук удара. Я вскочил, бесшумно подошел к окну и выглянул со второго этажа трактира.
В небе сбоку от черной громады горы висела ущербная луна, покрытая бледными концентрическими кольцами, с круглым пятном на полюсе.
А внизу четверо странных созданий в темных плащах с капюшоном тащили двоих. У одного на голове мешок, руки стянуты за спиной, другого тоже скрутили… Э, да это «другая» – на ней платье. Когда я выглянул, ей впихивали в рот кляп. Из широких рукавов похитителей пробивался призрачный лиловый свет, под капюшонами тоже светилось. Один из них держал предмет, который с первого взгляда показался мне полоской тусклого мерцания, позже удалось разглядеть клинок легкого меча. Интересно, существо и правда держит оружие или клинок – продолжение спрятанной в рукаве конечности?
Будто ощутив мой взгляд, оно вскинуло голову. Под тканью светился лиловый овал с темными пятнами глаз и рта, пугающая световая маска… или у него лицо такое? Я прищурился – показалось, что сквозь слой воском застывшего света узнаю черты лица. Неужели?.. Да, точно! Он не мог увидеть меня в темной комнате, так что я не шевелился, продолжая наблюдать. Оставалось только надеяться, что у этого, в плаще, нет способности к ночному зрению.
Похитители потащили пленников дальше, свернули за угол трактира и пропали из виду.
Интересно. Что за дела творятся тут по ночам? Я быстро оделся, натянул сандалии и, подхватив меч в ножнах, покинул комнату.
На лестнице было темно, снизу едва пробивался красноватый свет. Бесшумно спустившись, вошел в зал.
В камине тлели угли, изредка вспыхивающие язычками пламени, света они давали мало, но мне почудилось, что спиной ко мне у дальнего окна застыл некто большой и зеленый. Он начал оборачиваться, я моргнул – и понял, что там стоит хозяин постоялого двора. И никакой он не зеленый. Да и не такой уж большой. Нет, точно: что-то не так с этим троллем!
Судя по всему, хозяин до моего появления так же наблюдал за похитителями. Я подошел, встал по другую сторону окна и выглянул. Хатбор молча покосился на меня. Четверка волокла пленников в глубину площади, на краю которой стоял трактир. Девушка дергалась, мотала головой и мычала сквозь кляп. Я окинул взглядом темные дома вокруг. Любопытно, сколько глаз наблюдают сейчас за происходящим? Посмотрел на Хатбора, а он глянул на меня.
– Ты большой, я большой, – сказал я. – Можем выйти и навалять этим мужикам.
Он снова уставился в окно, большие кулаки сжались. Потом вздохнул:
– У них лунные клинки. В такие ночи – опасная вещь. Нужны заговоренные доспехи, иначе не сладить. К тому же не успеем, там кибитка с раптоидом.
– Где? – я приник к окну.
И заметил в глубине площади, где не было источников света, крытую черную повозку, запряженную ящером. Большой и тоже черный, с длинным хвостом, он лежал, поджав лапы. Глаза горели тусклым огнем.
– Раптоид… – повторил я.
– Может заглотнуть человека, как змей – кроля, – уточнил тролль.
Тем временем пленников втолкнули в кибитку, похитители залезли следом. Я не видел, управляет ли кто-то ящером, но тот поднялся, дернул хвостом и пошел. Глаза его загорелись ярче. Скрипнули оси, кибитка покатила прочь.
Когда она исчезла из виду, я спросил:
– И часто здесь такое происходит?
– Каждую ночь, – проворчал он, отходя от окна.
– Кто эти похитители, кого они утаскивают? И куда?
– Слуги Чвана Мозговика. Кто ж еще? Призраками их называем. А забрать могут любого.
– На гору людей уводят?
– На гору… Ну да, туда.
Хатбор ушел на кухню. Я сел за стол у окна, положил на подоконник ножны с мечом. Никакие они не призраки, да к тому же не слуги Чвана Мозговика. По крайней мере – напрямую.
Хозяин вернулся с большой плетеной бутылкой и стаканами. Поставил их на стол, налил вино, усевшись, спросил:
– Ну, и откуда ты такой взялся, ничего не знающий?
Вопроса я ждал и ответил не задумываясь:
– Наемник. Буром звать. Долго жил там… – неопределенно махнул рукой в сторону пустыни. – На границе.
– Наемник? Чем промышляешь?
– Всяким.
– Угу, всяким. Так не понял я, наемник Бур, где именно обитал ты?
– Возле гейзеров. Шалаш поставил и жил.
– Это зачем же? – удивился он.
– Обет я дал. После одного дела… грязного. Обет, что проживу два года в одиночестве. Думал. Над жизнью, над собой.
– Да что ж ты ел там?
Я неопределенно пожал плечами.
– Ящериц песчаных. Тушил их в гейзерах.
По носатому лицу невозможно было понять, поверил он или нет. А вообще вел себя хозяин постоялого двора необычно. Вечером, когда зал был полон посетителей, он держался услужливо, немного суетливо, по-тролльи. А теперь казался более основательным, неторопливым и… сильным, что ли? Что-то Хатбор скрывает или, скажем так, – что-то в нем скрывается, только пока не пойму что.
– А ты давно здесь? – Я сделал глоток вина. Оно было неожиданно крепким, слегка зашумело в голове.
– Да уж не вчера прикатил. Дивно, наемник, что ты так мало знаешь про наши места. Это ж, – он ткнул пальцем в сторону горы, – великая Шамба. Про нее все в Мегалоне знают, про нее и про Зап, да про Чвана Мозговика, Короля Шамбы. А ты – «на гору, на гору»… не слыхал даже, что Шамбой зовется?
– Слыхал. Ты лучше скажи, зачем призраки горожан крадут? Что с ними Мозговик делает?
– Того никто не ведает. Утаскивают их на вершину тайными путями – и все тут. Был тут еще такой прохиндей, Хитрый Гримли, торговец, недавно вроде и появился, а быстро в силу вошел. Так он Чвану девиц поставлял. Все больше человеческих, но не только. Наложниц, стало быть, хотя, может, и для какой другой надобности. Скупал их у степных племен, ну и горожанок из бедных кварталов, говорят, по его наущению похищали. Поставлял Мозговику и за то монету имел. И власть. Так вот.
– А почему ты сказал «был»? – уточнил я.
Хатбор опустошил стакан, налил себе еще. Я пил совсем маленькими глоточками и в новой порции пока не нуждался.
– Пропал Гримли, – пояснил он. – Недавно, прям из своего дома исчез.
– А вот этот… – я сделал вид, что припоминаю, щелкнул пальцами. – Краснобар. Слышал его имя на улице. Это кто?
Глаза тролля блеснули в полутьме. Он насупился, потер свой несоразмерный нос.
– Краснобар – то Управитель городской. Тоже, к слову, недавно объявился, хотя и ранее Гримли. Какие дела у него с Чваном, никто не знает, но въехал Краснобар в Кривую башню и стал Управителем. На него асины работают, за порядком следят.
– Видел, как они бунтаря, что ли, повели. Бунтари – это которые против власти Чвана?
– Вроде того. А еще они против похищений, хотят, чтобы Чван их прекратил. Да только он на Шамбе уже сколько сидит и вниз не глядит, никто и не помнит, когда его в последний раз и видели. Теперь тут всем Краснобар командует.
– А еще кто в Запе есть, какие силы?
– Высокий Дом есть – то эльфы. У них мастерские ювелирные, магазины, скакунов породистых выращивают. Гордые, ни с кем не знаются. Они в западной части Запа хозяйничают. Ну и Гильдия Оружейников, стало быть, гномы. Те не только оружие делают, кожевенные мастерские еще держат, таверны – восточные кварталы под себя подмяли.
– И эльфы с гномами, конечно, друг друга не любят?
– Не без того. Но Краснобар их прижал, и теперь у них шаткий мир.
Он снова наполнил свой стакан, в то время как я не выпил и половины. Сидел, глядя в окно, и размышлял. Краснобар – во-первых, игрок, во-вторых, не русский. Не славянин, скажем так. Нет, конечно, и наш может выругаться на английском, но если сквозь лингвистическую перестройку проскочило английское ругательство… Напрашивается вывод, что английский для него – родной, глубоко укоренившийся в мозгу язык. Англичанин или американец. Возьмем за версию, что американец. И что работает на ЦРУ. Это не доказано, но Краснобар захватил власть в городе, правит от имени этого Мозговика, кем бы тот ни был, а Мозговик сидит на своей вершине и вниз не суется. Похоже на большую операцию – спецслужба подминает под себя целый район, то есть захватывает плацдарм в новом вирт-мире. АВП с некоторым опозданием начало свою аналогичную акцию. Хитрый Гримли в обход Краснобара вышел на контакт с Мозговиком, начал поставлять ему рабынь. По сути – он пытался вытеснить Краснобара или как минимум разделить с ним власть. И Гримли убрали. Кто? Церэушники. Снова – нет доказательств, но вполне вероятно. Интересно, а эльфийский Высокий Дом и Гильдия Оружейников – тоже игроки? Нет, слишком много нас получается, наверное, обычные местные. Неписи.
– Красивую эльфу в повозке на площади видел, – заметил я, вставая. – Богато одета, наверное, из того самого Высокого Дома. Ее два гнолла охраняли.
Хатбор кивнул:
– Бойцы из стаи Клыков. Кочевники, степняки, здесь осели. У них договор с эльфами, поклялись Дому в верности. Лучшие бойцы степей. Надо бы мне с тебя, наемник, монет взять за разговор. Я тебе много всяких сведений даю, а ты мне – шиш с пеплом.
– Да нечего мне рассказывать. – Я выглянул в окно и заметил, что небо светлеет. – Ну вот, день скоро. Ответь еще: какие лавки поблизости есть, магазины? Мне приодеться надо, ну и вообще…
– Имеется такое. – Хатбор тоже встал у окна и принялся показывать. – Вон тот каменный домина с железной дверью – оружейная лавка, ею мастер Думар владеет, ты его видел. Суровый мужчина, однако. С ним не шути – не поймет. Встает ни свет ни заря, скоро открываться будет, если спать уже неохота, к нему можешь сразу и зайти. Далее, левее, конус каменный с круглыми окошками зришь?
– У которого шар света на верхушке горит?
– Горит, угу. Называется Шатер Чудес, там ведьма наша живет, магиня то бишь – Виана. Эльфа, к слову. У нее эликсиры всякие, артефакты, свитки. Еще левее башенка круглая – жилище Креза. Лекаря. Он малость рассудком пододвинутый. Назвал свой магазин «Пипетка». Есть еще портняжная мастерская, она за углом левее, отсюда не видать. Над дверью у них здоровые ножницы деревянные висят, не пропустишь. Хозяйничает в ней фей – Ллиан. Ну а тот домина, – тролль сплюнул, – банк «Золотая подкова».
– Эльфийский?
– Если бы. Братья Бурзы им владеют. Тролли.
– Вот как. – Я повернулся к хозяину. – А чего ты про них так неласково?
– Мерзлюки редкостные. Родных детей вайранам продадут, если выгоду почуют. А ты, наемник, к слову – из вайранов, а?
– С чего взял?
– Хэ, с чего! Шкура смуглая, волоса белые, глаза голубые… Не замечал, что ли, как на тебя бабы в зале пялились? Все, поголовно.
– Ну, замечал.
– Бабы на вайран падки – вы ж все красавцы, как скакуны породистые, и в койке, говорят, такие же горячие.
Я хмыкнул.
– Вайраны у меня в предках были, но сам я не из них.
– То есть с табором не кочевал?
– Нет. А что, как в городе к вайранам относятся?
– Да как… Среди них ворюг много, конокрадов всяких. Так и относятся, как везде. – Он снова посмотрел на меня пристально. – Все ж таки чудной ты, наемник Бур. Неспроста, чую, в Зап приехал.
– Спроста, спроста, Хатбор, – ответил я. – И еще – мне нужно немного воска. Может, на кухне у тебя найдется?
Тут в дверь постучали, что избавило меня от дальнейших пояснений. За окном успело посветлеть. Прошел, волоча тачку с грудой камней, гном в обносках, проехали два асина на лошадях – патруль, наверное. Когда хозяин открыл дверь, в зал вошел повар, которого я видел глазами разносчицы, а следом и она сама. Завидев меня, потупилась, теребя подол платья, зыркнула исподлобья и ушла на кухню вслед за поваром.
Снаружи лязгнуло, заскрипело – мастер Думар раскрывал железные двери своего магазина. Я скривился, когда заклинание, упакованное ведьмой-вайранкой в мою голову, сократилось, послав волну боли через шею вниз по позвоночнику.
– Знаю, знаю, – пробормотал я так, чтобы никто не услышал. – Пора работать.
Раскрыл меню.
Золото: 5
Серебро: 9
Медь: 9
Денежная система Мегалона элементарна: десять медяков – один серебряк, эти монеты тут назывались нобели; десять нобелей – один золотой, риал. Можно сказать, сейчас я обладатель шести золотых риалов без мелочи. С учетом того, что ужин да ночевка на постоялом дворе средней руки стоила полриала… В общем, бабки есть, но особо не раскупишься. Надо пройтись по лавкам, прикинуть, что сразу имеет смысл взять и какую из них стоит ограбить. Может, еще в банк заглянуть, – а потом сразу к Кривой башне, посмотреть на жилище Краснобара. Пора начинать разработку плана.
Выходя из трактира, оглянулся – Хатбор застыл в дверях кухни, рядом стоял вчерашний кобольд. В драном халате, тапочках, с припухшим со сна лицом. Без кожаного колпака, рыжие волосы всклокочены, в руках дымящаяся кружка. Оба глядели на меня. Пристально глядели, и не то чтобы недобро, но изучающе, с подозрением.
Глава 6
Подходя к лавке, я остановился и коснулся пальцем виска. В ушах раздался глухой шум, напоминающий радиопомехи. Звуковая вспышка наполнила голову какофонией и резко стихла. Может, сбой софта, интегрированного в мое сознание? Там же теперь много всего… к примеру, ледяная сеть – тоже ведь, если говорить с айтишной точки зрения, программа. И она может конфликтовать с другим модулем.
Я постоял, ожидая нового приступа, но не дождался. Раскрыв железную дверь на тугой пружине, вошел в магазин.
Помещение было длинным, в дальнем конце виднелся каменный прилавок, из стен торчали факелы. Пол с потолком каменные – смахивает на пещеру. Может, хозяин тут специально все оборудовал, чтоб напоминало привычную среду обитания? Где он сам, кстати?
Я прошагал через зал, глядя на оружие и доспехи, развешанные на стенах или лежащие на каменных выступах. А богато у него здесь. Но и цены, начертанные на деревянных табличках, кусачие. Довольно быстро стало ясно, что купить получится разве что нож, совсем простой деревянный щит да плетку-короткохвостку, все остальное слишком дорого. Вот, к примеру, кираса, стоящая на подпорке, – семь золотых! А ведь с виду ничего особенного. Или шлем, блестящий железный конус, понизу обтянутый кожей, – пятнадцать. А уж набор из двух метательных ножей, кинжала и меча вместе с ремнями и ножнами вообще двадцать пять. М-да…
Тихо трещали факелы, багровый свет облизывал стены, поблескивал на полированных боках кирас и шлемов. По сторонам от прилавка маячили две фигуры, поначалу я решил, что это охранники, но затем понял: манекены. Лишь преодолев две трети зала, увидел хозяина, сидящего на стуле за прилавком так, что только голова торчала. Раздался скрип, и мастер Думар вдруг стал расти, при этом правое плечо его энергично поднималось и опускалось. Вскоре дошло, что стул под ним раздвижной, гном вращает рукоять, заставляя крутиться винтовой механизм. Подняв себя примерно на метр, он положил руки на колени, насупленно разглядывая меня. Неприветлив мастер Думар, неласков. Хотя шмот мой, конечно, намекает, что я далеко не богач.
И снова я услышал звук, напоминающий помехи. Будто голова была подвалом, кто-то открыл люк, и внутрь ворвался свист и скрежет. Открыл – и тут же захлопнул, и опять стало тихо.
Я потер висок, сглотнул. Как бы мозги вразнос не пошли от таких штучек.
На прилавке в углублениях лежали ножи, небольшие дубинки, кинжалы и другие легкие предметы для убиения ближнего своего. Ну или как минимум для покалечения.
– Здравствуйте, уважаемый, – сказал я.
Хозяин в ответ едва заметно кивнул. Маленькие глазки его были колючими и неприветливыми, в темную бороду вплетена цепочка. Очень мило, решил я, и провел рукой по блестящему железному наручу на прилавке. Клац! – выскочило плоское лезвие. Я вздрогнул. Получается, оно над тыльной стороной ладони выщелкивается… Опасная штука в рукопашном бою. Думар глядел на меня с нескрываемым скептицизмом. Ну-ну, коротышка, не пялься так надменно, не важно, что на мне надето, главное, я – клиент, а клиентов в шею не гонят. Или тут гонят? Кто знает, чего ожидать от угрюмого гнома.
Справа от прилавка стоял манекен человека, слева – орка, оба при оружии. Я повернулся к орку. Кочевник, одетый примерно так же, как гноллы, охраняющие повозку с гордой эльфой. Штаны из шкур, меховая куртка, набор ножей с деревянными рукоятками, в колчане за спиной лук. В руках короткий меч и плетеный треугольный щит. Хорошо манекен сделали, реалистично. Будто восковая фигура, только откуда ей тут взяться?
Хозяин на стуле пошевелился, закинул ногу на ногу. Сюда не доносились звуки с площади, и глухая тишина лавки начинала угнетать.
– А в городе орков совсем не видно, – заметил я, чтобы хоть что-то сказать, и вопросительно посмотрел на Думара.
Тот воззрился на меня как на идиота и процедил:
– Ясное дело. После Войны Полумесяцев любому орку, что в городе объявится, всунут кол в задницу, пронесут по улицам, а потом оторвут башку и съедят мозги.
Во как. Ладненько, запомним. Я спросил, подняв бровь:
– Так этот орк один из тех… с колом в заднице?
И лишь когда сказал, вспомнил предупреждения Хатбора о том, что с оружейником шутить не надо. Не оценит. Думар снова пошевелился, и мне показалось, что он сейчас возьмет с прилавка дубинку и звезданет меня по голове – ну просто так, чтобы я не стоял тут и не болтал глупости. Гном пророкотал холодно:
– Это свирепый Магал из Кулака Бертанов. Я зарубил его в Год Грифона и набил чучело, чтоб без дела не пропадал.
Я оторопело уставился на хозяина. Ведь не шутит! Из натурального орка чучело набил. Так, а не пора ли сваливать отсюда? Вон у него с другой стороны человек стоит – тоже чучело?! Уважаемый мастер Думар, судя по словам, произнесенным им вчера вечером на площади, всяких там человеков не сильно жалует. Захочет еще, чего доброго, из меня чучело набить…
Решив не паниковать, я отстегнул от ремня ножны, бросил на прилавок, достал из них меч и положил рядом.
– Оценить хочу. Сколько это стоит?
Думар склонился над оружием. Провел ладонью по рукояти, просунул два пальца под перекладину и приподнял. Меч, качнувшись, завалился клинком вниз, уперся концом в камень. Хозяин пощелкал по металлу ногтем, слушая цокающий звук. Откинулся на стуле и вынес приговор:
– Плоховат клинок. Два золотых.
– Два золотых? Отдаю должное изяществу вашего чувства юмора, мастер Думар. Он же заговоренный, смотрите.
Я взял меч, махнул в воздухе – за клинком расплылся сероватый след. Припомнив характеристики в меню, добавил:
– Урон знатный наносит, прочность немалая. Еще это… теплокровных особливо хорошо разит.
– Магия! – процедил Думар. – Лишь оскверняет чистоту благородной стали.
– Ну, не всегда, не всегда, согласитесь…
– Заговоры – для слабых бойцов.
– Не обязательно, иногда…
– Два золотых, – отрезал он.
Я молча сунул меч в ножны. Наш короткий спор, кажется, зацепил какую-то струнку в душе оружейника, потому что он простер руку к человеческому чучелу справа и зарокотал:
– Вот один из немногих бойцов-человеков, кто умеючи магию пользовал. Легендарный воин, Арк Магрив. Теперешним человекам до него – как от земли до Сарда.
– И как давно вы его убили? – пробормотал я, шагнув к Арку Магриву.
И только тогда понял, что вот это – и правда манекен. Искусно вырезанная из дерева раскрашенная фигура, облаченная во все черное. На голове его было подобие тюрбана, на ногах невысокие сафьяновые сапоги с загибающимися носками, и стоял Арк на деревянной подставке с короткой палицей в руке. Сплетенная из полос кожи, на конце она расширялась в черный шар, и там между крепко стянутыми кожаными лентами торчали стеклянные шипы. Или ледяные? Обсидиановые? Кристаллические? Они казались такими опасно острыми, что я не рискнул прикасаться к ним, чтобы проверить. За спиной у легендарного воина Арка Магрива была пара перекрещивающихся черных ножен – узких, без всяких украшений, сделанных из шершавой твердой кожи, по швам стянутой железными скобами. Из ножен торчали простые металлические рукояти с короткими перекладинами, на которых были надписи тусклым серебром: «Бард» и «Имаджи».
Думар наблюдал за мной, презрительно скривив губы. Должно быть, на фоне Магрива все современные человеки, включая меня, казались ему мелкими трусливыми слабаками.
Но не зря же я год отпахал киммерийским варваром. Именно на парных мечах тогда и специализировался, причем учителем моим был сам Чанг «Дикий Смерч» Киджан, знаменитый в Киммерии мастер. А не вспомнить ли боевую молодость?
Повинуясь внезапному импульсу, такому же, что заставил меня выскочить обратно сквозь стену огня в Пещерах и сунуться в пустыню гейзеров, я выхватил клинки из ножен и повернулся боком к прилавку. Барда выставил перед собой правой рукой, Имаджи поднял над головой в согнутой левой. Хотя с виду они были совершенно одинаковыми, но Имаджи казалась легче, а еще чуть теплее, Бард же был тяжеловатым и холодным.
– Эй, ты… – начал Думар возмущенно, но было поздно.
Будто две молнии, горячая и холодная, ударили из мечей в мои запястья – и оружие с руками стало одним целым. Я крутанул Бардом, описав Имаджи широкую дугу, провернулся на левой ноге, присел, выпрямился, отклонился назад, прыгнул в сторону. При этом непрерывно наносил удары: снизу, сверху, сбоку, рубящие, колющие…
Глубокая Виртуальность хороша тем, что в твоем теле остаются рефлексы, которые получил во время игрового обучения. Но тут было что-то еще – какая-то сила выплеснулась из клинков и стала управлять мною. Из головы исчезли все мысли, я позабыл, где нахожусь и что происходит, забыл даже, кто я такой. Резал, колол и рубил, полосовал воздух, и в какой-то момент понял, что клинки в руках светятся: Бард – нежно-изумрудным, а Имаджи – густо-алым. Он был холодным, сдержанным, точным и наносил резкие тяжелые удары. Она – тем, что называют «горячая штучка», порхала легко, как бабочка. Танцующие клинки закутали меня в сверкающее облако красных и зеленых вспышек.
А потом все кончилось, и сложный парный танец мечей был завершен последним «па»: сделав широкий шаг вперед, я плавно опустился на одно колено, выставил клинки перед собой наискось, будто ножницы, и резанул ими воздух.
Мечи вспыхнули, на концах зажглись два солнца, изумрудное и алое. Раздалось громкое оханье, и я вскочил, опомнившись.
От чучела орка осталось нечто лохматое и бесформенное. Свирепый Магал лишился обеих рук – одной у локтя, а второй целиком. Раздробленный щит валялся на полу, рассеченная сверху вниз голова развалилась на две половины, из нее вылезли опилки и пакля, тряпье свисало из зияющей раны в животе, нога была подрублена.
С тихим скрипом чучело завалилось набок и упало, будто набитый соломой мешок. Я перевел взгляд на клинки в своих руках. Венчающие их магические огни медленно гасли, по металлу пробегали зеленые и красные молнии – все более тусклые, они вливались в мои руки. Каждый раз ледяная сеть в голове откликалась испуганным болезненным спазмом.
– Мастер Думар, я не…
Раздался хриплый вздох. Гном, широко расставив ноги, стоял на прилавке, сжимал и разжимал кулаки. Глаза его блестели, грудь тяжело вздымалась. Опустив мечи, я помотал головой, чтобы прийти в себя. Заметил ритмичное мерцание закладки игрового меню, развернул – сама собой раскрылась страница боя.
Владение различными видами легкого оружия:
+100
Первая цифра быстро сменялась, будто в счетчике: 200… 300… 400… Значки ярко мигали. Ученик на глазах померк, вместо него возникло:
Подмастерье
Боец
Умелый боец
Ветеран
Мастер
Легендарн…
Последнее слово замерло, будто в нерешительности, расплылось – и снова стало Мастером. Левее появился ряд непонятных значков: #$%»?;Е» Н*&($^^$. Они превратились в надпись: «Неизвестный вид боя». Цифры перестали мелькать, теперь закладка выглядела так:
Бой
Владение различными видами легкого оружия:
Мастер мечей (неизвестный вид боя)
+1015
Я быстро перелистал другие вкладки – и увидел, что надпись над моим изображением поменялась:
Имя: Арк Магрив. Раса: пустынный метис.
Имя немного мерцало, будто не очень уверенное в том, что занимает правильное место, а раса была прописана четко и уверенно. Что еще за пустынный метис? Так Мегалон определил смесь человека, вайрана и гнома? Имя игра сама поменяла, раньше там стояло «Бур». Ошибочка вышла, я не Арк Магрив, никакого отношения не име…
Громкий звук гонга проник в лавку, эхо его заметалось между каменных стен. Думар опять сдавленно охнул. Пол мелко затрясся, снаружи долетел треск, все здание вздрогнуло.
– Покинь мой магазин, Арк, – произнес гном.
Я воззрился на него. Неужели этот суровый бородач испугался?
– Послушай, я не…
Снова донесся треск, лавка содрогнулась, будто что-то тяжело ударило в крышу.
– Покинь магазин, воин! – заорал гном, брызгая слюной. – Забери мечи! Ты – воплощенная душа Магрива, а я не хочу проблем с демонами, которые придут, чтобы забрать тебя обратно в преисподнюю!
«Ну, блин, если так – будем наглеть!» – решил я и сказал:
– Мне нужны ножны.
Гном сорвался с места – пробежал по прилавку, спрыгнул прямо на деревянный манекен и с грохотом опрокинул его. Нагнувшись, рванул, потянул, перевернул манекен лицом книзу… Распрямился и подскочил ко мне, суя в руку сверток: скомканная куртка, легкая кожаная кираса, тюрбан, штаны с ремнями и ножны, торчащие из всего этого, словно спицы из клубка.
Снова треск молний донесся сверху, и гном взмолился:
– Уходи!!!
Пожав плечами, я сунул погасшие клинки в ножны, зажал сверток под мышкой и пошел прочь. Выйдя из лавки, увидел стоящих на площади с разинутыми ртами горожан. Из «Приюта странника» высыпали разносчики с работниками кухни, даже Хатбор появился, все смотрели вверх. Меня, вроде, никто не заметил – внимание зевак было приковано к небу. Я ссутулился, втянул голову в плечи и бочком, как можно незаметнее, посеменил в сторону.
В голове снова произошла звуковая вспышка, я тихо ругнулся, сбившись с шага. Отойдя от лавки на два десятка шагов, оглянулся. С неба сорвался сноп разноцветных молний, ударил в крышу. Приземистое здание дрогнуло, мелкие камешки посыпались со стен. Как тогда, в Пограничье, – там молнии также били в желтую скалу. Над лавкой взвился смерч. Он все вытягивался, расширяясь, стал размером с Шамбу, достиг неба, налился чернотой. А потом лопнул, разлетевшись темными ошметками, завитками дыма, которые своими извивами напоминали древние руны. Они растаяли без следа, и вскоре уже ничто не напоминало о недавнем катаклизме.
Все еще никем не замеченный, я пробрался вдоль стены трактира и юркнул в дверь за спинами высыпавших наружу работников.
И чуть не наступил на кобольда.
– Пардон! – бросил я на ходу и, поймав взгляд кобольда, направленный на торчащие из свертка в моих руках ножны с двумя клинками, поспешил в свою комнату.
* * *
Я не собирался тратить полдня на разбирательство с так необычно доставшимся шмотом и оружием, но изучить, что свалилось мне в руки, было необходимо. Запершись в комнате, быстро скинул старую одежду и натянул новую. Шаровары оказались широковаты, а у куртки слишком длинные рукава, но это не мешало. Черт, а ведь заговоренный меч путешественника так и остался в лавке Думара! Что-то я оружием разбрасываюсь – дубинку черного орка забыл на болоте, притороченный к седлу тесак другого орка исчез вместе с сорвавшимся с привязи Конягой, теперь вот меч… не бог весь какое оружие, но несколько монет за все это можно было выручить.
Раскрыл меню и стал читать, начав с одежды. А почитать было что…
Крепкие шаровары ходока. Класс: обычные. Прочность: 50/50. Внешний вид: +7. Защита: +10.
Бонус: +10 к скрытности в темноте.
Сыромятный ремень усиления. Класс: нечастый. Прочность: 70/70. Внешний вид: +5. Защита: +2.
Бонус: – 7 % от веса носимых предметов и вещей.
Кожаная куртка степняка. Класс: нечастая. Прочность: 100/100. Внешний вид: +12. Защита: +25.
Бонус: +10 к скрытности в темноте.
Сапоги легкой походки из шкуры степного раптоида. Класс: редкие. Прочность: 70/70. Внешний вид: +17. Защита: +20.
Бонус: +10 к скорости пешего передвижения; ваши шаги становятся тише.
Странный тюрбан Ночи. Класс: редкий. Прочность: неуничтожимый. Внешний вид: – Защита: +5.
Бонус: +100 к скрытности в темноте.
Заговоренная кираса Магрива. Класс: уникальная. Прочность: 400/400. Внешний вид: – Защита: +200
Бонус: Полностью отражает урон от каждого пятого удара.
Так я красавчик теперь. Общий довесок к внешности +41, а ведь местные женщины на меня и вчера поглядывали с интересом, невзирая на убогий шмот. Смуглая кожа в сочетании с белыми волосами действуют безотказно, а тут еще и стильный костюм, как у повелителя зла. Только сейчас волосы тюрбан закрыл. Странный тюрбан Ночи… Что в нем странного? Просто длинная черная тряпка, а надо же – неуничтожимая. Хотя с одной его стороны серебряной краской были нарисованы руны. Очень изящно, будто тщательно выведенные иероглифы. Арк Магрив носил тюрбан так, чтобы руны находились на внутренней стороне.
Стоя перед мутноватым зеркалом в углу комнаты, я поправил тюрбан, надвинул сильнее на глаза, завернул край, чтоб не свисал. Я стал гораздо незаметнее в темноте, быстрее и тише хожу. Прилично увеличилась ударостойкость, да и тяжести носить полегче будет. С другой стороны, кираса совсем не тяжелая. Вес вещей в меню не обозначался, но чувствовал я себя в ней легко и свободно. В конце концов, она не железная, кожаная, прошита крепкими шнурками.
Окинув взглядом свое отражение, я произнес раздельно:
– Арк Магрив.
Подходит мне это имя или нет? Арк… Вроде – да, идет. Может, теперь так и называться? Насколько этот Магрив был знаменит, не возникнут ли ненужные вопросы?
О’кей, теперь оружие. Повесил мечи за спину, складной нож сунул в кармашек на ремне, кинжал – в ножны, плетеную палицу – в особый чехол, ремешком прижатый к бедру. И снова распахнул меню.
Простой кинжал путешественника. Класс: обычный.
Одноручное, режущее, колющее. Урон: 12–15. Прочность: 20/20.
Раскладной нож степняка. Класс: обычный.
Одноручное, режущее. Урон: 5–7. Прочность: 15/15.
Бонус: +20 % к скорости свежевания и разделки туш.
Легкая палица Невеста Стенолома*. Класс: уникальная.
Одноручное, дробящее. Урон: 100–120. Прочность: неуничтожимая.
Бонус: говорят, что может крушить стены.
* Оружие легендарного Стенолома – Похитителя Камней.
Гм, «говорят»? Я вытащил палицу, набросив на кисть короткий темляк, махнул ею – за усеивающими оголовье прозрачными шипами в воздухе протянулись длинные световые отблески, вспыхнули на пару секунд и погасли. Такое впечатление, что в палице спрятан кристалл с острыми лучами, которые неизвестный мастер оставил торчать между переплетенными и крепко стянутыми полосками черной кожи. Все хорошо, да только что за смутная формулировка – «говорят, что может»? Но вообще-то вещица классная, ухватистая, в руках ее держать приятно, даже выпускать не хочется. Преодолев себя, я сунул палицу обратно и снова раскрыл меню, чтобы прочесть последний, самый главный пункт.
Парные мечи Голиафов* Класс: легендарные.
Одно/двуручное, режущее, рубящее. Урон: 500–600. Прочность: 250/250. Бонус: +300 урона при двойном ударе; +1000 урона при ударе «ножницы».
* В этом оружии заключены души легендарных героев Эпохи Бурь, близнецов Имаджи и Барда Голиафов.
Вот так, знай наших! Достал мечи – и снова поразился тому, что, внешне совершенно одинаковые, они ощущаются по-разному. Даже не видя надписи на перекладинах, даже с закрытыми глазами я легко различал их. Имаджи была легче и мобильнее, что ли. Или, скажем так, – вертлявее. Веселее. И теплее на ощупь. Бард – тяжелее, основательнее, серьезнее. Он лучше подходил для правой руки, она – для левой. Я полюбовался на простые прямые клинки, на рукояти без всяких украшений, взмахнул несколько раз и отправил мечи в ножны за спиной.
Шаровары нищего, жакет бедняка и сандалии бродяги, а также ремень с оскалившимся кротом на пряжке надо скинуть тому фею-портному, которого упоминал Хатбор, как там его… Ллиану. И мне нужна рубашка под куртку – вот у фея и прикуплю.
И еще я решил, что не пойду сейчас ни к ведьме в Шатер Чудес, ни в лекарскую лавку «Пипетка», ни в банк – потому что пора наконец посмотреть на Кривую башню, обитель Краснобара. Карта и дудочка мне там вряд ли понадобятся, разумнее оставить их здесь. Но где их спрятать? Под периной, где любой вор ищет в первую очередь? И фиг с ним! Ворам нужны деньги. А не предметы непонятного назначения. Но с глаз их лучше убрать.
Самое подходящее место нашлось под кроватью. Я зажег свечу и воском прилепил карту и дудочку к днищу со стороны стены.
Шагнул к двери и пошатнулся – в голове зашипело. Замерцала и погасла виртуальная клавиатура, донеслось пиканье, снова шипение.
Ледяная сеть, этим утром не напоминавшая о себе, шевельнулась, вызвав мучительный приступ боли. А потом сквозь шум в мою голову ворвался голос Умника:
– Бур, здесь… Мы не… Переворот! В стране… К нам вломились… И… Под контролем. Полковник уби… Я… Твое тело… Опасно! Пытаемся, но… Снова на связь…
А потом все смолкло.
* * *
Стоя в узком проулке между боковой стеной конюшни и заброшенным домом, я разглядывал Кривую башню.
Массивная постройка из каменных глыб, у основания очень широкая, кверху заметно сужалась, накреняясь в сторону Шамбы. От верхушки к склону горы тянулся железный мост, больше смахивающий на подпорку, не дающую зданию завалиться.
В основании башни виднелись ворота и несколько дверей. Вокруг шла ограда из скрепленных поперечинами длинных копий, за ней на плацу в тени башни тренировались асины. Выстроившись двумя рядами, размахивали палками, наносили друг другу удары, нападали и отступали. Командовал знакомый усач, тот, что шел с факелом впереди пленного бунтаря, и которого я позже видел еще один раз при необычных обстоятельствах.
С трех сторон к площади с башней стекалось множество улиц, с юга был склон. Его рассекла трещина, уходила круто вверх, вглубь горы, и заканчивалась тупиком. Из-за сырости, холода и темноты селиться там никто не хотел. В тупике стояло лишь приземистое здание, похожее на склад, торцом прижатое к отвесному склону. Перед ним двое мужчин укладывали ящики на телегу, а темноволосая девушка распрягала мула.
Выйдя из проулка, я окинул взглядом Шамбу. Далекая вершина серела на фоне неба, склоны извилисто уходили ввысь, на пемзовых уступах растительности не было, и гора казалась голой. Зато из склонов торчали естественные каменные конусы, огромные, но в сравнении с громадой – крошечные. Если сравнить размеры, то Кривая башня вроде спички, воткнутой в землю возле трехэтажного дома, железный мост – волосок, ну а люди на площади – даже не букашки.
Похоже, Краснобар обитает на верхних этажах башни, а в основании ее расположены казармы. Я вытащил из чехла палицу-стеноломку и стал задумчиво поигрывать ею, перехватывая из руки в руку. Как пробраться в здание, где живет куча вооруженных парней, на плацу вокруг которого происходят учения и постоянно проезжают патрули? Можно раздобыть черно-красную форму асина и пройти в башню под видом одного из патрульных. Тоже проблематично, потому что они разбиты на отряды, где все знают друг друга в лицо. Но даже если получится и я попаду на нижние этажи, что дальше? Как охраняются покои Краснобара, кого туда пускают, какие у него привычки… Но как часто он покидает Кривую башню? И насколько регулярно, можно ли это просчитать?
Что ни говори, а информации не хватает катастрофически. Для подготовки такого дела нужен хотя бы месяц, необходимы деньги и помощники, пусть даже не знающие конечной цели, схема внутренних помещений, четкий план инфильтрации…
– В сторону, обормот! – выкрикнул человек, бегущий впереди всадника – молодого эльфа в плаще, бархатистом костюме и высоких ботфортах с отворотами.
У эльфа было заносчивое лицо, тщательно уложенные блестящие черные волосы и уши такие острые, что ими, наверное, можно нанести проникающее колющее ранение. Он неторопливо ехал на гнедом скакуне, эфес рапиры в ножнах посверкивал драгоценными каменьями.
Сидящий на мостовой бродяга-гном, подобрав полы замызганного халата, схватил шапку, куда собирал милостыню, и бросился прочь, едва увернувшись от пинка. Эльф не обратил внимания на случайную помеху; мерно цокая подковами, конь бежал дальше, и вскоре всадник вместе со слугой исчезли за домами.
Гном бегом вернулся на прежнее место, присев, провел ладонью по камням и снова поспешил прочь, хотя теперь его никто не гнал. Отбежав подальше, опять сел, поджав ноги, бросил перед собой шапку и застыл, прикрыв глаза.
Покачивая бедрами, мимо прошла та самая чернявая девушка, которую я видел возле телеги, ведя на поводу мула. Внимательно посмотрела на меня, сдула со лба короткую челку и скрылась в конюшне. Проводив ее взглядом, я снова повернулся к площади.
И замер. Скосив глаза, оглядел тупик со складом. Потом Кривую башню, тренирующихся за оградой асинов, дома вокруг…
Что-то здесь не так. Что-то очень-очень не так.
Хотя на площади вокруг Кривой башни, было тихо, спокойно и буднично, но я столько раз участвовал в разных операциях, что виртуальной кожей чувствовал: сейчас будет жарко.
Раздалось ржание, и на нижний край площади выехал небольшой конный отряд: знакомый красный великан на белой кобыле и трое асинов позади. Краснобар возвращается домой. Тоже ничего особого, он наверняка тут часто проезжает.
Я мысленно продлил траекторию движения конников – она заканчивалась у ворот в ограде Кривой башни – и понял, что если бы нищий гном не пересел, то оказался бы точно на пути. Нахмурившись, перевел взгляд в сторону тупика. Телегу уже загрузили, позади нее стоял человек с факелом, а впереди – еще один, с обритой головой, с макушки которой свисала на плечо толстая коса. Он держал длинный молоток.
Из конюшни позади меня вышла чернявая девчонка, дунула на челку и встала у стены. Мордашка у нее была розовощекая и миловидная, только слишком напряженная.
Смутная догадка шевельнулась в голове. Я снова посмотрел на Краснобара. Начиная соображать, что к чему, сфокусировался на нищем.
И увидел мир его глазами.
Мир расцвел призрачными красками. Да он маг, этот гном! Чтобы лучше понять происходящее, пришлось до предела развернуть окно темного зрения, перекрыв собственное. Немного закружилась голова – теперь площадь открылась под другим углом и с другой высоты.
Во-первых, внутри Кривой башни разгорелись сети охранных заклинаний, блокирующие подступы к верхним этажам, а в дальнем, примыкающем к склону Шамбы конце железного моста-подпорки засиял черным глянцем странный магический шар.
Во-вторых, преобразился Краснобар. Вместе с лошадью его заключило в угловатый каркас из фиолетовых световых плоскостей, которые повторяли очертания всадника. Копируя движения кобылы и человека на ней, плоскости двигались, терлись друг о дружку, искря и помигивая, и вся конструкция перемещалась вперед. Это что – защита? Магический доспех Управителя?
И в-третьих, в том месте, где раньше сидел гном, на мостовой возникли линии пентаграммы. Она пульсировала голубым светом, внутри плясали синие молнии.
Ловушка, понял я. Колдовская ловушка. Но не огненная и не ледяная, какой-то другой тип магии. Иногда пентаграмма вспыхивала чуть ярче, над ней взлетали руны, состоящие из синего дыма, и быстро таяли в воздухе.
Глазами гнома я изучил конюшню, девушку возле нее, и перед ней – беловолосого смуглого человека в черной одежде, с мечами за спиной. Двумя парами глаз я одновременно видел и гнома, и себя… Голова опять закружилась.
Выходит, дело было так: гном со своего места заметил приближающийся по улице отряд гораздо раньше меня (вероятно, Краснобар часто возвращается в башню этим маршрутом) и стал заряжать ловушку, но тут проехал эльф со слугой. Пришлось отбежать, потом он вернулся, инициировал свое заклинание и перешел на другое, заранее выбранное место. Такое, чтоб и все видеть, и было легко нырнуть в боковой проулок и исчезнуть. О’кей, понятно, но ведь чую – это еще не всё. Надо понять остальные детали чужого плана. Сузив окно с гномьим видео, я повернул голову направо… налево…
В тупике мужчина наклонил горящий факел к задней части телеги, а второй замахнулся молотком.
Вот оно! Если мысленно продлить тупик, то незримая прямая линия пересечется с линией, по которой едут асины, точно в том месте, где на мостовой горит пентаграмма.
Кем бы ни были люди и гном, – они собираются убить Краснобара. И если у них получится…
В голосе сжалась ледяная рука. Сдавила мозг, я скрипнул зубами.
Если у них получится – я не смогу убить его.
Девчонка у конюшни с тревогой посмотрела на меня. Кинув на нее взгляд через плечо, я зашагал вперед.
Сеть немного успокоилась, в голове прояснилось. До какой степени разумна Сеть? Она уже показала, что реагирует на происходящее. Способна она понять, что, когда Краснобар умрет, даже если убью его не я, квест будет закрыт и цель достигнута? Или Сети необходимо, чтобы задание было выполнено точно, иначе она меня уничтожит? Судя по ее реакции, именно так.
Я шел все быстрее, безостановочно крутя головой, чтоб ничего не упустить из виду. От передоза визуальной информации голова закружилась сильнее. Краснобар подъезжал к ловушке. В задней части телеги что-то вспыхнуло и затрещало. Удар молотка выбил камень из-под переднего колеса, и она покатилась, быстро набирая ход.
Когда повозка вылетела на площадь, Краснобар въехал в пентаграмму. Магическая ловушка вспыхнула, и молнии окутали его. Под фиолетовый доспех они не проникали, но спеленали всадника, он застыл, будто статуя.
Теперь ясно: гномья магия обездвиживает.
Картинка дернулась. Я отключился от гнома, он встал, подобрал шапку и поспешил прочь.
А потом побежал.
Краснобар и лошадь не шевелились. Асины, ехавшие за ним, тоже остановились, не понимая, что случилось с предводителем. Один закричал, увидев вынырнувшую из тупика телегу. Повозка, уже прилично разогнавшаяся, продолжала набирать ход, а стражники бездействовали – растерялись, видимо.
Я бежал. Теперь все определялось простой геометрией. Точка – место, где пентаграмма синими щупальцами удерживает Краснобара. Прямая, по которой едет телега, заканчивается точно в этой точке. Прямая, по которой бегу я, протянулась наперерез первой прямой. Я должен встретить телегу прежде, чем она врежется в Краснобара, застывшего в тисках магии.
Как ее остановить? Повозка катилась все быстрее, сзади что-то горело, и пламя перемещалось к ящикам в передней части. Ну конечно, там бикфордов шнур, то есть веревка, пропитанная горючей смесью. Или, скорее, жгут, который дальше распадается на отдельные веревки, и каждая тянется к своему ящику.
Не успею! Через несколько секунд повозка врежется в Краснобара. И если повстанцы все правильно рассчитали, в тот же миг огонь достигнет ящиков со взрывчаткой. А если использовать заклинание, которое ведьма всунула в мою ладонь, попробовать визуализировать его? Ледяная струя в клубах морозного пара вырывается из правой руки…
Но ведь именно ею я сжимаю палицу-стеноломку.
Пальцы судорожно стискивают рукоять. Двигаясь наперерез телеге, отставляю в сторону руку с палицей. Та вскипает светом, кристаллы на оголовье сияют, на ее месте возникает двухметровая дубинка, одновременно и хорошо видимая, и почти полностью прозрачная. Она словно состоит из чистейшего горного льда, но внутри ее угадывается маленькая темная сердцевина, палица Стенолома. Это ядро, матрица, придавшая форму заклинанию ледяного удара.
Телега проносится мимо. Схватившись за палицу второй рукой, я резко торможу и кручусь на месте, будто метатель ядра, только они под конец броска подскакивают, я же – приседаю и заканчиваю движение, опустившись на одно колено.
Ледяная дубинка врезается в переднее колесо повозки.
Вспышка ослепляет. Словно солнце, показавшись из-за туч, ярко освещает горный ледник. Вся площадь озаряется светом. Колесо подламывается, взрывается облаком снега. Угол телеги проседает, задняя часть вздыбливается, а передняя врезается в мостовую. Телега переворачивается.
И накрывает собою ящики.
Повалившись ничком, закрываю голову руками. Ящики взрываются. От грохота болят уши. Взрывная волна прокатывается по мне, и наступает звенящая тишина.
В реале взрыв подобной мощности убил бы меня – я слишком близко. Слава богу, тут все иначе.
Правое ухо вообще ничего не слышало, в левом что-то болезненно вибрировало. Несколько раз сглотнув, я приподнял голову, потом встал на колени. Мана на нуле, от жизни осталась треть. Магическая дубинка исчезла, сплетенная из кожаных полосок палица качалась на темляке, наброшенном на запястье. Я машинально сунул ее в чехол. Еще раз сглотнул. Слух постепенно восстанавливался.
Два асина свалились на мостовую и слабо ворочались, постанывая и пытаясь встать. Все три коня скакали прочь, в седле одного покачивался стражник, из спины его подобно копью торчала длинная дымящаяся доска.
Раздался хлопок, словно лопнул невидимый пузырь, и белая кобыла, заржав, встала на дыбы. Краснобар прикрикнул на нее, дернул поводом. Круп кобылы сбоку был обожжен, на всаднике обгорел плащ, но он по-прежнему ровно сидел в седле. А ведь был ближе меня к эпицентру… сколько у него жизни?
И этого монстра мне предстоит завалить! Надо было метнуть в него ледяную дубинку. Хотя не факт, что она пробила бы фиолетовый доспех, защищающий от магических атак. К тому же дубина вырастала прямо из руки. Вероятно, что ее вообще нельзя швырнуть.
Я выпрямился, пошатнувшись, переступил с ноги на ногу. На улице возле склада никого не было. Исчез гном-маг, пропала чернявая девчонка.
– Неплохой удар.
Дружелюбия в голосе городского Управителя было не больше, чем в заточенном клинке вражеского меча.
Краснобар подъехал ближе, одной рукой сжимая повод, а другую положив на рукоять огромной кривой сабли. Металл доспеха переливался красным, вишневым и алым, на голове был шлем, оставляющий открытым лицо: аккуратная темная бородка, низкий лоб, равнодушные глаза.
Я потрогал уши, подвигал головой, разминая шею, и сплюнул на мостовую. Ирония судьбы – я должен был убить его, а вместо этого спас!
Он сделал сложный жест, и в воздухе возникли багровые руны. Бесшумно вспыхнул взрыв, мостовая разверзлась, из дыры выпрыгнул ярко-красный, покрытый алыми полосами дракотигр. Дыра, ведущая, казалось, прямиком в преисподнюю, мгновенно заросла.
– Ищи, – приказал Краснобар.
Я замер, когда пет сунулся ко мне, уставившись в лицо рубиновыми глазами. Поросшие шерстью длинные драконьи челюсти приоткрылись, обнажив клыки. На боках его трепетали перепончатые крылья, слишком маленькие для полета, – скорее каприз дизайнера, чем функциональный элемент. Подвижный, гибкий хвост покачивался в воздухе, острый гребень на нем складывался и распрямлялся с сухим зловещим треском.
Дракотигр подступил еще ближе и зарычал. От него шел жар, глаза полыхали огнем. Если эта тварь хоть в малейшей степени телепат и ощутит мое намерение убить хозяина…
– Не тот, Росица! – повелительно выкрикнул Краснобар. – Ищи!
Росица? Это самка, что ли? Дракотигр прожег меня взглядом, снова зарычал, перепрыгнул через обломки телеги и длинными прыжками понесся через площадь, к тупику.
Можно выхватить мечи и наброситься на Краснобара. Но что-то подсказывало: я не слажу с ним в открытом бою даже при помощи Барда с Имаджи. К тому же ворота в копейной ограде распахнуты, оттуда спешат асины во главе с усачом. Да и Росица быстро вернется. Нет, прямая атака – не вариант, нужно действовать иначе. По-другому и не сейчас.
Краснобар поднял руку, приказывая асинам остановиться, посмотрел на то, во что превратилась телега, и бросил:
– Никогда не любил ледяную магию.
– Я тоже, – пробормотал я, пожав плечами.
Он окинул меня взглядом. Я бы на его месте приказал незнакомому спасителю идти со мной. Вдруг появляется какой-то мужик, в нужное время и в нужном месте, останавливает полную взрывчатки телегу… Это могло быть как совпадением, так и частью некоего хитроумного плана. С другой стороны, Мегалон – магический мир, здесь владение подобными заклинаниями хотя и недоступно многим, но вряд ли является огромной редкостью.
Несколько секунд казалось, что Краснобар так и поступит. Но он сунул руку в пристегнутую к седлу сумку, вытащил кошель, не глядя на меня, швырнул под ноги – и поскакал к своим людям.
Я проводил его взглядом. Эх, подключиться бы к нему сейчас, проследить, где входит в башню, как снимает охранные заклинания, чтобы подняться в свои покои… Но маны слишком мало – даже на минуту не хватит. Надо было перед визитом на площадь все же заглянуть в Шатер Чудес к той эльфе-магине, прикупить эликсиров. Неожиданно прорвавшееся сообщение от Умника настолько выбило меня из колеи, что я позабыл про все на свете и шел сюда, размышляя лишь о том, что случилось в реале.
Когда поднял кошель, раздался тихий перезвон, мигнуло игровое меню.
Золото: 105
Серебро: 9
Медь: 9
Дешево же Краснобар ценит свою жизнь – всего сто золотых риалов. С другой стороны, будет особое коварство в том, чтобы потратить эти деньги на его убийство.
Прицепив кошель на пояс, рядом с сумкой, распухшей от моих старых вещей, я кинул последний взгляд в сторону Кривой башни и зашагал обратно к трактиру Хатбора.
Первым делом – к фею-портному, скинуть вещи и прикупить пару рубашек. Или еще чего, теперь могу себе позволить. Потом к магине: во-первых, за эликами, во-вторых, приобрести что-то для невидимости. Мой шмот с плюсами к скрытности, конечно, хорош, но нужно что-то еще, желательно волшебное. К тому же у нее в лавке может найтись магическая замена биноклю. Потом заглянуть в банк к троллям, пожалуй, стоит даже открыть там счет и оставить часть монет. Ночью – снова к Кривой башне, залечь на крыше одного из домов вокруг площади и хорошенько понаблюдать. Подключиться к зрению разных асинов, если получится – Краснобара, разведать, что и как внутри здания. Поспать несколько часов и с утра пораньше помозговать над планом.
Погрузившись в размышления, я не сразу заметил, что впереди из темной подворотни появились двое: чернявая девушка и мужчина с обритой головой и косой, свисающей на плечо. Тот, что ударом молота выбил камень из-под колеса телеги.
Сейчас в его руках был не молот, а праща, которую он раскручивал над головой.
Они огляделись, и девушка кивнула на меня. Мужчина резко подался вперед. Праща развернулась, что-то округлое рванулось ко мне. Уклониться от удара я не успел. Глухой стук заглушил все звуки, и темная вспышка погасила мир.
Глава 7
Приступ озноба, от которого зубы выбивали мелкую дрожь, заставил меня раскрыть глаза.
Надо мной склонилась ведьма-вайранка, ее полупрозрачная голова была будто слеплена из снега, в глубоких морщинах белого лица серебрился иней.
– Очнись! – прошептала она. – Осталось мало времени!
Каждое слово отдавало болезненной пульсацией в голове.
– Убей Краснобара, спаси Миа Чиа, иначе умрешь.
После этого лицо ведьмы сменилось другим. Волосы – белое серебро – короткие, как у мальчишки, тонкие черные брови, пронзительно-голубые глаза, фарфоровое личико. Ох и красотка вайранская принцесса! Вот бы на нее подольше посмотреть, а не на старую грымзу…
Видение померкло, и я понял, что гляжу в дощатый потолок.
Стены небольшой комнаты без мебели тоже были обиты досками. Кривоватыми, в пятнах гнили. Со стянутыми за спиной руками я лежал лицом кверху, босыми ногами к приоткрытой двери. Когда пошевелился, подо мной скрипнуло – и там доски. Лоб сильно болел. Шишка с кулак, наверное; хорошо, тюрбан ночи смягчил удар… теперь, блин, на голове нет тюрбана! Кожаную куртку степняка, сапоги легкой походки и заговоренную кирасу Магрива тоже забрали.
Выгнув спину, я растопырил пальцы, сжал кулаки. Подвигал запястьями, потом плечами. Ноги не связаны, могу просто встать и выйти. Сел. Доски подо мной громко скрипнули, немного прогнувшись. Кажется, они лежат на поперечных балках, а дальше – пустота, возможно, еще один этаж.
В комнату заглянул гном. Хотя замызганный халат он сменил на другой, кожаный и без дыр, я узнал его по длинной лохматой бороде. Гном посмотрел на меня, крикнул через плечо: «Урба, Мальц! Сюда!» – и исчез из виду.
Я быстро проверил меню. Из шмота остались только крепкие шаровары ходока, даже ремень с меня сняли. Оружия, конечно, вообще нет. Все, что нажито непосильным трудом! Зато обе колбы полные. А ведь тот удар по лбу едва не вышиб из меня дух, жизнь тогда наверняка скакнула чуть не до нуля. Но теперь она на максимуме… и что это значит, сколько времени я провалялся? Жизнь у меня восстанавливается пока что небыстро, хотя точной скорости не знаю. По ощущениям, прошло много времени.
Ледяная сеть сжалась в голове. Да-да, понимаю тебя: чем дольше пробуду здесь, тем меньше времени останется на убийство Краснобара. Я работаю над этим, не холоди мне мозг!
Напряжение спало, и ощущение, будто голова находится в морозилке, исчезло.
Донеслись шаги, дверь распахнулась шире, и в комнату быстро вошли трое: бритый человек с косой до плеча, высокий мужчина, который поджег бикфордов шнур в телеге, и пацан лет пятнадцати. На голову мужчины был неумело повязан мой тюрбан, а на запястье бритого намотан ремень, чью пряжку украшал оскалившийся крот.
Ни слова не говоря, они схватили меня под руки, вздернули на ноги и потащили к двери.
– Э, парни… – начал я, и бритый зарядил мне пряжкой по лицу, разбив губы в кровь.
– Сука! – выдохнул я.
В соседнем помещении на столе лежали мои вещи и оружие. Имаджи – удивительным образом я сразу понял, что это именно она, а не Бард, – достали из ножен и воткнули в край столешницы, будто проверяя остроту. Вот и кинжал путешественника, и нож степняка, рядом палица Стенолома… А вон и кошель, за шнурок подвешенный к эфесу Имаджи.
Впереди была раскрытая дверь, за ней в пульсирующем нежно-голубом свете прошел гном.
– Быстрее сюда! – позвал он.
Конвоиры ускорили шаг, и я решил, что смогу использовать заклинание в ладони без помощи палицы-стеноломки. Надо только хорошенько представить себе ту ледяную струю в клубах морозного пара. Неважно, что руки сейчас стянуты за спиной. Крутанусь, как тогда, на площади, а магическая дубинка будет торчать назад примерно на высоте моей задницы. Заморожу всех вокруг, главное – вывернуть ладонь так, чтобы самого себя не кокнуть.
А что потом, как освободить руки? Замотали их – будь здоров, но можно встать спиной к столу и перепилить веревку о лезвие Имаджи. Интересно, что тут нигде ни одного окна. Видимо, мы под землей, то есть внутри пемзовой толщи в основании Шамбы?
Пока размышлял, меня втащили в следующее помещение, гораздо больше предыдущих. Настоящая мастерская мага-алхимика! С вбитых в потолок гвоздей свисали стеклянные сферы, некоторые мерцали и тихо потрескивали. На столах в подставках стояли реторты и колбы, лежал раскрытый фолиант с разрисованными, исписанными от руки страницами. К стене было прибито полотнище ткани, испещренное рунами и колдовскими символами, где изображался расставивший руки голый человек внутри пентаграммы.
В центре мастерской стояли четыре кристалла метровой высоты, смахивающие на покатые мелки из молочно-голубого хрусталя. Их основания покоились в железных тазах. Кристаллы образовывали широкий квадрат, центр которого занимал стул с толстыми ножками.
– Сажайте его! – приказал гном.
Вывернув руку ладонью от себя, я представил ледяную дубинку, попытался усилием воли сформировать ее за своей спиной, но тут меня втащили внутрь квадрата. С треском четыре молнии соединили мое тело с кристаллами, они тоже затрещали, в нижней части наливаясь темной синевой. Крошечные руны начали взлетать над ними, кружась, словно стайки мошкары, и растворяясь в воздухе. В тазах густо, сытно забулькало, и основания кристаллов потемнели. Теперь они напоминали емкости, в которые влили жидкость.
Я догадался, что это – моя мана. Синяя колба мгновенно опустела, впитанная магическими грабберами. Возникло чувство сосущего голода, но не в желудке, а выше, под сердцем. Грубо брошенный на стул, я закряхтел, разинул рот, судорожно вздыхая. Колдуны хреновы! Все, капец моей магии. Пока сижу внутри этого квадрата – заклинание использовать не смогу.
Мужчина в тюрбане и юнец отошли, а бритый склонился, вглядываясь в мое лицо. На миг показалось, что в свисающей на плечо толстой черной косе его проступило нечто светящееся… но тут же молния стрельнула от нее к ближайшему кристаллу, и свечение исчезло.
У этого бритого были узкие темные глаза, а еще татуировка вокруг шеи – свернувшийся кольцом змей, который в районе кадыка кусал себя за хвост. Бритый очень недобро глядел на меня: будь его воля, он бы прямо здесь открутил мне голову, да еще бы и поиграл ею в футбол.
– Урба, отойди! – раздался сзади женский голос, а потом звук шагов.
Бритый поднял руку, показывая мне намотанный на нее ремень с кротом на пряжке, помедлил – и вдруг двинул по лицу. Удар был сильнее предыдущего, тот лишь слегка рассадил нижнюю губу, а этот разбил обе. Кровь потекла по подбородку.
– Урба!
В поле зрения влетела знакомая чернявая девчонка, теперь одетая в потрепанный мужской костюм: бриджи, туфли с пряжками, кожаная курточка. Она схватила узкоглазого за руку, потащила прочь от меня. Он хоть и был ее в два раза больше, однако послушался и отошел. Слизнув бегущую по губам кровь, я плюнул ему под ноги и попал на сандалий. Узкоглазый дернулся обратно, но тут к нам шагнул гном.
– Урба, вон отсюда! – приказал он. – Ты мешаешь.
Наградив меня напоследок взглядом, обещавшим очень и очень многое, узкоглазый отступил к двум единомышленникам, которые вместе с ним приволокли меня сюда. Негромко заговорив, они вышли из комнаты. Девушка зашуршала там чем-то на столе.
Когда гном очутился внутри образованного кристаллами-грабберами периметра, на его халате, скроенном из крепкой, почти негнущейся кожи, проступили серебристые руны. От кристаллов к гному протянулись молнии, но руны заискрились, и те вяло опали, будто внезапно обессилевшие щупальца. Вот хитрюга мелкожопый! Защитился от грабберов, а значит – он сейчас гораздо сильнее меня, потому что может и дальше юзать магию.
– Кто ты? – спросил гном.
Я не собирался отмалчиваться, потому что сейчас они могли сделать со мной все что угодно, и запирательство лишь усилит их подозрения и подогреет ненависть.
– Наемник. Путешественник.
– Как тебя звать? – говорил гном без всяких интонаций, невозможно было понять, что у него на уме. Борода, усы и брови, похожие на черных мохнатых гусениц, скрывали большую часть лица, так что и выражения не разобрать.
– Арк, – в последний момент решив все же не называться полным именем, я добавил: – Арк Мар.
– Мар? – одна мохнатая гусеница изогнулась, и это было первое проявление эмоций. – Уверен?
– Как можно быть неуверенным в своем имени, гном? Кстати, ты не назвался.
– На языке темных дворфов Кадастера «мар», а вернее, «маар» значит «ночной колдун-убийца». Мое имя Балан.
Подошедшая девушка промокнула мои губы влажным лоскутом ткани, пахнущим травами, стерла кровь с подбородка.
А действует ли еще ледяная сеть? Ведь она тоже магическая и, по идее, должна работать на мане. Или нет?
«Не буду убивать Краснобара, – подумал я отчетливо и даже произнес это про себя. – Не буду! Его убийство мне ничего не даст, и…»
…И застонал, скрючившись на стуле. Твою мать, твою мать, твоюма-а-ать!!! «Прекрати, гребаная сеть, если ты выжжешь мне мозги – я точно не убью этого чертова хрена! А если не выжжешь – то убью, клянусь своим здоровьем, убью обязательно!»
Ледяная рука, сдавившая мозг, разжалась. От боли слезы текли по щекам, и вытереть их я не мог.
– Что с ним? – девушка схватила меня за плечи. – Эй! Почему ты так корчишься?
Гном подступил ближе, заглядывая мне в лицо. Когда я сидел, наши головы были примерно на одной высоте.
– Что-то спрятано в нем, – объявил Балан задумчиво. – Оно точит его изнутри и скоро сожрет. Этому, что засело в нем, не нужна мана, оно обладает своим запасом.
– Можешь вытащить его? – спросил я, все еще морщась от боли.
Он покачал головой.
– Такое мог бы сделать великий алхимик Закрис, но он в черном плену. – Указательный палец Балана обратился вверх, и хотя я понятия не имел, где мы находимся, понял: он показывает на вершину Шамбы.
Все дороги ведут на Шамбу. То есть ясно: вызвав сбои и пертурбации своим поведением в Пещерах и, в меньшей степени, в лавке оружейника Думара, я всколыхнул цифровое море Мегалона и стал участником глобальной квестовой цепочки, то ли заранее вложенной сценаристами в реалии мира, то ли сформированной – сформировавшейся – специально под меня.
Удостоверившись, что приступ прошел, девушка отступила и стала молча наблюдать за мной. Что-то в ней было необычное, да и поведение казалось особенным. И взгляд… девчонка будто знала, кто я на самом деле такой.
– Барел передал из камеры, что видел на площади человека с ремнем Азула, – тихо сказала она.
Скрипнула дверь, и в помещение вошел Урба, подпоясанный ремнем с кротом на пряжке. Привалившись к стене, узкоглазый сложил руки на груди и уставился на меня, не мигая.
Я заметил, что колба маны в моем интерфейсе мелко дрожит. Вдруг она начала быстро наполняться синим – и тут же четыре молнии, ударившие от кристаллов, вновь опустошили ее. Если бы не они, мана в этот раз заполнила бы колбу очень быстро, почти мгновенно. Интересно. То есть когда мана во мне глушится таким вот искусственным путем, возникает напряжение, стремящееся заполнить пустоту…
– Ты помешал нам, – объявил гном.
Я пожал плечами.
– Нечаянно.
– Повторяю первый вопрос: кто ты такой?
– Я же сказал. Просто наемник, боец. Видели мои мечи? Да я вообще в вашем городе первый день!
– А ремень? – Балан оглянулся на Урбу. – Он принадлежал Азулу.
– Азул был вашим курьером, что ли?
– И моим другом! – Урба, потемнев лицом, подался вперед, массивные руки его сжались в кулаки. Голос у бритого был низкий, рокочущий. – Ты его убил, гноллий сын!
Набычившись, он шагнул к нам, и мне почудилось, что коса на его плече шевельнулась, блеснув светом. Но Балан поднял руку, и Урба остановился.
– Да нет, – сказал я. – Его убили два черных орка.
Глаза гнома широко раскрылись, он даже дернул себя за бороду, не сдержав эмоций, и пробормотал:
– Стражи Капища Саламандр… Откуда ты знаешь, кто его убил?
– А сам как думаешь? Оттуда, что видел их. На болоте недалеко от Запа. Ну, относительно недалеко… Знаете, такое узкое длинное болото со стороны пустыни?
Балан снова оглянулся на Урбу, и тот хмуро кивнул.
– Продолжай, – велел гном.
– Азул ваш лежал там мертвый на кочке. Рядом – черный орк, а на берегу второй. Он их обоих зарубил, но его подожгли огненным заклинанием. В кустах конь пасся. И еще возле них торчал болотный волк, то есть волчица. Попировать собиралась. Я ее зарубил, вырезал язык. А дальше – чего добру пропадать? Взял сумку вашего парня, меч. Он сейчас у оружейника, Думара. Ну и ремень снял, понравилась пряжка.
– Язык болотной волчицы лежал завернутый в сумке, которую сняли с этого человека, – подала голос девушка.
– Но карта там не лежала! – повысил голос гном. – Так где она, Арк Мар?
– Ну да, щас я вам и сказал. Спрятал ее. Хотите получить – развязывайте.
Гном отступил, окинул меня взглядом с ног до головы.
– Мы можем причинить тебе сильную боль. Очень сильную, наемник.
С этим словами он отошел еще дальше, покинув образованный грабберами квадрат, встал у стола спиной ко мне. Донеслось звяканье.
– Балан, что ты делаешь? – с тревогой спросила девушка.
Гном не ответил – повернулся с небольшой ретортой в руках, шагнул к грабберу и капнул на него.
Кристалл зашипел, мутнея, и темная молния протянулась от него ко мне, пронзив болью. Словно копье под ребра воткнули! Я взвыл, корчась на стуле.
– Балан, не надо! – закричала девушка, и Урба резко повернулся к ней.
– Не жалей его! Он жалел Азула, когда убивал?
– Он же сказал, что не убивал его!
– И ты веришь ему?
– А почему нет?!
– Эта мразь! – Урба ткнул в мою сторону пальцем, в то время как Балан вернулся к столу, вставил реторту с дымящейся темной субстанцией в зажим и опять подошел ко мне. – Он помешал нам на площади! Это что, совпадение? Дважды этот наемник, или кто он такой, вмешался в наши дела, а ты говоришь, что это случайность?!
– Конечно! – заорал я, искоса наблюдая за шкалой маны в своем интерфейсе – колба дрожала все сильнее, словно вот-вот взорвется. – Отруби себе башку, тупой дебил, и выкинь, тебе она все равно не нужна!
Его лицо побагровело, он рванулся ко мне, грубо оттолкнув бросившуюся наперерез девушку.
На самом донышке колбы задрожала тонкая синяя полосочка.
Прежде чем грабберы с помощью своих молний выдрали из меня даже эту толику колдовской силы, я задействовал «темное зрение». Оно позволило на миг увидеть то, что видел Урба: гнома и стул, на котором сидел беловолосый смуглый человек со стянутыми за спиной руками. Я мысленно заплел ноги узкоглазого, а потом мана в колбе исчезла, и «темное зрение» отключилось.
Урба с ревом полетел вперед, плечом задев гнома, отбросил его в сторону и головой врезался в кристалл слева от меня.
Кристалл выворотило из таза, он опрокинулся, брызнув призрачными рунами. Я вскочил и пнул гнома в бородатое лицо. Сбоку завозился, пытаясь встать, Урба, и я метнулся к двери, через которую меня привели сюда. Ногой захлопнул ее, увидел засов, развернулся к двери спиной, навалился, пытаясь нащупать его.
Из лаборатории доносились ругань, стук. Потом раздался топот ног. Ну же, ну! Пальцы ощутили холодный металл, я подался вбок, сдвигая засов – щелк! – есть!
В дверь ударили. Чтобы своротить ее, много времени не понадобится. Я бросился к столу, где лежали мои вещи.
На то, чтобы перепилить веревку о лезвие Имаджи, ушло меньше минуты. Дверь трещала и содрогалась. Я начал облачаться, подпоясался, прицепил к ремню сумку, бросил в нее кошель. Мечи, палица, кираса… ничего этим гадам не оставлю!
В дверь ударили особо сильно, и она едва не слетела с петель. А может драку устроить? Против Имаджи с Бардом и заклинания в ладони устоять трудновато… Но неизвестно, сколько там людей, к тому же Балан этот – чертов маг-алхимик, а Урба, судя по всему, приличный боец. Ладно, отступаем.
Я выбежал из комнаты, пересек другую, захлопывая двери за собой. Жаль, что больше ни на одной нет засова.
Все, тупик. Плохо. Куда дальше?
Приглушенный грохот сообщил мне, что преграда пала. Топот неумолимо приближался…
Выхватив палицу, я вскинул ее, посылая поток маны в правую руку – и с размаху обрушил призрачную ледяную дубинку на скрипучие доски.
Пол подо мной провалился. Догадка верна: под старым деревом пусто.
Хорошо, что падать оказалось недалеко. Рухнув на камень, вскочил, огляделся и, прихрамывая, бросился к просвету в стене пещеры. Кинул взгляд вверх – метрах в трех над головой были балки, поверх них постелены доски. В настиле зиял пролом, откуда падали снежинки. Вверху замелькали силуэты.
Взбежал по наклонному каменному туннелю, повернул влево, потом вправо. Эхо донесло крики и топот ног. Чертов лабиринт, тут легко заблудиться. А это что за дверь? Бревенчатая, крепкая, засов – железный брус. С трудом сдвинув его, навалился на дверь – в проем проник вечерний свет. Я скользнул в него, оглянулся.
Позади был каменный горб, торчащий посреди замусоренного пустыря, формой напоминающий земляные насыпи над амбарами. В горбу – дверь, рядом валялось несколько плохо отесанных бревен. Огляделся – вокруг никого. А дверь-то наружу открывается. Что, если…
Услышав приглушенный топот, донесшийся из «амбара», я метнулся к бревнам, подхватил одно, покороче, подтащил к двери и подпер ее. Другой конец бревна воткнул в землю, несколько раз пнул ногой, вминая поглубже. Подергал бревно в разные стороны – зашибись, крепко встало, изнутри теперь дверь не открыть. Придется преследователям воспользоваться другими выходами, но пока они прибегут сюда, я смотаюсь.
Вокруг пустыря стояли покосившиеся развалюхи бедняцкого квартала. Показалось даже, что узнаю это место, вроде проходил здесь, когда топал в Зап. А может, и нет, не важно.
Солнце скрылось за горой, небо потемнело. Я зашагал прочь и вскоре очутился на кривой улочке, ведущей к верхним кварталам. Сколько отсюда до «Приюта странника» – непонятно, да и где он точно – не знаю, но не беда, найдем. Так, надо прикинуть свои потери…
После проверки интерфейса выяснилось, что в убыль придется внести «простой кинжал путешественника» и «странный тюрбан ночи». Жаль, особенно тюрбан, но ладно – переживем. Главное, что на месте мечи, палица и монеты. И язык болотной волчицы, чую, он мне еще пригодится. Зато появилась новая информация, что всегда ценно.
Я скорым шагом шел дальше, размышляя. Бунтовщики – так назовем группу алхимика Балана. Вроде он у них верховодит. Это они послали Азула в Капище Саламандр за картой. И они же устроили покушение на Краснобара. До сих пор непонятно, надо ли было мешать им. Может, сглупил я по-крупному? Но риск был слишком велик: если ледяная сеть способна анализировать происходящее только на поверхностном уровне, то могла решить, что теперь я никогда не выполню задание ведьмы, и наказать меня, превратив мозг в ком снега. Нет, убить Краснобара надо самому.
Вернемся к бунтовщикам: зачем им карта лабиринта внутри Шамбы, через который можно пробраться на ее вершину? Не иначе, собрались в гости к Чвану Мозговику… То есть парни настроены всерьез.
Я оттолкнул пьяного гнома в обносках, что-то мычащего в грязную бороду, отбился от двух неказистых девиц, которые настойчиво попытались затащить меня в свою лачугу, обещая нечеловеческое наслаждение всего за пять медных монет, и вскоре увидел знакомую лестницу, ведущую на толстый пемзовый пласт, под которым прятались склады.
У дверей «Приюта странника» стоял рыжий коболдь в колпачке и фартуке, курил глиняную трубку, пуская в небо клубы зеленого дыма, запахом напоминающие автомобильный выхлоп. Завидев меня, он встрепенулся и ушел внутрь здания. Я шагнул следом: народу этим вечером в трактире было немного. И тут из кухни появился тролль Хатбор со знакомым мечом в ножнах.
Он преградил мне дорогу и молча протянул оружие. Я взял его. Ну да, тот самый меч, заговоренный…
– А что, интересно знать, – проскрипел тролль, – сделал ты с мастером Думаром, что тот пришел сюда и настоятельно просил передать тебе этот клинок, который ты, наемник, позабыл в его лавке?
– Ничего не сделал, – сказал я. – Просто мастер Думар честен, а я правда забыл меч в его лавке.
– Как можно забыть меч? – поднял надбровный валик Хатбор.
Пришлось пожать плечами.
– Всякое бывает. Мастер Думар что-то еще просил передать?
– Вот именно, просил. Просил, со всей вежливостью, чтобы ты никогда более в его лавку не входил. Чинно так просил, не знай я мастера Думара, сказал бы: заискивающе. Но очень, очень настойчиво!
Я опять пожал плечами, поймал себя на том, что делаю это слишком часто, и заключил:
– Устал я, Хатбор. Прикажи подать ужин в комнату. Пива там, мяса – но немного. Хочу отдохнуть.
– Если собираешься на вторую ночь оставаться, нужно заплатить, – напомнил он.
Отдав ему монеты, я поднялся к себе и первым делом полез под кровать. Воском к ее днищу со стороны стены была прилеплена карта, найденная в сумке погибшего курьера. Там же висела треснувшая костяная дудочка.
Почему-то из всего, чем успел завладеть в Мегалоне, эти две вещи казались мне самыми ценными, значимыми для происходящего. Именно поэтому, уходя утром осматривать Кривую башню, я спрятал их – так, от греха подальше.
В дверь постучались, потупившаяся девка-разносчица вошла с подносом. Поставила на стол и потом так выразительно стрельнула в мою сторону глазами, что я, не сдержавшись, хорошенько приложился пятерней по одной из крепких, мясистых ягодиц, оттопыривающих платье. Девка громко захихикала, виляя бедрами, вышла из комнаты. Позвать ее, что ли, на ночь? Ладно, позже решу. Я набросился на еду – жрать хотелось неимоверно, не ел с утра – при этом мысленно перебирая все то, что узнал за день.
Убить Краснобара будет нелегко. Его Башня – это крепость с кучей бойцов, и пока что нет ни одной идеи, как пробраться внутрь. Что еще? Помимо Краснобара, в Запе есть минимум одна скрытая и две явные силы: враждующие эльфийский Высокий Дом и гномья Гильдия Оружейников, а также бунтовщики. Хотя насчет них еще неизвестно, являются ли они реальной силой. С другой стороны, смогли же повстанцы устроить серьезное покушение, если бы не я, оно вполне могло завершиться успехом. Снова кольнуло: «Не надо было спасать этого мудака в красном!» – но я отбросил сомнения. Риск срабатывания ледяной сети был? Да. Ну вот и все, теперь что сделано – то сделано, двигаемся дальше. По крайней мере, поднял на этом сотню риалов, появились деньги, чтобы действовать дальше. Заодно узнал про невидимый магический доспех Краснобара – тоже ценно. Что, однако, не решает вопроса: как пробраться в его Башню и пришибить великана? Высокий Дом и Оружейники – можно с этим что-то сделать? Почти наверняка и гномы и эльфы недовольны быстрым возвышением какого-то человека, орудующего в Запе от имени Мозговика и забравшего себе в последнее время слишком много власти. Если бы как-то натравить их…
А ведь есть еще тайна костяной дудочки – надо искать мастера, способного починить ее, – и секрет Хатбора. Этим утром, заметив снаружи похитителей в плащах и спустившись в зал, я отчетливо видел нечто странное, проступившее сквозь силуэт тролля, когда Хатбор из окна наблюдал за улицей. Тут кроется загадка, возможно не связанная со всем остальным, но и с ней неплохо бы разобраться. Непривычно оставлять такие вещи за кормой нераскрытыми. Почти все можно обратить в свою пользу при определенном старании.
За этими мыслями сам не заметил, как смел с подноса все подчистую и выдул полный кувшин пива.
И понял, что спать не хочу совсем. Мозг кипел, требовал действий, хотя стемнело уже. Но здесь, кажется, не привыкли ложиться с заходом солнца. Подошел к окну, выглянул. Банк «Золотая подкова» ненавистных Хатбору братьев-троллей Бурзов закрыт, как и «Пипетка», магазин лекаря Креза, а вот над Шатром Чудес, магической лавкой эльфы Вианы, горел шар света. Хотя прошлой ночью он был погашен – наверное, магический фонарь показывает, работает ли «Шатер».
Вот в него и наведаюсь, решил я, направляясь к двери. Куплю эликов, может, свитков подходящих. К тому же костяная дудка – магический артефакт, может, Виана что-нибудь дельное посоветует.
На лестнице, ведущей вниз, было темно, в трактире уже не осталось посетителей, и куда-то подевался Хатбор, только давешний кобольд протирал стойку.
– А где хозяин? – спросил я.
Кобольд не ответил, отвел взгляд.
Я вышел на свежий воздух и остановился, задрав голову. Каменная луна Мегалона – Сард – плыла по небу черным пятном, закрывая звезды. Незнакомый рисунок созвездий, непривычные ночные запахи, точнее, смесь их: жареное мясо, сладкие цветы, дым от факелов и каминов… Лошадиный пот и прочие прелести средневекового города.
Идти в магазин за эликсирами расхотелось.
Ну вот на фига они мне сейчас?
Сейчас стоит вернуться в номер и выспаться. Предстоит трудный день. В первую очередь потому, что нет плана действий, то есть ни малейшего. Обычно на подготовку операций я времени не жалею: бог создал его достаточно, поспешишь – людей насмешишь (и прочие перлы народной мудрости). Могу месяцами внедряться, разрабатывая план – во всех подробностях, со всеми нюансами, и потом, в решающий момент, почти не нервничаю, все идет как по маслу. Короче, незнакомый с методикой человек решил бы, что мне везет. Ага, как же. Я не то чтобы везучий – умный и старательный.
А тут…
Когда я пришел в этот мир, единственная цель была – дождаться сигнала Умника и свалить. Всякие поиски пропавшего агента – лишь предлог.
И подвернулись же вайраны!
Так, хватит ныть.
Чем задание «Убить Краснобара» хуже остальных? Ледяной сеткой под черепушкой и ограничением по времени. Если это откинуть, получается стандартное, даже не очень сложное дело, а я мечусь тут.
Перво-наперво, нужны деньги. С двумя мечами, пусть и легендарными, много не навоюешь. Необходимо оружие, необходимы эликсирэликсиры – крайне полезный дар «темного зрения» жрет ману, как оголодавшая кошка – рыбу.
И вторым пунктом, мне нужны соратники.
Кто может стать помощником в незнакомом мире? Друзей приобрести я просто не успею. Идейные соратники меня сегодня чуть не угробили, пожалуй, подожду с ними общаться. Искать надо среди тех, кто что-то скрывает: опыт подсказывает, что разузнать чужую тайну – получить власть над человеком.
Деньги я планировал добыть простым и варварским методом: ограбить банк. С моим опытом и умениями это не должно быть очень сложно. Справлюсь. Вот братьев Бурзов и грабану, сделаю Хатбору приятное… Стоп! Хатбор! Вот у кого точно есть тайна, я ее прямо-таки чувствую, руками, кажется, могу потрогать. Ну-ка, ну-ка…
И я посмотрел глазами Хатбора.
Мир привычно раздвоился. Я по-прежнему пялился в темноту двора, а Хатбор спускался по лестнице. Нет, не со второго этажа в трактир, сразу понятно, что тролль идет в подвал. В руке Хатбора был масляный фонарь, дававший круг теплого оранжевого света. Ступеньки поскрипывали. Хатбор ступал тяжело, будто на заклание плелся, а может, просто думал о невеселом. Мне показалось, что я близок к разгадке.
Лишь бы маны хватило.
Лестница кончилась, перед глазами – тяжелая дверь темного дерева. Хатбор завозился, снял с шеи ключ и отомкнул висячий замок. Толкнул створку. Света от фонаря едва хватало, чтобы понять: к винному погребу помещение отношения не имеет. Темнело что-то, подозрительно напоминающее доспехи, и вроде бы в дальнем конце не очень большой комнаты высился алтарь или жертвенник.
Хатбор двинулся вдоль стен, зажигая свечи.
Я рот открыл от удивления, увидев огромный, в полтора раза больше обычного, доспех…
…И тут, естественно, кончилась мана!
Черт, черт, черт, ну что за невезуха такая?! И что делать? Даже метнись я кабанчиком к ведьме за эликсирами – пропущу самое интересное! Где, интересно, этот подвал? Когда я поднимался в свой номер, Хатбор был внизу, в трактире, и вряд ли успел далеко уйти за время ужина. И смысл ему уходить – он же здесь живет? Значит, тайная комната где-то в трактире. Осталось найти вход.
Я ворвался в зал. Кобольда уже не видать внутри, наверное, ушел спать. Где бы я разместил вход в подземелье, если бы был трактирщиком? Да там же, где и вход в погреб, к чему лишние сложности. Обогнул стойку. Так, эти двери ведут на кухню, сейчас там темно и пусто. Эта, низенькая, заперта. Должно быть, за ней каморка кобольда. А вот и спуск в погреб – приоткрытый люк, пробивается неяркий свет.
Нашарив кольцо, потянул крышку. Точно, погреб. На крюке висит масляный фонарь – такой же, как у Хатбора. Скользнул вниз. Банки с соленьями, окорока на крюках – пряный запах вяленого мяса, бутыли с вином, бочки пива… Зря ты, Хатбор, не запираешь кладовку, разные бывают постояльцы… Даже мне, только что сожравшему преизрядную порцию, хочется ухватить кусок… Да где же потайная дверь?!
Снял с крюка фонарь и двинулся вдоль полок с припасами. Эх, не хватает невидимости! А то приходится играть на условиях реальности, что, прямо скажем, как-то непривычно.
Проход я отыскал, не сразу, но отыскал. Уже знакомая лестница, та самая, по которой спускался тролль.
Стараясь не шуметь, ступать осторожно, оставив фонарь на верхней ступеньке, двинулся вниз. Трактирщик уже зажег свечи, подземелье утопало в ярком свете, и я надеялся, что хозяин не заметит меня – трудно разглядеть что-то в темноте, когда стоишь в освещенном месте.
Дверь он прикрыл неплотно, оставив щель, и я смог безнаказанно заглянуть внутрь.
Хатбор не смотрел по сторонам, он молился. Преклонив колени перед жертвенником, трактирщик покачивался из стороны в сторону. Я не силен в религиях Мегалона, но увиденное показалось странным: ряды черных свечей, треножник с жаровней – на углях тлеют травы. На стене – щит с выгравированной женской фигурой – условной настолько, что раса не ясна. Доспеха с того места, где стоял я, не было видно, но за жертвенником отблескивают повешенные на стену мечи, огромные, одной рукой таким не поработаешь, с волной изогнутыми лезвиями. Нечеловеческое оружие, и не подходящее по размеру Хатбору.
Амплитуда движений тролля увеличилась. До меня долетел сладковатый запах травы – Хатбор вгонял себя в молитвенный транс при помощи дурмана. Кажется, на меня тоже подействовало: силуэт трактирщика начал меняться, расплываться… я потряс головой, потер глаза – не помогло.
Хатбор тяжело поднялся с колен и воздел руки к потолку.
Тролль, мелкий, мне едва по плечо, худосочный и скрюченный, вдруг распрямился, превратившись в гиганта этак под два с половиной метра. Плечи – косая сажень. Рубашка Хатбора не выдержала, затрещала и лопнула по швам, повиснув лоскутами.
Что за наваждение?!
Разраб, ты пьян, иди домой!
– Отмщения! Отмщения прошу! – взревел Хатбор.
Вот это был рев, это был крик! Густой, низкий голос полностью соответствовал преобразившемуся трактирщику. Потрясая кулачищами, Хатбор требовал у неведомого мне божества:
– О, Праматерь, дай сил отомстить троллям! Извести под корень, кровь за кровь! Как мы умирали в битве с людьми, так пусть умирает проклятое племя! Из-за них, из-за них все! Я, Хатбор-полководец, прошу тебя: сил и союзников дай мне! Убить Мозговика!
Ого, вот это поворот! Трактирщик, оказавшийся внезапно полководцем, пустился в пляс. Дикая, точнее, дикарская пляска: он сорвал со стены изогнутые мечи (в лапах Хатбора они казались изящными и небольшими) и закружился по комнате. Кожа трактирщика отливала зеленым.
Елки, да он же – орк!
Здоровенный, не молодой уже орк, мышцы буграми перекатываются, жилы натянуты, пасть оскалена – видны стесанные клыки. Правда, от собратьев Хатбор отличался. Все-таки у него было лицо, а не тупая морда, пусть и свирепое, но умное.
Повинуясь внезапному порыву, вспышке интуиции, я, больше не скрываясь, толкнул дверь и вошел, заявив:
– Ты просил союзника, Хатбор? Вот, я здесь.
Орк замер. Недоверчиво склонил голову, разглядывая меня. Сейчас как зарубит – ни один навык не спасет.
– Ты? – Рык ничем не напоминал обычный голос трактирщика.
– Ну да, он. То есть я. Мне тоже нужен союзник, я просил о том же. Высшие силы привели к тебе.
– Вайрана?!
– Да не вайран я, сколько раз тебе говорить! Но и не человек. Чужак, такой же изгнанник, как и ты. Как получилось, Хатбор-полководец, что ты скрываешься под личиной трактирщика-тролля?
Он тяжело опустил мечи.
– Хорошо. Это знак. Нельзя пренебрегать знаком. Расскажу тебе. То – страшная история.
* * *
В легендарное время – жалких полтора десятилетия назад, хотя Хатбору казалось, что прошла вечность, – люди и орки жили в относительном мире. На самом деле, кроме роста и зеленой кожи, средний орк ничем не отличался от среднего человека (вспомнив привокзальную шушеру в родном городе, я согласился: орки, как есть орки в «абибасе»). Случались даже смешанные браки… Несмотря на суровую внешность и простые нравы, орки сохранили древнюю культуру (тут я позволил себе ироническую улыбку: «древнюю», ага! – неведомые разрабы создали ее не так давно).
Орки не признавали городов, первоначально были кочевым племенем, точнее, племенами. Под мудрым правлением вождей и старейшин зеленокожие не то чтобы процветали, но и не бедствовали, странствуя по равнинам Мегалона и воюя между собой. К слову, у них существовало подобие демократии – племя могло сняться и уйти, оставив неугодного вождя в одиночестве… Выходит, значит, вождь из шатра, чешет могучее пузо. Утро, хорошо. Степь. Птицы поют. И – никого. Доигрался.
Потом пришла эпоха централизации. Люди строили города, орки тянулись туда – наемниками, охранниками. Постепенно возникла потребность в едином царе орков, и он появился. Могуч, вонюч и лыс, как и полагается настоящему орку. Звали его просто и незамысловато – Вождь. И Хатбор стал при нем полководцем.
Новому, с иголочки, государству, требовался внешний враг. Увы, Вождь, при всех его достоинствах, умом не отличался и старейшин слушать не желал. А слушал он троллей. Эти мерзкие, по выражению Хатбора, твари появились у трона Вождя, почуяв прибыль.
И ничего лучше не придумали, как стравить людей и орков.
Хатбор прозевал интригу – был слишком занят, пытаясь призвать орочьи племена к видимости порядка.
А потом было поздно.
Разразилась война.
Орки дрались, как… как орки. И были практически полностью уничтожены людьми. Хатбор не знал, что за выгоду извлекли из этого презренные тролли, но не сомневался: немалую. Немногие уцелевшие орки рассеялись по Мегалону, Хатбор бежал в город, изменив внешность, – древняя орочья магия, примитивная, но действенная, помогла ему. Здесь он жил под видом ненавистного тролля, содержал постоялый двор. И мечтал об одном: отомстить.
Постепенно Хатбор вычислил виновника всех бед родного народа. Им оказался Мозговик.
* * *
Уничтожение троллей не входило в мои планы. Если честно, даже уничтожение Мозговика и Краснобара не входило – первоначально я намеревался только «пересидеть» в Мегалоне некоторое время и свалить в реальность. Но Умник не выходил на связь, а «помирать» здесь и на собственной шкуре проверять, что происходит с погибшими в данной локации, как-то не тянуло.
Но Хатбор – хороший союзник. Умелый, смелый, фанатичный. И, главное, владеющий магией.
– Я хотел начать с братьев Бурзов, то банкиры, – тихим, почти интеллигентным рыком продолжал Хатбор. – Уничтожить их банк, ограбить. То просто. Но Мозговик – то настоящая цель.
– Хорошо.
Я прислонился к стене, скрестил руки на груди и заново оглядел капище. Оружия мало – видно, только амуниция самого Хатбора-полководца. Доисторический доспех, напоминающий самурайский, и мечи. Красиво, парадно, наверняка Хатбор в латах и с двумя тесаками – опасный противник.
Но нужно больше. Братьев, значит, Бурзов банк? Удачно складывается. Я тоже положил на него глаз.
– Внемли, о Хатбор, – на меня напал «высокий штиль», – я, Бур, зовущийся также Арк Магрив, воплощение легендарного героя, помогу тебе. Я хочу уничтожить Мозговика и его приспешника – Краснобара. Увы, ни у тебя, ни у меня недостаточно сил, чтобы сделать это. Нас сомнут сотни неумелых войнов… Нужны эликсиры, нужно оружие.
– Со мной мои мечи! – взревел орк и ударил себя кулаком в грудь.
М-да. А трактирщиком-то он поумнее был. Посдержаннее.
– А с Мозговиком – маги, войны и черт знает какие достижения научно-технического прогресса.
– Черт? – с недоумением переспросил Хатбор.
– Это такой демон у людей, – пояснил я. – В общем, Хатбор, друг, включи мозги: нам нужны деньги.
– Деньги… Деньги, то тролли. Тролли, то банк.
– Именно! – возликовал я. – Ты говорил, что у тебя есть план. Выкладывай. Доработаем.
Хатбор попросил обождать, сходил в погреб за вином и копченым мясом. Мы расположились на полу в тайной комнате и на несколько часов углубились в составление плана…
Как мы ни изощрялись, что ни выдумывали, гладко не получалось. Слишком многое зависело от удачи и стечения обстоятельств. Оно, конечно, и в жизни так, но я не привык действовать наудачу и так по-орочьи топорно. Надо все спланировать, рассчитать, взвесить, обыграть изящно, чтоб потом говорили, обсуждали. Сейчас же просто не было времени, потому приходилось рисковать. Половина операции зависела от меня, половина – от тайной магии Хатбора.
Или у нас завтра все получится, или не сносить мне головы.
Разложив все по полочкам, Хатбор отправил меня спать, а сам остался проводить первобытные ритуалы.
Царила гулкая тишина, какая обычно бывает перед грозой. Направляясь к лестнице, я старательно изгонял мысли о завтрашнем дне: ничего не изменишь, только вымотаешься перед опасным делом.
Вдалеке заскрипели колеса, процокали копыта по мостовой, в трактире грохнул смех, захихикала девка, кто-то неразборчиво забормотал. И снова тишина, лишь глупая муха таранит закопченное зеркало возле чадящего факела. Чуть поднимется, и опалит крылья, и упадет на ступеньки, где нашли смерть десятки, если не сотни насекомых. Мухи и бабочки валялись кверху лапками, жуки, защищенные хитином, ползали и возмущенно гудели.
«Какой насыщенный сегодня день», – подумал я, вставляя ключ в замочную скважину. И вдруг словно водой окатило: появилось ощущение, что в плохо освещенном коридоре кто-то есть. Чужак притаился в темноте и смотрел в спину. Замок щелкнул, дверь отворилась…
Инстинкт самосохранения сработал быстрее, чем я подумал о том, почему меня еще не убили. Крутнувшись, я присел, метнулся влево, одновременно выхватывая Имаджи и Барда, ринулся в темноту, где шевелился враг.
Он умело отразил атаку. Точнее, отразила. Это была женщина в длинной юбке с белыми оборками. Мы замерли друг напротив друга. В ее руках светились алым два изогнутых клинка – то ли длинные ножи, то ли серпы или короткие ятаганы. Сияние озаряло бледное лицо, будто перечеркнутое длинной черной челкой.
– Ты? – удивился я, соображая, что если бы девушка хотела моей смерти, то убила бы раньше.
– Ярина, – представилась революционерка, отступила назад, сунула клинки в ножны, спрятанные в пышной юбке. – Пришла поговорить.
– Так зачем прятаться по углам? – прошептал я и толкнул дверь, приглашая в темноту комнаты. – Чуть не прирезал тебя, думал, вражина подкрался.
На всякий случай я высунулся, осмотрел тусклый коридор, закрыл дверь на засов, потянулся к выключателю… Забыл, тут нет электричества.
Плюнул в сердцах, метнулся на лестницу, снял почти догоревший факел, поджег им оплывшую свечу и только тогда заметил кремень, заботливо приготовленный Хатбором.
– Меня не так-то просто прирезать, – заявила девушка не без самодовольства и плюхнулась на диван.
Из-под снежно-белых оборок юбки кокетливо выглядывала туфелька с серебристой пряжкой, носок был нацелен на меня.
– Ярина, значит. – Я оседлал стул, сложил руки на деревянной спинке и уперся в них подбородком.
Свеча потрескивала, язычок пламени трепетал, отчего тени на стене то вытягивались, то укорачивались.
– Я пришла за картой, – проговорила девушка с вызовом. – Она ведь у тебя, да?
Я приложил палец к губам. Да, логичнее всего договориться с повстанцами и ликвидировать Краснобара сообща. Но кто знает, какие мысли скрываются в прелестной головке Ярины? Я ведь сорвал повстанцам операцию, под удар их подвел. Вдруг ее клинки отравлены, и если я отвечу утвердительно – кольнет, и все, приплыли. Если же солгать, то это не укрепит наше будущее сотрудничество.
– Она в надежном месте, – кивнул я, и моя тень на стене качнула головой. – Здесь ее нет.
– Я так и знала! – обрадовалась девушка, огонек свечи, отраженный в ее глазах, вспыхнул ярче. – Ты не представляешь, насколько это ценная вещь! Тебе она все равно ни к чему… – Ярина расправила юбку и бросила с вызовом: – Мы готовы заплатить за нее пятьсот золотых. Подумай: пятьсот золотых – за, по сути, бесполезную вещь!
Я молчал и мысленно перебирал варианты диалога. Все-таки наша встреча слишком неожиданная, не успел от истории Хатбора отойти и – на тебе. От девушки тянуло теплом, как в промозглый осенний вечер – от камина. «Стихия огня, – догадался я. – Отсюда и ее магнетизм». Может, стоит ей рассказать все как есть? Умолчав, конечно, о материнском мире.
Что, интересно, там с моим телом? Раз я жив, значит, пока все нормально.
– Ну так что? – Ярина качнула ногой.
Мое лицо оставалось непроницаемым, девушка же теряла боевой задор.
– Краснобару ты ее все равно не продашь! Он отберет карту и убьет тебя. Ты же ведь не дурак, по тебе видно…
На улице закричали – тонко, с надрывом. Ярина сидела, потупившись. Я осторожно выглянул из окна, не рассчитывая что бы то ни было увидеть, но заметил фиолетовую вспышку, выхватившую плечо и голову. Мгновение – и ничего не разглядеть в вязкой черноте. Снова тишина. Издалека тянется голос стражника:
– Спите спокооо… горожаааа… Спите спокооо…
– Призраки? – спросил я, Ярина кивнула. – Что они делают с людьми?
Она обхватила себя руками, ссутулилась и сразу сделалась маленькой, жалкой.
– В семье нас было пятеро детей. Двое умерли малышами, я их не помню. Остались старшая сестра, брат и я, самая маленькая. Сестра, ее звали Дарой, мне как мать была. Красавица – волосы-смоль, кожа белая, глаза синие. От ухажеров отбоя не было, даже купец богатый сватался. Родители у нас очень… понимающие и позволили ей самой выбрать. Дара мечника любила. Очень способный парень… Уже и свадьбу назначили, два дня до нее осталось, платье купили… А утром просыпаемся – нет Дары, служанка мертвая. Куда пропадают люди, все мы знаем, но все равно поначалу ждали. Знаешь, как это бывает: до последнего надеешься, что с тобой и теми, кого ты любишь, будет по-другому. Мне б хотя бы знать, что она мертва, успокоиться, оплакать, похоронить. А так – вдруг она жива, вдруг ее мучают? Понимаешь? Джай, жених ее, как обезумел. Каждую ночь караулил асинов и резал их. В конце концов его вздернули на площади. Однажды я поняла, что Дара не вернется, и поклялась отомстить.
– Может, что-то видел кто-нибудь из горожан…
– Никто не знает, – вздохнула Ярина и прошептала: – Продай карту. У нас не так много денег, и больше семисот золотых предложить не могу. Правда.
Я скрестил руки на груди и привалился к стене.
– Понимаешь, в чем дело… Она мне самому нужна. Там же ведь карта лабиринтов Шамбы? То есть я смогу пробраться в логово Мозговика и прикончить его заодно с Краснобаром?
– Ты? – Девушка округлила глаза и приоткрыла рот, помотала головой. – Но… Не понимаю. Зачем тогда ты помешал нам?
Лучше ответить честно.
– Меня заговорили. Я должен убить Краснобара, иначе умру. Важное условие – сам должен, своими руками. А поскольку маг, который может меня избавить от заклятья, как его там…
– Алхимик Закрис, – подсказала Ярина.
– Да. Так вот, раз он тоже у Мозговика, мне остается только следовать предначертанному.
Девушка скрестила руки на груди, прищурилась:
– И как ты думаешь его прикончить? – Она принялась загибать пальцы: – Оружие у тебя – хорошее, но доспех так себе, денег не особо много, связей никаких…
К тому времени синяя колба наполнилась маной, и я решил тихонько «подключиться» к Ярине, чтобы понять: она так пытается меня завербовать или повстанцы не доверяют мне, рассчитывают устами хорошенькой барышни навешать лапши на уши, добыть карту, а от меня избавиться?
Когда я коснулся ее рассудка, Ярина вздрогнула, воровато огляделась и продолжила загибать пальцы. А я посмотрел на себя женскими глазами. Или показалось, или она действительно видит мир ярче: свет пронзительней, тени – темнее. В середине комнаты – мужчина, привалившийся к стене. Смуглая кожа сливается с полумраком, отблески огня танцуют на кирасе, искрятся на длинных серебристых волосах. Ярина искренне хочет, чтобы мои слова были правдой. Мало того, ее тянет ко мне, но девушка изо всех сил борется с влечением. Именно она предложила найти меня, гном и Урба были против, но их удалось убедить…
Когда закончилась мана, меня вышвырнуло из ее разума. Ярина потерла висок, закинула ногу за ногу, ожидая ответа. Малышка и так сделала слишком много, не стоит ее томить.
– У меня есть семь… точнее, шесть дней, потом я умру… – Прервавшись, я скользнул к двери, распахнул ее и осмотрел коридор: там никого не было. Значит, слежки нет и можно продолжать разговор: – Если не прикончу Краснобара. С ресурсами да, неважно. Зато с навыками все отлично.
Выхватив Имаджи левой рукой, а Барда – правой, я встал напротив девушки.
– Ты ведь неплохо управляешься с ножами, можешь сама проверить.
– Ха! Я в тебе не ошиблась!
Глаза Ярины сверкнули, она с грацией кошки соскочила с кровати. Я даже не заметил, как в ее руках оказались клинки. Она преобразилась на глазах, из настороженной женщины превратилась в демоницу: раскраснелась, сосредоточилась, копна смоляных волос словно подернулась красноватым пламенем.
Не спуская друг с друга взгляда, мы ходили, сужая круг.
– Чур, без членовредительства, – улыбнулся я. – И никакой магии.
Ярина кивнула, облизнулась и ринулась в атаку. Я без труда отбил ее выпад. Сталь чиркнула о сталь, из клинка брызнули алые искры, девушка отскочила и повторила попытку. Третьего шанса я ей не дал и перешел в контрнаступление.
Обычно ножевой бой не длится и минуты, но мы не стремились ранить друг друга. Наш поединок больше напоминал танец. Взмах руки. Поворот. Выпад. Вскинуть и опустить руки. До чего же прекрасна Ярина! Юбка взлетает, обнажая стройные ноги. Крылья огненной бабочки. Тени мечутся по стене.
Утомившись, я скользнул ей за спину и осторожно взял в захват, но девушка увлеклась, дернулась, ойкнула.
– Тише, – шепнул я, прижал ее к себе, ощущая, как часто, сильно бьется пульс на аорте. – Молодец, все.
Она расслабилась, повернулась ко мне и восхищенно выдохнула:
– Да-а!
– Я пока ничего не предлагал…
Смоляные брови взлетели, на лице промелькнуло возмущение, алые губы приоткрылись, но я не дал ей ничего сказать, рывком привлек к себе и поцеловал. От неожиданности девушка на миг ошалела, а потом ответила – сначала робко, потом смелее, еще смелее.
Голова пошла кругом. На пол упала черная жилетка Ярины, белоснежная рубаха, юбка повисла на стуле флагом капитуляции. Упав, звякнула кираса.
Мы рухнули на перину, жалобно скрипнула кровать.
Не знаю, сколько прошло времени, мы не могли насытиться друг другом. Только когда затихли, усталые и опустошенные, в голову понемногу начали возвращаться мысли.
Ого. О-го-го! Мне определенно это тело нравится все больше и больше. Пять лет провести в теле, которое чувствует гораздо тоньше привычного человеческого и воспринимается как… Как более живое, что ли. Да это не заключение – это подарок! Палец скользнул вдоль позвоночника Ярины. До чего же у нее совершенное тело – гибкое и в то же время зрелое…
Стоп! Я настолько вжился в роль, что воспринимаю непися как живого человека. Но вот же она, горячая, живая, под пальцем пульсирует венка. Или Ярина – игрок, который, как и я, не хочет себя выдавать? Для непися у нее слишком сложное поведение и эмоции… В общем, невозможно создать настолько достоверного персонажа даже мощностями современного ИскИна.
Ярина потянулась, прижалась ко мне, отпрянула, будто ожегшись, села, свесив ноги. я невольно залюбовался ею. Вот это ноги!
– Совсем голову потеряла, – прошептала она, поднялась и прошлепала к столу, хлебнула из кувшина с водой. Несколько капель скатились по животу. Пришлось отвернуться, потому что тело снова начало реагировать.
– Меня ждут, а я тут… Нас ждут, в общем. Кстати, Арк – твое настоящее имя?
– В некотором роде, там, откуда я родом, у нас несколько имен, – почти не солгал я и сменил тему: – Скажешь, что переговоры затянулись, но в итоге мы пришли к пониманию.
– Меня распнут, – Она зашуршала одеждой. – Собирайся, а то сейчас придут меня спасать… Если уже не пришли… Мамочки, мы так шумели!
– Значит, они должны были догадаться, что происходит не смертоубийство.
– Ох!
Надев штаны, я наконец обернулся. Ярина зашнуровывала жилет. Черные волосы падали на лицо и свешивались до пояса.
Хотелось повалить ее на кровать, обнять и продрыхнуть до утра. Но, как говорится, первым делом самолеты.
Была глубокая ночь. На улице пахло скошенной травой и конским навозом. Непривычно ярко мерцали звезды. В очередной раз поймал себя на мысли, до чего же здесь фантастическая детализация: все как настоящее.
Вскоре глаза привыкли к темноте. Узкая улочка, зажатая двухэтажными домами с захлопнутыми ставнями, под ногами – брусчатка. Поскрипывает флюгер – посеребренный звездами дракончик. Ни души.
Над головой скользнула ночная птица, зашелестела перьями. Ярина шарахнулась ко мне, подслеповато прищурилась и прошептала:
– Что это?
– Птица. Не знаю, что тут у вас водится.
И тут до меня дошло, что Ярина, дитя света, не видит в темноте, а фосфоресцирующая трава тут не растет. Это мне, существу сумерек, доступно ночное зрение. Оказывается, молчаливый ночной мир сказочно красив. Как много я недополучил в реале!
Пришлось брать Ярину за руку:
– Куда идти?
– Прямо, – она кивнула перед собой, – потом будет поворот налево, такой проулочек. По нему тоже прямо, а потом я скажу… Ты темный, да? Странно, что я не почувствовала отторжения.
– Серый я, сумеречный.
– Такое бывает?
– Тс-с! Хватит болтать.
Мы старались идти тихо, но шаги метались в узких проулках, и казалось, что марширует целая рота, это жутко раздражало, потому что поход планировался тайный. А еще в воздухе витала опасность. Где-то неподалеку бродят таинственные призраки, если попадешься им в лапы – амба, то есть, Шамба полная.
Явочная квартира повстанцев находилась в ничем не примечательном каменном доме, с двух сторон зажатом пемзовыми выпуклостями, приспособленными под жилища. Только сейчас понял, что отдаленно напоминает Зап – Татуин из «Звездных войн», осовремененный и прилизанный.
Деревянная дверь с медной отполированной ручкой, листки клевера в углах дощатых ставней. Под козырьком – колокольчик с привязанной к язычку цепочкой.
Ярина поднялась по ступенькам и постучала, кивнула мне: подходи, мол. Но я не спешил, ждал, когда донесутся шаги и зажжется свет. Не дождался – дверь распахнулась, и в проеме обозначился силуэт.
– Входите, – проговорил незнакомец и посторонился, пропуская нас.
Глава 8
Дверь захлопнулась, и воцарилась кромешная тьма, теперь и я ничего не видел. Но в руке незнакомца вспыхнул факел… Нет, не факел – сгусток мерцающего света, похожий на шаровую молнию.
Миновали просторный холл, обошли круглый неубранный стол в середине столовой. Незнакомец нажал что-то в стене, и ее часть подвинулась, открывая узкий лаз.
Как я и догадался, за стеной был потайной ход в подземелье, туда и направились.
– Зап – не город, а прямо муравейник, – не выдержал я, вспомнив тайный алтарь Хатбора. – Весь пронизан тоннелями. Кто их вырыл?
Идущая впереди меня Ярина дернула плечом:
– Когда сюда пришли наши предки, Шамба уже была, тут обитали только кобольды, но они не могли такое сделать, они отсталые совсем и дикие, только сейчас более-менее пообвыклись. Раньше тут гномы жили, но ушли – нечего им здесь ловить. Вся гора – сплошной лабиринт, да и город стоит на катакомбах. Камень добывали, руду…
– Я уже говорил, что вряд ли, – подал голос незнакомец. – Нет тут руды и никогда не было – почвы неподходящие, а если это каменоломни, то где постройки из камня? Шамба – монолит, изрытый ходами, как сырная головка. Что в сердце горы, не знает и сам Мозговик.
Соображает, подумал я и отметил, что манера разговора повстанца мне нравится, толковый малый.
– Мое имя – Арк, – представился я.
– Илай, – ответил проводник, отодвинул плотную холщовую ткань, и мы вошли в помещение, напоминающее гигантское яйцо, выеденное изнутри.
Пол устилали почерневшие скрипучие доски, в середине комнаты за столом сидели уже знакомые мне личности: гном Балан, высокий тощий молодой человек, подозрительного вида тролль. Бритоголовый мужик с косой зыркнул на Ярину:
– Совсем стыд потеряла, – вызверился он. – Мы ждали тебя час! Я уже похоронил тебя и шел резать этому, – он сверкнул на меня глазом, – глотку.
– Урба… – Простонала Ярина.
Чего это он так взбесился? Сейчас взорвется и стены забрызгает. Ярина вспыхнула и потупилась. Только этого не хватало! Неужели хмырь с косой ее ревнивый муж, который ради революции наступил на горло собственной чести? Пришлось спасать положение:
– Переговоры увенчались успехом, у меня есть то, что вам нужно, у вас есть то, что нужно мне.
Не дожидаясь приглашения, я уселся на единственный свободный стул и сцепил руки в замок.
– Ну, сестрица, ну ты даешь! – покачал головой Урба и сжал кулак – Ярина втянула голову в плечи, а я выдохнул с облегчением.
Слава богу, он братец, а не обиженный муж! Точно, некое сходство есть: масть, брови, форма ушей. Значит, можно не бояться удара в спину.
Гном кашлянул в кулак и покосился на меня:
– Не доверяю я ему.
– А я троллям не доверяю, – парировал я. – Всем известно, что это они помогли Мозговику всех подмять и поимели с этого немалую выгоду.
– Знаешь, кто ненавидит троллей больше всего? – проговорил Илай и тут же ответил: – Тролли, которых обидели родственники.
– Точно подметил, молодой человек, – проскрипел тролль.
Я окинул собравшихся взглядом. Понятное дело, тут не все полевые командиры, а только те, кого я уже видел, или те, кого не жалко. Скорее всего, главарь среди них, но кто это? Вряд ли Урба – уж очень он импульсивен. Гном? Тролль? Илай? Кстати, да, что-то в нем есть.
– За Краснобара простите, у меня выбора не было, я сам должен его убить, своими руками. Если бы это сделали вы, я бы с вами уже не разговаривал и карта канула бы в небытие. Слушайте, что со мной случилось.
Я рассказал о цыганской принцессе, о заклятье, вспомнил погибшего повстанца. Специально затягивая историю, следил за слушателями, пытался понять, верят ли. Закончив, мысленно потянулся к Илаю, чтоб посмотреть на мир его глазами и понять, что у него в голове, но ударился о невидимый барьер, как муха о стекло.
Илай повернул голову и приподнял уголки губ, давая понять, что все понял. На его плаще поблескивала серебристая пряжка с алым самоцветом, где угадывался глаз наподобие того, что я выбрал в пещере. Ясно, у него защита от такого рода ментальных воздействий.
– Похоже на правду, – прогудел гном.
– Где карта? – перешел в наступление Урба.
Им ничего не стоило скрутить меня, отправить в подземелье, где состоялось наше милое знакомство, и вытащить правду если не каленым железом, то магией. Пришлось выкручиваться:
– Попросил друга перепрятать ее так, чтобы даже я не знал.
– По твоим словам, тебе надо за шесть дней прикончить Краснобара, – подытожил тролль и развел пупырчатыми лапками: – Подземелья Шамбы смертельно опасны, а у нас недостаточно средств, чтобы должным образом вооружиться.
Ярина не удержалась от упрека:
– Нас очень мало, всех перебили. Уважаемый Мискли, – она кивнула на тролля, – все свои сбережения вложил в наше дело. После неудачного покушения асины знают нас в лицо, мы прячемся под землей и не то что воевать – высунуться боимся, но и это ненадолго…
– Деньги будут, – припечатал я. – Завтра должны подвезти приличную сумму. Не знаю, сколько точно. От полученного и будем плясать, строить планы. Карта пока побудет у меня, так, согласитесь, безопасней, я-то вне подозрений. Кроме того, у меня есть толковый помощник.
Урба ударил кулаком по столу:
– Это называется – «увенчались успехом»? Не удивлюсь, если по его следам за нами явится Краснобар! Я бы выбил из тебя правду…
Илай поднял руку:
– Успокойся, пожалуйста. – Урба замолчал, но все еще пылал гневом, Илай продолжил: – Давайте прейдем к делу. Что ты предлагаешь, Арк?
– Вооружиться, изучить карту и выдвигаться в поход. Если, конечно, там есть коридоры, которые приведут нас к цели. И еще, ребята, вы сами по себе, я и мой напарник – отдельно. Командовать нами не надо. Давайте так: завтра на закате ко мне придет Ярина и проведет к вам. Я точно буду знать, сколько денег в моем распоряжении, и мы обсудим план детально.
Илай слушал внимательно, потирая подбородок. Когда я закончил, он взял слово:
– Хорошо. Ждем тебя завтра в шесть вечера.
– Если вдруг со мной что-то случится, вы получите записку, где искать карту. А теперь мне нужно идти, пожелайте удачи, она очень понадобится.
Илай поднялся и потер веки:
– Спасибо, Арк. Идем, я провожу тебя.
У выхода на лестницу я кивнул надувшейся Ярине и бросил:
– До завтра.
Она что-то неразборчиво буркнула и отвернулась. Илай освещал путь магическим сиянием, я топал следом, кожей чувствуя воцарившееся напряжение. Молчание нарушил маг и прошептал:
– Откуда ты такой дерзкий? Только появился – и столько шума навел.
– Издалека, – туманно ответил я.
– Видно, что ну очень издалека. Знаешь, кто себя вел подобным образом? Краснобар.
Илай четко проследил взаимосвязь: и я, и Краснобар – агенты. Но кто он сам? Неужели тоже агент? Если так, то однозначно вражеский, о своем меня предупредили бы, и откровенничать с ним ни к чему. Ну да, все сходится, в его интересах уничтожить набирающего влиятельность Краснобара.
– Ты тоже несколько отличаешься от остальных, – закинул удочку я. Если он простой игрок, то раскроет себя.
– Люблю науки и древние письмена, – проговорил Илай, толкая тяжелую дверь. – Сила человека – его знания.
Мы вышли на улицу и двинулись назад, я отметил, что Илай тоже видит в темноте.
– Может, тебе известно, что делается с умершими?
Илай вскинул бровь и глянул на меня как на идиота:
– Они погибают, их тела портятся и разрушаются. Или ты о загробном мире?
– Именно. О загробном. Мне встречался человек, который пришел сюда из другого мира, он говорил, что там нет смерти: погибшие оживают…
– Сумасшедший, – резюмировал Илай. – Обычный бред, а ты не похож на легковерного.
– Хм… А мне он показался нормальным.
Неподалеку заголосил стражник, пожелал горожанам спокойной ночи, Илай вздрогнул и плюнул в пыль.
На пути к трактиру засел отряд стражников, играющих в кости у костра. Илай не рискнул попадаться им на глаза, и пришлось делать крюк, идти мимо Шатра Чудес, колдовской лавки Вианы. Сейчас была середина ночи, но над магазином по-прежнему горел шар света, заливая сиянием небольшую площадь с мраморными фигурками размером с пятилетнего ребенка. Они изображали сцены из жизни эльфов, прочих рас тут не было.
Я кивнул на Шатер Чудес, напоминающий здание Панорамы – округлое, с колоннами в форме женских тел. Волосы мраморных эльф сплетались в купол, сияющий отраженным светом.
– Неужели работает? Посреди ночи-то? – поразился я.
– Наверное, Виана трудится над хитрым эликсиром или приготовила крупный заказ и ждет клиента. У нее ведь маги Мозговика отовариваются.
– Мне надо прикупить парочку снадобий, – сказал я. – Если хочешь, идем со мной.
Мне, конечно же, этого не хотелось, потому что помимо восстановителей маны мне были нужны различные охранные амулеты. Илая заинтересует, зачем мне столько добра именно сейчас. Да и желательно проконсультироваться насчет дудочки, которая припрятана у меня в тайнике. Но не предложи я пойти вместе – вызвал бы подозрения.
К счастью, Илай отказался меня сопровождать и распрощался. Я направился к мраморным ступеням, постучал медным молоточком о наковальню, понимая, что все равно сегодня придется возвращаться: ни денег, ни свирели у меня с собой нет.
Тяжеленная дверь открылась сама собой, и с потолка полился приятный женский голос:
– Доброй ночи, странник! Приветствую тебя в Шатре Чудес.
Створки захлопнулись, едва я переступил порог. Перед еще одной дверью, изолировавшей меня в предбаннике, парил полупрозрачный кот, лениво перебирая перепончатыми мушиными крылышками. По законам физики они не удержали бы в воздухе жирное тело. Но в Шатре Чудес магия правит бал. Просканировав меня взглядом, котосклис зевнул и толкнул дверь хвостом.
В круглом зале царил полумрак – факелов, развешанных вдоль стен, не хватало, чтобы осветить огромное помещение. На месте стены впереди меня простиралась живописная долина, упирающаяся в горы. У меня закружилась голова, казалось, ветер дохнул прохладой заснеженных вершин, но вскоре дошло: передо мной или рисунок, или иллюзия.
Стена справа была заставлена шкафами со всевозможными колбочками, баночками с мазями и пилюлями. Слева хранились амулеты и бижутерия, а передо мной, посреди бутафорской долины, над дубовым столом парил шатер.
– Виана? – позвал я.
Эхо громом прокатилось по залу. Мне ответило мерцание над стулом-троном, постепенно оно разгоралось и принимало облик человека, точнее, эльфы. Минута – и передо мной возникла Виана.
Все-таки эльфы красивее человеческих женщин. У женщин редко встретишь сочетание округлых грудей, осиной талии и бедер – изящных, влекущих, созданное не стараниями пластического хирурга, а природой. А вот ноги у моей Ярины почти эльфийские…
Стоп! Не сходи с ума, Бур! Ты сравниваешь две картинки!
Впрочем, эта здравая мысль покинула мою голову с первыми звуками низкого, удивительно мелодичного голоса колдуньи.
– Что привело тебя так поздно, Бур, обладатель тайного зрения, мастер неизвестного боя?
Вот так номер! Да я гол перед нею и беспомощен. Эльфа что, и мысли мои читает? Значит, может узнать о завтрашнем… Нельзя думать! Нельзя! Накатила паника, я собрался разворачиваться и уходить, пока она не узнала что не следует, но на пол передо мной шлепнулся свиток.
– Ознакомься, – посоветовала магиня. – А потом делай выводы.
Пришлось разворачивать свиток – дабы не выглядеть тварью трусливой, дрожащей. В документе говорилось о том, что Виане доступна только открытая информация, вся информация, полученная в Шатре Чудес, признается тайной и не используется против клиента. Вопросы и просьбы клиентов не покидают стены Шатра. Виана не оказывает услуг, способных навредить другим, а также не помогает темным, хотя ведет с ними торговлю.
Подождав, пока закончу, она заговорила:
– Я собиралась закрываться, уже поздно, нет, скорее, рано, дело-то близится к утру. Говори, что тебя привело ко мне?
– Мне нужны восстановители маны, много, флаконов сорок, что-нибудь, отводящее взгляд прохожих, перстень или кулон, ослабляющий или нивелирующий ментальное воздействие, что-то, способное расположить ко мне покупателей. Пожалуй, и все.
Виана изящным жестом откинула с лица прядь белых волос, на миг задумалась и выдала:
– Все это есть. Вопрос в том, хватит ли у тебя денег.
– Назови цену, покажи товар, а там будем думать.
Виана ощупала меня взглядом, поднялась, скользнула к шкафу слева, взяла пару флакончиков, из шкафа напротив извлекла диадему из стальных переплетенных змеек, перстень, кулон, округлый предмет, похожий на пуговицу, разложила все это на столе, взяла диадему, повертела в руках:
– Эта вещь – незаменимый помощник ассасина на начальных этапах обучения. Смотри… – Она надела украшение, и я на некоторое время потерял ее из виду.
Эльфа, конечно, оставалась в комнате, но чтобы сфокусировать на ней взгляд, требовалось приложить усилия, все как будто отвлекало, оттягивало внимание. Однозначно полезная вещь.
– Маны много расходует? – спросил я.
– Не очень, – Виана сняла диадему, и я впился в нее взглядом. – Но тебе с твоими… способностями к магии будет сложно. Пить восстановитель маны нужно непрерывно, и не колбочками – чашками.
Вещь, в принципе, полезная, но в нашем деле – не сильно, а вот когда пойдем убивать Краснобара, она может спасти жизнь.
– Цена? – поинтересовался я.
– Двести пятьдесят золотых. Если она тебе не по карману, обрати внимание на эту вещь, – она прицепила себе на грудь пуговицу, улыбнулась мне и продолжила: – Всего семьсот золотых, вещь очень полезная, ты сможешь заговорить кого угодно и убедить в чем угодно, даже если у него будет мощная защита. Если сейчас ты отдашь мне монеты, она твоя. Ну же!
О, до чего же она прекрасна! Как колышется грудь под облегающей кофточкой нежнейшего шелка! Схватить ее, запрыгнуть в парящее ложе… На самом деле семьсот золотых – мелочи, новые заработаю.
Рука потянулась к поясу, где обычно висел кошелек. Виана сняла пуговицу, и наваждение схлынуло, я растерянно моргал, не в силах сообразить, что же на меня нашло. Семьсот золотых – это завышенная цена, почему я согласился? А, ясно: амулет сработал.
– Сколько? – переспросил я.
– Триста пятьдесят золотых. Тролли обожают такие штуки. Кстати, рекомендую перстень. – Она надела неприметное серебряное кольцо. – Всего сто золотых, и продать ненужную вещь вам сможет только очень опытный торговец, каких в Запе единицы.
Итого четыреста пятьдесят риалов, а у меня всего пятьсот с хвостиком. М-да, негусто. Но девайсы и правда в нашем деле полезные. Вклад принесет бешеные проценты. А если не принесет, то деньги мне уже не понадобятся.
– И восстановители маны… Почем они?
Виана пожала плечами:
– Смотря какие. Те, что попроще, – один серебряный, помощнее – десять.
– А самые мощные?
– Тебе нельзя, ты недостаточно подготовлен. Хлынувшая в твое тело энергия попросту убьет тебя. Есть таблетки – восстановители маны продолженного действия, если пить вместе с эликсирами, мана расходуется медленнее. Пятьдесят серебряных флакон, там двадцать пять пилюль.
– Отлично. Одного, думаю, хватит. Итого: диадему, кольцо и восстановители, которые по десять, двадцать штук.
– Четыреста пятьдесят два с половиной золотых, – огласила приговор Виана.
– Подожди, принесу деньги, я тут рядом живу.
– Мудрое решение – не носить с собой крупные суммы. Но долго я ждать не буду – устала и хочу спать.
Не прощаясь, я вылетел из шатра, на выходе столкнувшись с долговязым человеком в длинном черном плаще, на бегу извинился, пересек площадь, ворвался в трактир, протопал по лестнице на второй этаж.
Деньги были в тайнике, где карта и дудочка. Рука сжала костяную дудку. Надо показать ее Виане и спросить, что это. Повесив дудку на шею, я рванул прочь.
Долговязый человек в плаще, выходивший из Шатра, шарахнулся в сторону, я поздоровался со котосклисом и на глазах Вианы отсчитал риалы, сгреб магические предметы в опустевший мешок, собрался было уходить, но вспомнил о дудочке, снял ее с шеи и протянул Виане со словами:
– Мне достался странный предмет. Тебе доступно сокрытое, может, ты расскажешь, что это?
Костяная дудочка легла на белоснежную ладонь Вианы. Эльфа сосредоточилась на предмете, свела тонкие брови у переносицы. Она так напряглась, что на виске выступили мельчайшие капельки пота. С минуту магиня стояла неподвижно, а потом ее будто током ударило, она вскрикнула и выронила артефакт, на прекрасном, тронутом презрением лице промелькнул животный ужас, но она быстро взяла себя в руки, двумя пальцами подняла дудочку, как ядовитое насекомое, и вернула мне.
– Опасная вещь. В ней заключена страшная сила. Древняя и темная. До дна омута я не донырнула. К счастью, она сломана.
– Просить, чтобы ты ее починила, как я понимаю, бесполезно? – вздохнул я.
– Светлые не работают с темными предметами, тем более настолько мощными. Она может меня убить. Осторожнее с ней.
– А кто смог бы ее починить, кроме Закриса?
– Не знаю таких, – вздохнула она. – Не советую ее чинить, она – воплощенное зло, дверь в черноту. Забвение, боль и смерть – вот что я почувствовала, когда попыталась понять ее.
– Спасибо, Виана. Спокойной ночи!
Уходя, я с удовольствием наблюдал, как на ее лице интерес борется с пренебрежением. Насколько я понял, для эльфов вступать в связь с представителями других рас недопустимо, как для человека недопустимо скотоложство. Я в ее представлении не более чем любопытное и очень красивое животное.
Глава 9
Утро выдалось дрянным. Во-первых, не выспался и изрядно устал. Во-вторых, не знал, как рассказать поджидающему в трактире Хатбору об изменениях в планах и союзе с повстанцами. На всякий случай решил пока не говорить.
Трактирщик был в своем тролльем обличье. Удивительно, что за столько лет его никто не «расколол». Я присмотрелся. Даже зная правду, не мог совместить два образа: могучего и сурового орка и этого носатого прохиндея.
Хатбор закончил протирать пивные кружки грязным полотенцем, снял передник и кивнул кобольду, отсылая его за стойку. Подошел ко мне.
– Ну что, – как можно беззаботней сказал я, – пойдем?
– Тебе нужно зелье.
– Да я купил уже. И для тебя кое-что нашлось. – Я достал из кармана пуговицу и вложил в его пупырчатую руку. Сейчас трактирщик должен открыть интерфейс и прочитать о свойствах предмета. Лицо Хатбора просветлело, он растянул губы в улыбке сытого удава и изрек:
– То – вещь! Да ты стратег!
– Еще кольцо – чтоб лапшу на уши не вешали.
Хатбор покатал по ладони серебристый кругляшок, нацепил на мизинец и довольно кивнул.
– То хорошая штука. Но почему лапша? Она помогает от переедания?
– Выражение такое с родины, – пояснил я, – означает вранье.
– Я всегда ношу амулет Мстителя, он скрывает намерения от взора самых опытных магов. Для тебя тоже есть кое-какая защита, а то ходишь, считай, голый.
Кряхтя, тролль извлек из-под сюртука амулет, похожий на товар сувенирной лавки: белый круг, синее кольцо, голубое кольцо, в центре – вертикальный черный зрачок.
Я полез в Интерфейс:
Око Праматери
+50 к скрытности
+500 к защите от ментального воздействия
– Отлично! У меня денег не хватило на такие штуки, даже спрашивать о цене не стал.
– То правильно. Цена им – от двухсот золотых. Пойдем со мной.
Тролль-Хатбор проковылял в дровяной чулан. Оттуда, как я догадался, на улицу вел черный ход.
– Ты слишком приметен. И я. Изменимся оба, то правильно будет.
Я ожидал какого-то ритуала, древних обрядов. Но, порывшись за поленницей, Хатбор достал черный парик, накладные усы и клей. Некоторое время трактирщик трудился надо мной, прилаживая щеточку черной щетины под нос. Потом нахлобучил на меня парик и приказал:
– Ссутулься.
Послушно сгорбился. Тролль обошел меня по кругу, удовлетворенно покивал и закончил преображение дряхлым серым плащом, скрывшим мою одежду и мечи.
– Хорошо. Теперь я.
Здесь нельзя было надеяться на банальный маскарад, и в дело пошла-таки орочья магия. Ничего зрелищного: Хатбор встал на колени, сцепил руки на груди и начал раскачиваться, ритмично мыча примитивную мелодию из трех нот. Под это убаюкивающее пение я слегка задремал и пришел в себя будто от толчка в грудь.
Передо мной, сердито насупившись, стоял гном.
Натуральный гном в расшитом золотом и каменьями камзоле, с бородой, заплетенной в две аккуратные косы (к кончикам подвешены серебряные колокольчики, офигеть!), седовласый, метр с кепкой в прыжке. Никогда бы не подумал, что это – иллюзия. На кожаном жилете – черная пуговица, помогающая убалтывать.
– Ты готов?
– Да. Хатбор, склоняюсь перед твоим мастерством.
– То – умение труса, – хмыкнул гном, у него даже голос изменился, стал типичным гномским, как из бочки, басом. – Воину постыдно применять его.
– У меня на родине есть поговорка: в любви и на войне все способы хороши.
Гном склонил голову к плечу:
– То хорошая поговорка. Никогда не слышал. Мне нет дела до твоей родины, Бур, но даже я понимаю: ты – чужак. Будь осторожен, другие тоже это понимают. Молчи, не говори без дела.
Обескураженный, я кивнул. Гном-Хатбор вышел на улицу; выждав несколько минут, я двинулся за ним.
План наш был прост, как три копейки, и нагл, как обкурившийся подросток, и потому имел все шансы на успех.
Старательно сутулясь и для достоверности приборматывая и подволакивая ногу, я добрел до угла, накинул капюшон и сел, прислонившись к стене дома, сделав вид, что дремлю или попрошайничаю. Люди, тролли и гномы проходили мимо, не обращая на меня внимания. Тигроиды-охранники, замершие по обе стороны от входа, даже головы в мою сторону не повернули. На всякий случай проверил снарягу. Оп-па, а плащ-то, пожалованный Хатбором, не простой на мне. Плащ скрытности, –150 к привлекательности, +300 к неприметности. Прекрасно.
Теперь можно и поработать.
Я переключился на «темное зрение» и нашарил сознание Хатбора. Эликсиров хватало на пару часов работы, но я надеялся, что мы управимся быстрее.
Хатбор-гном как раз входил в банк братьев Бурзов. С высоты его нынешнего роста даже тролли казались великанами. Вот Хатбор вразвалку приблизился к стойке, вскарабкался на специальную скамеечку. Носатый тролль крайне неприятной наружности – видимо, один из владельцев, – выдавил гадкую ухмылку и залебезил:
– Чем я могу служить почтеннейшему господину? Обмен валют, депозиты, драгоценные камни, ячейки хранения…
– Помолчи. Ну и гадюшник… – Гном осмотрел роскошную приемную: красное дерево, медь, позолота. – Как вам можно доверить ценный вклад?!
Тролль заглотил наживку.
– Мы – самый надежный банк в городе. Позвольте представиться, я – младший из братьев Бурзов, Шакил Бурз. Большую ли сумму вы хотите сохранить от недоброжелателей?
– Три миллиона золотых. И камни. Из личного рудника.
У тролля выпучились глаза, банкир часто, прерывисто задышал. Видимо, его возбуждали большие деньги. Хатбор понял это и принялся гнуть свою линию:
– Но я не вижу, где их можно спрятать. В подземелье надежней, чем в твоем гадюшнике. Шастают тут всякие.
– Но-но, уважаемый… – Тролль сделал паузу в надежде услышать имя вкладчика, но Хатбор промолчал. – У нас лучшее в городе хранилище, оборудованное по последнему слову магии и техники.
– Небось прикарманите денежки-то… Миллионы, трудом нажитые. Мой младший сын уже через час привезет их сюда, в город, а я еще не нашел надежного места… Ладно, пойду я…
Хатбор развернулся и спрыгнул со скамейки. Тролль сиганул через стойку и кинулся следом, забежал вперед, заискивающе заглянул в лицо:
– Уважаемый, позволь продемонстрировать тебе наше хранилище!
Я мысленно взвыл от восторга: делая ставку на жадность троллей и желание получить немедленный барыш, Хатбор не проиграл. Изучил он все-таки их за годы, что вынашивал план.
– Ну-у-у-у… – Хатбор сделал вид, что колеблется. – Так уж и быть. Показывай.
Кланяясь и улыбаясь, тролль засеменил куда-то в сторону от приемной, гном последовал за ним. Я отвлекся на несколько секунд, чтобы пополнить запас маны. На улице, где находилось мое тело, все шло своим чередом: сновали прохожие, кто-то ругался, но ни единому человеку и не человеку не было дела до неприметного нищего.
…Шакил Бурз, младший из братьев Бурзов, возился с дверью хранилища – массивной, сейфовой, будто перенесшейся в Мегалон из американских фильмов, только вот все стальные детали были заменены на чугунные.
– Сейчас уважаемый увидит… Сейчас я все уважаемому продемонстрирую… У нас – надежно!
Он с натугой потянул дверь, и она распахнулась. Тролль запалил фонарь, осветив внутреннее убранство хранилища.
До сейфовых ячеек тут, хвала разрабам, не додумались. Все было разложено по сундукам, зрением Хатбора я видел: с магическими печатями. М-да, проблема. Как заставить тролля открыть их? Почему-то мы с Хатбором думали, главное – попасть в хранилище.
Я почувствовал растерянность орка.
– Сундуки под магической защитой! – соловьем разливался младший Бурз. – Лучшие маги города проверяли – и не смогли вскрыть! Мы постоянно обновляем печати…
Елки, что делать-то?!
Видимо, отчаяние охватило Хатбора: пол вдруг рванул вниз, тролль стал маленьким… Хатбор начал превращаться в орка. Медлить было нельзя, и решение пришло само собой. Осушив очередной флакон эликсира, я переключился на тролля.
Голова закружилась, и окатило волной паники: прямо на глазах у перепуганного, ничего не понимающего Бурза добропорядочный гном, такой убедительный (спасибо Виане за амулет, мельком подумал я), превращался в чудовище из кошмаров, в проклятье тролльего племени – орка. Одежда рвалась, бугрилось тело… я заткнул Бурзу рот, чтобы не орал.
Вот уж не думал, что способен на такое вмешательство! Но мана истощалась мгновенно, пришлось выпить всю упаковку пилюль и поддерживать уровень маны с помощью эликсиров. Чтобы не привлекать внимание, я делал вид, что кашляю в широкий рукав, когда опустошал очередной флакон. Приходилось метаться из тела в тело, чтоб Шакил не вышел из-под контроля.
Ближний ко мне тигроид-охранник с подозрением скосил глаза, пришлось сложиться пополам, имитируя приступ кашля. Тигроид отвернулся и демонстративно зевнул.
Тролль осекся, а у меня перед глазами всплыло окно:
Особые умения
Темное зрение
Уровень 1
Уровень 2
Уровень 3
Суперсчет: $%^*&$##@#
Ого! Растем, развиваемся!
Теперь я взялся за тролля поплотнее, продавив слабое, боязливое сопротивление. Открой-ка нам, друг Шакил Бурз, вон тот сундук. И этот еще.
Одновременно, наблюдая, как тролль борется с наложенными по его же просьбе заклинаниями и распахивает перед обалдевшим Хатбором сундуки с золотом и камнями, я встал и пошел к банку. Голова кружилась, мир неприятно двоился, но на пьяного нищего никто не обращал внимания. Контроль над троллем ослабить я не мог, в банк меня не пустили бы… я замер перед дверьми.
Тролль открыл третий сундук.
Хатбор коротко рыкнул и опустил тяжеленный кулак на макушку давнему недругу.
Такое ощущение, что меня стукнули. Тролль рухнул на пол, я еле успел отключиться. Так, теперь – дотянуться до Хатбора.
Спокойно, это я. Делай как скажу. Бери золото. Меняй внешность обратно. И уходи.
Кажется, послушал, по крайней мере, прислушался. Меня толкали посетители, уйти незамеченными становилось сложнее с каждой секундой: кто-нибудь сейчас заметит приоткрытую дверь и отсутствующего начальника.
Тигроид, опять же, что-то заподозрил. Пока что не гнал, но через пару минут все-таки попробует выпроводить с подконтрольной территории подозрительного нищего.
Я снова посмотрел глазами Хатбора. Он стал ниже – возобновил маскировку. Теперь псевдогном набивал мешок чужим золотом. Ох и тяжело будет! Закончил. Крякнув, поднял. Произнес короткое заклинание, наверное прикрывающее от чужих взглядов. Вышел за дверь хранилища. Преодолел коридор.
Я увидел его сквозь стекло и отключился. Хатбор спешил навстречу. Сумки при нем видно не было, только двигался гном скованно, будто тащил тяжести.
Он вывалился из банка и с натугой протянул мне нечто невидимое. Я подхватил мешок – многокилограммовый сгусток пустого пространства. Будто воздух обрел плоть. Покосился на тигроидов – они вели себя как и подобает ботам нижнего порядка: смотрели перед собой и переминались с ноги на ногу. Значит, не нападут, пока не поступит приказ. Но если поступит…
– То ненадежное место, – громко сказал Хатбор, причмокивая, и добавил шепотом: – Я его не убил! Очнется!
– Отправляемся искать другое, – скомандовал я и поковылял, стараясь не гнуться под тяжестью мешка.
Сколько здесь? Килограммов двадцать пять – тридцать. Я очень хорошо представлял, что такое золото. Неподъемный мешок не больше детского рюкзака. Скорее, даже меньше. Вспомнилось, как я тащил аккумулятор на машину – маленькая коробочка, а меня набок знатно перекосило. Рядом пыхтел Хатбор, аж взмок бедняга. Ба, да он незаметно еще мешок прихватил.
С площади свернули в проулок и засеменили по узкой, мощенной булыжником улочке. Донеслись возгласы, захлопали двери.
– С грузом не успеем, – прокряхтел Хатбор и попытался идти быстрее, но не смог. – Что делать? Мешки скоро станут видимыми, у меня силы на исходе.
– Держи во-о-ора! – заорали на площади. – Стража! Грабят! На помощь!
До трактира нам оставалось метров пятьсот. Без груза я преодолел бы такое расстояние меньше чем за минуту. Ясное дело, будут искать орка-одиночку, мы вдвоем, значит…
– Бросай мешок, – шепнул я, сбрасывая ношу. – Я – вор, вытащил у тебя кошелек, и ты меня наказываешь. И да, личину смени. Активируй амулет, отводящий взгляд…
– Понял.
Минута – и передо мной стоит уважаемый тролль Хатбор. Когда в проулке появилось четверо асинов, он со всей орочьей силой припечатал меня к стенке – перед глазами заплясали искры – и сунул под нос кошелек, звякнувший монетами.
– Ах ты гноллье отродье, – возопил он. – Стража, этот тип пытался меня ограбить! Помогите! Наверняка вы его ищете!
Крайний асин оттолкнул его в сторону:
– С дороги! Не до тебя сейчас!
Четверка побежала восвояси, Хатбор прокричал им вослед:
– Ноги вашей больше у меня в заведении не будет! Жалобу напишу! Дармоеды!
Асины даже не обернулись. Я перевел дух, вырвался из хватки «ограбленного» тролля и поковылял на площадь. Хатбор поволок невидимый мешок в трактир. Подождав, пока он исчезнет из виду, я взвалил на спину ношу и побрел за ним.
На середине пути опустил мешок, чтобы передохнуть, и с ужасом отметил, что он начал проявляться: то в одном месте проступит кусок ткани, то в другом. Мимо гномиха тащила за руку упирающегося, вопящего гноменка. Жуть, не женщина, а пианино с ножками. Гномихе не было до меня никакого дела, но все-таки я прикрыл мешок плащом и побрел, подволакивая ногу.
У входа в трактир огляделся: вроде никто мной не интересуются, у всех свои дела. Дверь за спиной захлопнулась, и меня встретил малыш-кобольд, поманил за собой.
Спустились в пахнущий ладаном подвал с алтарем. Хатбор жестами изгнал кобольда и издал шумный вздох.
– Славно мы порезвились! – сказал он и развязал мешок.
Золотые монеты засверкали отраженным светом, тролличьи глазки блеснули. Я раскрыл свой мешок и поставил рядом с его добычей. Получились две небольшие кучки. Золото тяжелое, больше мы бы просто не утащили.
– То пересчитать надо, – пробормотал Хатбор, потирая лапки.
Золото манило к себе, я склонился над ним, и тут в голову торкнуло. Наверное, так ощущает себя компьютер, которому надо что-то посчитать: перед глазами побежали столбцы цифр, я мысленно глянул в интерфейс:
Особые умения
Темное зрение Суперсчет: $%^*&$##@#
Уровень 1
Уровень 2
Общая сумма: 563 000 золотых риалов, что эквивалентно 5 630 000 серебряных и 56 300 000 медных риалов.
В пересчете на оркские дигремы: 258 900 000.
Эльфийские лефы: 312 778…
Сравнение курсов валют не интересовало, я свернул Интерфейс. Вот что значит суперсчет! Теперь у меня в голове калькулятор. Не скажу, что жизненно необходимое умение, но довольно приятное.
– Сколько же здесь? – протянул Хатбор, уселся на пол и принялся раскладывать золотые монеты по кучкам. – Точно больше ста тысяч, никогда раньше столько денег в руках не держал.
– Пятьсот шестьдесят три тысячи, – сказал я. – Можешь не считать.
Хатбор задвигал надбровными валиками, вперился в меня, разинув рот:
– С чего ты взял?
– Считал с информационного поля, – воздел я палец. – У тебя своя магия, у меня своя.
– Да, – кивнул он. – То закон такой: никого Праматерь не выпускает в мир беспомощным. Каждому по умению дается. Ты, видно, любимый сын. Многое умеешь.
– Это у орков Праматерь, я даже не человек и не знаю…
Хатбор махнул рукой и погрустнел:
– Праматерь у всех одна, то вы, глупые, отвернулись от нее. Но как любая мать, она бережет детей своих, ждет, что они вернутся.
– Красиво говоришь. – Я бросил взгляд на щит над алтарем, где было выгравировано странное существо с грудями огромными, как дыни: Праматерь в орочьем исполнении сочетала черты гноллов и тигроидов, имела эльфийские уши, гребень вдоль головы и рельефные мускулы, но, несмотря на эту гремучую смесь признаков, не утрачивала привлекательности. Словно прочтя мои мысли, Праматерь блеснула очами.
– Потому что то правда. – Хатбор уселся на расстеленный мешок и продолжил складывать монеты кучками. – Прости, но сам хочу пересчитать.
Я высыпал монеты из второго мешка и уселся напротив Хатбора, который, шевеля губами, выложил пятую кучку золотых. Наверное, в кучке – десять риалов. Трактирщик натуральным образом чах над златом.
– Хатбор, – позвал я.
Он отмахнулся:
– Не отвлекай.
– Это важно. Один в поле не воин, двое – тоже. Мы не справимся с асинами. Да, мы отличные бойцы, но нас числом задавят.
– Зато умрем как воины, – пробормотал он, любовно выкладывая монеты.
– Не знаю, как ты, мне еще пожить охота.
– Да отстань ты! Болтаешь много.
– Это по делу. Нам нужны помощники. – Сначала я хотел сказать «союзники», но быстро сообразил, что гордым оркам союзники не нужны, а вот помощники…
– По-хорошему, то нам армия нужна, – вздохнул он – ухнул, словно паровоз пар спустил. – Так где дело твое? Не пойму, к чему клонишь.
– Предлагаю договориться с повстанцами.
Орк вскинулся, сжал кулаки, а потом будто сдулся и сел на место.
– Повстанцы – то люди и гномы. Орков все не любят. Нет. – Он помотал головой. – Среди повстанцев предателей полно. И тролли есть. Нельзя рисковать.
– В последнее время их изрядно потрепали асины. Я знаю нескольких очень надежных людей.
– Людей… – проворчал Хатбор. – Предлагаешь мне с людьми бить людей идти?
– Настаиваю. Знаешь, что люди говорят? Страшнее человека зверя нет. О себе говорят. Им друг друга резать – что курицам шеи сворачивать. Они помогут нам, мы поможем им…
– То позиция труса. Точно не человек ты?
Я еле удержался, чтобы не закатить глаза. Вот же чучело упрямое! Неудивительно, что орки проиграли. Наверняка в этой игре у людей при многих их недостатках огромнейший плюс к коварству и удачливости.
– Нет, но если Праматерь у всех одна, какая разница? Послушай, друг, у нас общее дело, понимаешь? Если мы убьем Краснобара, они присвоят наши заслуги себе, ты этого хочешь? Пусть хоть немного поучаствуют.
Неужели и такой довод его не проймет? Хатбор задумался, почесал сливу-нос, подергал им и заключил:
– А ведь твоя правда. Только все равно я им не доверяю, они нас предадут, когда дело будет сделано.
– Не успеют! – обрадовался я. – Мы распрощаемся с ними и разойдемся. Единственное, их надо будет вооружить.
– Э-э-э, нет. Не для людишек наживал, рисковал. Если хочешь, сам их одевай-обувай. Твоих денег половина. Сколько это? – он прищурился, пытаясь мысленно разделить 563 на 2.
– Двести восемьдесят одна тысяча пятьсот, – выдал я.
Хатбор потряс головой и «завис» – мне он тоже не доверял и решил посчитать сам. Наконец тролль отмер:
– Твоя правда. На эти деньги хоть гноллам мозги покупай. Как договоришься с повстанцами – возвращайся, я пока все рассортирую, в руках подержу. – Он зачерпнул монеты горстями, и золото посыпалось, зазвенев. Один риал откатился за треногу, Хатбор побежал за ним, поднял и прищурился, глядя, как он сверкает. – И еще. Раз уж ты посторонних подключаешь, Борк с нами пойдет.
– Кто такой Борк? – удивился я.
– То кобольд мой. Помощник и друг верный. – Положил монету на вершину кучи, похожей на муравейник.
– Если верный, то конечно. А толк с него будет? Он же карлик.
– Недооценивать кобольдов не стоит. Коварнее их только тролли. Борк – маг хороший и лекарь. Историю про кобольдов знаешь? Погибший человек попадает к Праматери, идет к ее дворцу мимо котлов, где другие умершие наказание отбывают, смотрит: возле одного духов куча – не протолкнуться, а возле другого один мелкий дух спит. Человек растолкал его и спрашивает, почему так. Дух и отвечает, что-де в первом котле люди: когда один выбирается, остальные его назад стаскивают, а в другой кобольды: один вылез – и остальных тянет. Так-то.
– Ладно уж. И его возьму на содержание, – махнул рукой я.
– Не надо этого. У него все есть, и доспех получше моего.
Вот так номер! Уборщик – и великий воин? Еще одна тайна. Неужели малыш тоже хочет убить Краснобара или Мозговика?
– А ему что там нужно? – не сдержал любопытства я. – Тоже мстить собрался?
– Так до конца и не понял его. Скрытный он, и магия моя не действует на него. Ему не Краснобар нужен, думаю, а сама гора.
«Стервец, – подумал я. – Слил Борку, что у меня карта». Кстати, о карте. Надо бы ее хорошенько изучить, а то я не удосужился. Как раз скоротаю время до визита Ярины.
– Если что, я не возражаю против кобальда.
– Вот и славно, – ответил чахнущий над златом Хатбор.
Поднимаясь наверх, я ощутил легкое беспокойство, будто заразился подозрительностью орка. А что, если он меня по-тихому прирежет, золото прикарманит? Я никто и звать меня никак, родственников, друзей в Запе нет, о нашей с повстанцами договоренности Хатбор не знает. Вдруг орк уже обыскал мою комнату и выкрал карту?
Взбежав по лестнице, я отворил дверь и полез под кровать, ощупал днище, где прилепил воском дудочку и карту. Есть, все на месте. Значит, обыска не было. Тайник-то простейший, самый захудалый карманник при желании обнаружит его.
Заперев дверь не только на ключ, но и на засов, я уселся на кровать и снял серебряную цепочку со свитка, расстелил его на покрывале, придерживая загибающиеся края. Черт ногу сломит. Не карта, а фантазии абстракциониста: нагромождение геометрических фигур. Понятно, что треугольник символизирует гору, но все остальное как разобрать? Гора-то ведь не плоская, каждый ярус надо расписывать.
Суперсчет тут не поможет. Я перевернул карту, снова перевернул. Понятней не стало. По идее, пунктир, теряющийся в хитросплетениях фигур, обозначает начало маршрута у основания пирамиды. А дальше как? Не прокачан у меня скилл картографии. Поучиться, что ли?
Поглощенный проблемами, я только сейчас задумался: какой он, Мегалон? Мир ведь не ограничивается интернациональным Запом. Если есть валюта эльфов, прочие денежные единицы, значит, должны существовать их государства, столицы, куда непросто попасть чужакам. Надо будет ненавязчиво расспросить Ярину… Нет, не надо. Следует купить карту мира, а то сижу тут, как тот червяк в навозной куче.
Итак, до вечера оставалось несколько часов. Чем бы себя занять? Шататься по городу стремно – мало ли что может случиться, нельзя рисковать перед ответственным мероприятием. Разрабатывать план – без толку, надо это делать вместе с участниками, причем команду собирать как на босса: хил, несколько танков, дамаг-дилеры, неплохо бы мага-саппорта, чанта. По возможности, если получится. Привлекать посторонних не очень-то хочется.
Шмот себе покупать тоже рановато. Сначала надо выяснить, какие у меня будут функции. И Хатбора не расспросишь – занят он. Пообедать, что ли? Живот заурчал.
В трактире висел плотный запах готовящейся стряпни – шашлык, квашеная капуста, жареный лук. Сквозь шторы из мешковины, как через решето, в зал проникали тысячи лучей, ложащихся сетью на беленую стену. Три стола из восьми были заняты.
Против света сидели асины, пятеро, и молча поглощали похлебку из горшков, закусывая разломанной лепешкой. Аппетит пропал, но уходить я не стал, занял столик между ними и гномьим семейством, чтобы слышать, о чем говорят стражники. Дожидаясь разносчицу, я разглядывал гномов.
Их было трое: муж, жена и гноменок. Эта гномья женщина была ничего – худенькая, миниатюрная, без бороды. Поверх мужского костюма на ней была присыпанная пылью кираса. Две русых косы с руку толщиной свешивались аж до пола.
В темном углу в одиночестве обедал долговязый тип со спутанными седыми волосами, он сидел ко мне спиной.
Наконец меня заметила разносчица, подбежала и уставилась томным взглядом. Местной кухни я не знал и спросил:
– Что на обед посоветуешь, красавица?
– Великолепный супчик из кролика! Жаркое из кролика, жареная куропатка с хрустящей корочкой…
– Давай куропатку, а что к ней?
– Овощи, маринованные грибы, лепешка. Эль.
– Все давай. – Я махнул рукой и смолк, заметив кобольда с метлой. Вот кого следует расспросить.
Не замечая меня, кобольд принялся мести возле печи с горящим камином. Асины позади молчали. Если бы не ледяная сеть, я бы задействовал уже неоднократно обкатанный план «троянский конь»: подался в асины, выслужился, Краснобар меня приблизил бы и вскорости за это поплатился. А так приходилось действовать топорно.
За шесть дней много не навоюешь.
Но задействовать тайное зрение мне никто не мешал, и я тихонько подключился к разуму ближайшего асина. Стражник оказался на редкость тупым – видно, мощности ИскИна на него пожалели. Мыслей не было вообще, их заменили похабные фантазии с участием разносчицы. Пока не закончилась мана, я подключился ко второму. Он прикидывал, какой клинок лучше купить с жалования. Об ограблении, то есть о работе, во время обеденного перерыва не думал никто.
Подключиться еще раз у меня не получилось: стражники поднялись, громыхая скамьями, начали шумно собираться и вскоре удалились. Кобольд проводил их взглядом, помахал метлой. Вот к кому надо бы подключиться, но на кобольда не осталось маны.
Появилась разносчица с подносом, занялась объедками.
Еще пара минут, и на моем столе исходит паром поджаристая куропатка, именно такая, какой я себе ее представлял. По краям тарелки краснели плоды, отдаленно напоминающие помидоры, лежали сиреневые стручки, какие-то вареные корнеплоды. Вроде понятно, что все это съедобно, но все равно сомнения одолевают.
Я откусил сиреневый стручок, он треснул и завонял клопом. Тьфу, гадость! На стол выпали плоды – круглые, бордовые, похожие на вишню. На вкус они оказались чем-то средним между топинамбуром и зеленым горошком. А вот мясо было выше всяких похвал.
Наслаждаясь едой, я одновременно следил за кобольдом. Закончив подметать, он обвел помещение бусинами глаз, достал из мешочка курительную трубку и отправился дымить на порог. Выждав минуту, я последовал за ним.
Он словно спиной меня почувствовал и помахал ручонкой. Какой из него боец? Мне едва по середину бедра, уши как у Будды, нос здоровый, запросто ворон усядется.
– Борк, ты идешь с нами? – проговорил я, карлик обернулся, замахал ручонками и зажал себе рот, выпучив глаза.
Немой он, что ли? Похоже, что так. Я обратил внимание на костяную трубку в пальцах Борка, похожую на мою дудочку.
– Дай-ка посмотреть.
Карлик дернулся, отпрыгнул и спрятал предмет за спину, помотал головой, замычал неразборчиво и удалился. Черт, а ведь мне перед ним, ботом, неловко!
Странный мир. Боты ведут себя как живые люди, у них даже дети есть! Чтобы создать Мегалон, нужны десятки лет и миллиарды долларов. Такая игрушка взорвала бы экономику, но почему-то она не общедоступна. Никакой логики. Одно понятно: мне не хочется возвращаться в реальность, здесь ярче и приятнее.
Прищурившись на солнце, я постоял некоторое время, наблюдая за прохожими, а потом вернулся за столик. На место асинов уселись три тролля в жилетах и белых рубашках, они напоминали буржуев с карикатуры.
– А Шакил что? – донеслось до моего слуха, я чуть костью не подавился, пригубил эля и навострил уши.
– Больной лежит. Но ты представляешь – два миллиона украли! – возмутился второй тролль.
Заскрипел третий:
– Я бы на его место Краснобару пожаловался, пусть разбирается и ищет воров.
– Да чего их искать, орку ясно, что это крысы-повстанцы. Давно пора их к ногтю прижать. Совсем спасу нет.
Два миллиона, значит. Вот брехливый шельмец! И еще, значит, никто не ищет бродяг, асины ловят повстанцев. Ну, повстанцам не привыкать, их так просто не найдешь. Потеряв интерес к тролльим сплетням, я доел куропатку и направился к себе. Взбегая по лестнице, чуть не столкнулся с кобольдом. Малыш тащил огромную книгу с обложкой, тисненной золотом.
Фолиант выскользнул из его ручонок и прогрохотал по ступеням. Карлик указал на книгу, затем – на меня. Спустился, поднял ее и, кряхтя, протянул.
На чужом, но понятном языке было написано: «Обитаемый мир и Архипелаг». Как раз то, что нужно.
– Спасибо, дружище.
Кобольд махнул рукой и поспешил в трактир, а я поволок том к себе. На пожелтевшем развороте была карта. Точнее, если бы я не видел свиток с лабиринтами Шамбы, то не догадался бы, что это карта. В углу имелся затертый конверт с надписью «Ключ». Я провел по расплывчатым буквам. Что за язык такой? Иврит не иврит, не латынь, точно. Это ж надо столько труда вложить! В конверте лежала полупрозрачная бежевая пленка. И это – ключ? Теперь ясно, почему карта лабиринтов Шамбы кажется мне нечитаемой – просто нет ключа. Но есть ли он у повстанцев?
По размеру пленка была как два книжных листа, и я наложил ее на карту. Пленка засветилась желтоватым, прилипла, и взору предстала 3D картинка: материк, напоминающий туфлю, с горными хребтами и озерами, на юге – россыпь островков, на западе – омытый Морем Семи Капитанов архипелаг Бриар. Островов было семь, они носили странные названия – видимо, это имена тех самых капитанов.
Я уставился на равнину, задержал взгляд, и взору предстал великолепный пейзаж, похожий на те, что рисуют на китайских картинах: равнина с сочно-зеленой травой, украшенная розовато-сиреневыми цветами, серебристые волосы ковыля, а вдалеке – сизоватая горная гряда.
Если долго смотреть на какой-то участок, то он оцифровывается и приближается. Вот дымятся Драконовы горы, извергается вулкан, выплевывая лаву, она течет алой рекой, вода на ее пути обращается в пар. Неподалеку – долина Василиска, облизанные ветром скалы, похожие на фигуры древних окаменевших чудовищ.
Зап находился недалеко от пустоши Василиска, ближе к середине континента.
Где чья территория, не помечено, это описывалось в тексте. Гноллы обитали в Драконовых горах, гномы – в холмах на юге. Эльфы занимали север континента. Орков изгнали на архипелаг. Тролли занимали южные острова. Люди селились на западе, преимущественно возле океана. Тигроиды обосновались в центре. Большую часть обжитого пространства занимали нейтральные территории и небольшие города типа Запа. Только у вайранов и кобольдов не было пристанища.
На улице закричали. Я метнулся к окну: асины волокли голосящую женщину и мужчину с окровавленным лицом. Женщина уверяла, что она ничего не знает и весь день провела на кухне, мужчина молчал. Видимо, после ограбления начались зачистки. За повстанцев я не волновался – под Запом разветвленная сеть катакомб, они там надежно спрячутся. Вот только как Ярина придет ко мне?
И вдруг меня охватило смутное беспокойство, будто случилось что-то страшное. Как ни пытался убедить себя, что все хорошо, тревога подтачивала изнутри, и я не мог сосредоточиться на книге.
Солнце уже скатилось за крыши домов, а Ярина все не приходила. Беспокойство усилилось. Неужели повстанцев все-таки накрыли? Из дома я не выходил и городских сплетен не слышал, потому оставалось догадываться, что случилось.
В конце концов, я знаю, где их искать, и когда наступят сумерки, пойду туда сам. Может, они решили не высовываться и рассчитывают именно на это. Как там говорил Умник? Рви шаблон?
Мысленно я попытался до него достучаться, но не получил ответа. Еще этого не хватало! Что там с моим телом? Ясное дело, когда оно умрет, разрушится и мой разум, а жить хотелось как никогда. Мне нравилось быть Арком Магривом. Когда все закончится, обязательно вернусь сюда.
В дверь постучали – я вскочил, спрятал карту в тайник и крикнул:
– Кто там?
– Хатбор, – ответил троллоорк. – Открывай.
Ссутулившись, он вошел в комнату, плюхнулся на скрипучую кровать.
– Старенькое здесь все, менять пора, – вздохнул трактирщик. – Ты правильно все посчитал, молодец. Так что мы решаем с нашим общим делом?
Скрипнула дверь, и вошел кобольд, взобрался на кровать рядом с Хатбором и приготовился внимать.
– Жду курьера, – пожал плечами я. – Что-то нет его. Придется самому идти.
Хатбор и кобольд переглянулись.
– Я не стал бы, – проскрипел Хатбор. – Попытаемся сами справиться, пока они грабителей ловят.
С одной стороны, он был прав, но с другой – совесть велела разузнать, что с Яриной, вдруг ей нужна моя помощь. Здравый смысл возразил, что человеку не должно быть дела до судьбы непися. Самое интересное: хотя я знал, что она бот, сознание отказывалось это принимать, я помнил вкус ее губ и запах волос.
– Надо, – проговорил я. – Обещал.
Хатбор прищурился:
– Вот теперь вижу, что ты – не человек, те слов не держат.
Я вооружился Бардом и Имаджи, спрятал вознаграждение Краснобара в карман – мало ли что – и вдруг понял, что могу рассчитывать на Хатбора, он – существо чести, и если хотел бы, давно меня уже ограбил. Случись со мной чего – он в пекло сунется, чтобы меня достать.
– Если не вернусь, – сказал я, – все деньги твои. Это чтоб ты не расстраивался.
– Глупости говоришь ты, – сказал Хатбор и обратился к кобольду: – Идем отсюда, Борк.
Подождав, когда их шаги стихнут, я запер комнату на ключ и вышел на улицу. Небо окрасилось в ультрамарин. С протяжным криком пронеслась то ли стайка нетопырей, то ли выводок мелких дракончиков. Скрипя колесами, прокатила повозка, груженная мешками. На козлах сидел гном в красных остроносых сапогах.
Цокая копытами, на площадь вылетел отряд, асины спешились, оставили лошадей у коновязи и, громко смеясь, направились в трактир ужинать.
Подождав, пока они зайдут, я пересек площадь и свернул в проулок, которым вчера шел с Яриной. Над головой со скрипом распахнулись ставни, и на брусчатку выплеснули ведро помоев – едва отпрыгнуть успел.
И тут свинячат. Не успел я подумать, как откуда ни возьмись набежали мелкие, размером с кошку, двуногие ящеры и за считаные секунды уничтожили отходы.
Они не боялись людей, как городские голуби, и когда я проходил мимо, лениво расступились. За спиной раздалось чавканье.
Вот и знакомый дом. Позвонил в колокольчик. Сейчас донесутся шаги, дверь откроется, и появится Ярина. Или бесшумно откроет Илай. Тянулись бесконечно долгие мгновения, но никто не появлялся. Осторожничают? Или попали в беду?
Не рассчитывая, что дверь откроется, я потянул за блестящую медную ручку. Скрипнули петли, и из помещенья дохнуло сыростью и чем-то солоновато-горьким. Инстинкт самосохранения возопил: «Уходи, беги отсюда, тут смерть!»
Пересилив страх, шагнул за порог, не закрывая двери. Ни факела, ни даже свечи не было, спасало сумеречное зрение, но в подземелье я ослепну, мне нужен хоть какой-то источник света. В темноте чуть не споткнулся о брошенный на пол прогоревший факел, в каменной нише разглядел огарок свечи и огниво. Высек искру, со второй попытки зажег свечу и с замирающим сердцем принялся спускаться в подвал.
Солоновато-горьким пахло сильнее. Бревенчатая дверь была приоткрыта, и я остановился возле нее, не решаясь идти дальше, потому что там… Запах этот… В «эрпэгэшке» его не может быть! Помню. Мне пять лет, мы с мамой застряли в пробке, вылезли из маршрутки и пошли пешком. Впереди была авария: легковушка влетела под грузовик, ее расплющило в блин. Мама закрыла мне глаза и попросила не смотреть, но я не послушался.
Передо мной лежал труп с размозженным черепом, раздавленный мальчик моего возраста валялся поперек тротуара. Как он выпал, непонятно, но… Но пахло там именно так – смертью и кровью.
Собравшись с силами, переступил порог.
Раскинув руки, таращился в потолок гном, щерил черную рану на шее. Тот самый гном, который переодевался в нищего. Возле стенки скорчился тролль. В неверном свете мне почудилось, что он шевелится, и я метнулся к нему, сел на корточки, тронул рукой.
Но он уже окоченел. Его ранили в живот и бросили умирать, кровавый след тянулся от входа и впадал в черную, уже подсохшую лужу. Других трупов в помещении не было.
Что случилось с Яриной? Ей удалось бежать или ее забрали? Во всех примыкающих помещениях царил бардак: доски от пола отодрали и поломали, шкафы перевернули – искали похищенное золото. А ведь это я подвел их под удар! И что теперь делать?
Будь это Москва, я позвонил бы Умнику или кому-то из знакомых ментов. Здесь же знакомых нет, кроме пары чужаков. Но это средневековый город, считай, большая деревня. На городском базаре все всегда всё знают – закон жанра. На торжище и следует немедленно бежать. Надеюсь, оно работает по вечерам.
Глава 10
Городской базар располагался на центральной круглой площади, в центре которой высился памятник бородатому мужику в дорожном плаще. Внизу было выбито: «Купцу Запу, основателю града сего».
Все торговцы разъехались по домам, два запоздалых крестьянина грузили на повозки тюки с нераспроданным товаром, только трое охотников, кобольды и человек, которые целый день промышляли, толпились возле колодца, демонстрируя дичь.
С человеком торговалась пышная девка в холщовой юбке и чепце, рядом с ней стояла корзина с картошкой и кувшином. Девушка выбирала подстреленного гуся и то ли не могла определиться, то ли сбивала цену.
Вспомнив, что девки от меня с ума сходят, я подошел к ней, за нее выбрал гуся, расплатился, не торгуясь. Девка удивленно распахнула глаза и сложила руки на груди, не зная, радоваться ей или бегством спасаться.
– Негостеприимный город Зап, – пожаловался я, поднимая корзину. – Куда вас проводить?
– Ой! Мне не надо… То есть не утруждайтесь, блаародный… эээ…
– Арк. Так куда идти? Я не обижу. Город у вас злой, не успел приехать, как уже дважды меня обыскали. Снял комнату при трактире, а там клопы…
– Ой, не люблю клопов!
Довольная собой, дамочка свернула на присыпанную опилками улицу. Я продолжил:
– И никто не подскажет, где тут можно заночевать, уж ночь близится.
– Меня Мильяной кличут. Ночевать можно у меня.
Вот уж не думал, что она воспримет мои слова буквально, ну да ладно, воспользуемся женской наивностью.
– Что у вас тут случилось?
– Ох, повстанцы у троллей деньги украли, четыре миллиона!
– Прямо вот так взяли и украли? – делано удивился я. – Четыре миллиона? Тогда все понятно. И неужели их не наказали?
– Та вроде поймали. Завтра на площади казнить будут.
– Правильно, чтоб неповадно было.
Еще раз свернули. Здесь улицы были шире, дома напоминали готические замки: острые пики крыш, арочные окна, лепнина. Эльфийский квартал, что ли?
Девушка остановилась возле одного из таких замков, замялась у выхода, покраснела:
– Подожди тут, я у хозяев за тебя спрошу.
Едва она скрылась за дверью, я поспешил ретироваться.
Значит, завтра. У меня есть не больше суток, чтобы их вытащить… Откуда, черт возьми? Я даже не знаю, где пленники. Хатбор вряд ли согласится мне помогать, так что придется выкручиваться самому. Зато тролль должен знать, где у асинов СИЗО. Надо посоветоваться с Вианой, может, что дельное подскажет.
В трактир я возвращался чуть ли не бегом, потоптался возле Шатра Чудес и решил заглянуть туда позже, с деньгами. Авантюрист хренов, что мне, спрашивается, те неписи?
Когда я сунул ключ в замок своей двери, по спине пробежал холодок. Что-то было не так. Шарахнулся к стене, выхватывая Имаджи. За спиной никого, однако явственно чувствовалось присутствие чужака.
Толкнул дверь – заперта. Оглядевшись, повернул ключ в замке, вошел, потянулся к кремню.
– Только, пожалуйста, не пугайся, – проговорили словно из ниоткуда. – Это Илай.
Казалось, сама тьма зашевелилась и двинулась на меня. Мгновение – и в середине комнаты вспыхнул сгусток света, а чуть позже материализовался Илай и пояснил:
– Я могу становиться невидимым.
– Син? – вздохнул я. – Что с Яриной, она жива?
– Жива твоя Ярина. Пока. Ее и Урбу асины забрали, показательная казнь завтра.
– Это я уже разузнал. – Я заходил по комнате, потирая подбородок.
Илай уселся на стул, опустил на пол заплечный мешок и спросил:
– Что ты думаешь делать?
– Их нужно вытаскивать, без вариантов. – Я плюхнулся на диван. – Для начала, где их содержат? Есть у тебя хотя бы примерный план площади, где состоится казнь? Надо подумать, как их проще освободить.
– Это будет сложно. Кривая башня – своего рода Бастилия, охраняется толпой асинов, кроме того, там на каждом шагу ловушки и замки на камерах заговоренные.
– С заговоренными замками я уже работал, не проблема. Главное – проникнуть в Башню.
– Ну-ка, ну-ка, с этого момента подробнее, как тебе удалось распечатать замки в банке? Да не пучеглазь, ежу понятно, кто Бурзов ограбил. Мне для дела. Нужно изучить арсенал наших совокупных возможностей.
Как заговорил! Точно кабинетный начальник на отчете. Определенно, Илай – игрок, который не хочет себя раскрывать даже передо мной. Возможно, агент. Не факт, что наш. Но раз пока не сдал меня, ему тоже выгодна смерть Краснобара.
– Есть у меня способность – смотреть чужими глазами и подталкивать людей к определенным действиям. Маны она жрет много, но того стоит. Во время ограбления я внедрился в сознание Бурза, извлек нужную информацию и открыл сундук его руками.
– Красавец! – оживился Илай.
– Подожди ты. Я ж не один, мы с Хатбором в паре работали. Он танк и к тому же маг неплохой.
– Тролль – неплохой маг? – вскинул бровь Илай.
– Не тролль он, орк замаскированный, они могут менять обличья. К тому же он – тертый, опытный.
– Ну, если орк, верю. Способные ребята, правда, туповатые. Но согласится ли он нам помогать в столь рискованном деле?
– Куда он денется, карта-то у меня…
И тут я сообразил, что на месте незваного гостя уже обыскал бы комнату, мое лицо вытянулось. Илай вынул из мешка свиток и вернул мне:
– Никуда не годится твой тайник. Осторожнее с ней, от этой вещи многое зависит.
– Итак, – резюмировал я. – Что мы имеем? Ты – син и маг, я – боец-манипулятор, Хатбор – мимикрант. Еще кобольд есть, на что он годен, без понятия. Для начала надо решить, что делать: спасать наших друзей в башне или на площади. Кстати, где эта площадь?
Илай потер лоб, хлебнул воды из кувшина и сказал:
– Площадь – внутренний двор башни. Скорее всего, асины подготовятся к возможному нападению. Штурм – настолько самоубийственное и дерзкое мероприятие, что может и сработать.
– План здания у тебя есть?
– Конечно. Еще месяц назад выкупил его у асина в отставке. План тут, – постучал он пальцем по виску. – Помню в деталях, если что, перенесу на бумагу.
– Наше преимущество – скиллы. Так получается, что проникнуть туда мы можем незамеченными…
Илай усмехнулся:
– Да, вся сложность в том, как потом выбираться, это тоже надо продумать, но для начала – поговорить с твоим орком. Надо знать, сколько нас точно и на что рассчитывать. Зови его, что ли.
Я зашагал к выходу, спохватился, бросил свиток Илаю:
– Да, забыл. Карта Шамбы нечитаема, к ней нужен ключ.
– Не беспокойся об этом, все есть.
Хатбор обнаружился в трактире. Привалившись к столу, он беседовал с девкой-разносчицей. Раскрасневшись, женщина размахивала руками и что-то ему доказывала. Подождав, когда она закончит верещать, я покашлял, привлекая к себе внимание.
– Уважаемый Хатбор, я пришел рассчитаться с тобой за два дня.
– Иди к себе. Скоро зайду, – сказал он и принялся рассказывать разносчице, что посуда тоже денег стоит и раз она такая неумеха, придется вычитывать из ее жалования.
Девка швырнула поднос и пригрозила увольнением, Хатбор напомнил о ее довольно внушительном долге. Дальше я слушать не стал и направился к лестнице. Проходя мимо двух мечников-людей, зацепил щит одного из них, извинился и поспешил убраться.
Надо же, как Хатбор играет! За копейку удавится! Никто и не помыслит, что у него хранится двадцать килограммов золота.
В моей комнате Илай склонился над свитком и разглядывал его с помощью увеличительного стекла, огромного, размером с блюдце. Он так увлекся, что не сразу меня заметил. Подозвал жестом:
– Смотри.
Под линзой карта оживала. Многочисленные коридоры походили на переплетенные взаимопроникающие сосуды.
– Точно ведь искусственного происхождения этот лабиринт. Вода столько ходов не пророет.
Кое-где ходы сливались в округлые помещения разных размеров – от крохотных до огромных залов. Закручиваясь спиралью, сосуды коридоров тянулись наверх, к сердцу лабиринта – верхушке Шамбы, где воссел Мозговик.
– Да, сложная система. Думаю, неспроста Мозговик именно там. Что-то важное нашел и воссел, как куропатка на яйцах.
«Допросить разрабов с пристрастием, – подумал я. – Теперь понятно, зачем Илаю в Шамбу – он ищет именно это важное». По идее, меня тоже должно это волновать, но стояла цель позначимее: выжить бы.
Скрипнула дверь – вошел Хатбор и недобро уставился на Илая. Тот оставил карту, поднялся, протянул ему руку, представился и добавил:
– Уважаемый Хатбор, кто бы мог подумать!
– Ты уже рассказал, кто я? – поинтересовался тролль.
– Без подробностей.
– И то спасибо. – Он сел рядом с Илаем, при виде карты занервничал и принялся теребить подол сюртука.
Илай протянул ему линзу, и трактирщик на несколько минут выпал из жизни. Изучая ее, он уподобился фанатичному историку над древним свитком, открывающим тайны мироздания. Кусал губу и причмокивал, поедал коридоры Шамбы глазами. Наконец нашел в себе силы отложить карту и изрек:
– Рассказывайте.
– Асины подумали, что банк ограбили повстанцы, – объяснил Илай. – На нас напали, кого убили, кого забрали в Башню…
– Выручать надо, – прогудел Хатбор. – Опасно то. Лучше сперва в Шамбу, а потом…
– Их убьют, – объяснил я.
– Нам до них дела нет… Или есть? А-а-а-а, ясно, там девка, которая на ночь приходила. Хороша, видать, девка. Не пойду я с вами. В Шамбу – да. Вы только карту оставьте, а то вдруг сгинете.
– Э, нет, – я свернул свиток и сунул под мышку. – Или ты с нами до конца, или мы сами по себе. Без обид, Хатбор. Ты должен понимать: спасти своих – дело чести.
– То ваши, а не мои, – уперся Хатбор.
– Не знаю, как ты, для меня все, кто в моей команде, – мои, – торжественно проговорил я. – Будь то орк, тролль или кобольд. Все мы – дети одной Праматери…
Тролль возопил, заламывая руки:
– Молчи! Не для людских ушей!
– Хатбор, да поклоняйся ты хоть черту, мне все равно, – успокоил его Илай.
Знакомое слово из прошлой жизни заставило меня насторожиться. Надо будет прижать Илая к стенке, пусть все расскажет. Наверняка он знает и кто создатель этого мира, и что происходит с игроками после смерти. Последнее меня волновало гораздо больше, потому что Умник на связь не выходил, и что случилось с моим телом, неизвестно. Одно ясно – оно пока живо. Но в такой ситуации рационально готовиться к худшему.
Илай продолжил:
– Для меня все равны, будь то орк или кобольд. Да, мы опасное дело затеяли, тебе ни к чему рисковать, сами справимся и Краснобара убьем. Ступай, тебя посетители заждались.
Похоже, Илай получше моего разбирался в психологии и надавил на нужную кнопку – глаза Хатбора налились кровью, ноздри раздулись, и из-под личины тролля проглянул разгневанный оркский полководец. На полминуты он «завис», думая так напряженно, что мне почудился скрип шестеренок, вращающихся в его голове.
– Узнав, что освободитель от тирана – орк, люди откроют город для вашего племени, – продолжил прессинг Илай. – Станешь Хатбором Миротворцем, и тебе установят скульптуру рядом с Запом, основателем города.
– И то верно, – кивнул Хатбор, успокаиваясь. – Как действовать будем?
– Неси бумагу и перо, – распорядился Илай. – начерчу карту Башни.
Хатбор удалился, а я задумался, как вывести Илая на чистую воду. Если расскажу правду, по голове меня не погладят, вдруг он враг или обычный игрок? О! Надо прикинуться простым игроком, типа я лопух, не понимаю, что происходит, но мне здесь нравится. Только я раскрыл рот, чтобы задать вопрос, как прибежал Хатбор с пожелтевшим листком и чернильницей.
Илай расстелил его на кровати, макнул новое перо в чернила и чуть выше края провел линию вдоль всего листа.
– У Башни надземный ярус и подземный. Под землей три этажа. – Он провел еще две полосы. – Нижний – технический, нам он не нужен. Средний тоже не нужен, там содержатся монстры, которым скармливают трупы. Ну, и собственно темница. Она делится на три отделения: первое – для должников и мелких хулиганов. Вход в него здесь. – Он нарисовал прямоугольник. – Эти заключенные – трупная команда. Разделывают тела казненных и скармливают хищникам, а также убирают за животными, не асинам же этим заниматься.
– Лучше смерть! – возмутился Хатбор.
Илай продолжил:
– В середине – обычная тюрьма, где отбывают заключение воры, грабители и прочие преступники. Как правило, там заключенные находятся недолго: их либо выкупают родственники, либо они отправляются на рудники, а женщины и старики – на корм тварям. Ну и третье отделение – боксы для особо опасных. Два уровня защиты: замки и магия. С замком я справлюсь – имеются и отмычки, и опыт, а вот насчет магических печатей сомневаюсь. Да, вход в башню тоже под магической защитой, не считая того, что охраняют его шестеро асинов.
– Возле самой тюрьмы кто-нибудь есть? И как темница вообще выглядит?
– Как изолированные отсеки, между ними – двери. На верхние этажи башни ведет винтовая лестница, она в середине строения, во внутреннем дворе. – Он принялся выводить спираль, царапнул бумагу, и под пером расползлась клякса.
– Плохой знак, – покачал головой Хатбор. – Смерть нас там ждет. Но лучше славная смерть, чем жизнь труса.
– Ерунда, – успокоил его я. – Суеверия. Все у нас получится.
Не знаю почему, но тревога Хатбора передалась и мне, закрались подозрения, что обычная клякса сулит нам беды.
– С подземельями все, – сказал Илай. – Сама башня строилась, видимо, эльфами, чтобы светлые, заплутавшие в ночи, видели огонь на ее крыше. Но это лишь предположение. Сейчас Башня – сплошной склад, тут и оружие асинов, и амулеты, и трофеи. Наверху – просторный зал, обитель Краснобара, а под ней – пыточная, где применяется магия. Но это неважно, пленники гарантированно будут в подземелье.
– Предлагаю действовать так, – продолжил Илай. – Как человек-невидимка я проникаю в башню, режу охрану и впускаю вас, кто-то дежурит на выходе, кто-то спускается в подземелье, освобождает заключенных, а потом – повстанцев. Заключенные бегут впереди, желательно, конечно, их вооружить, сметают асинов, и пока они друг друга режут, мы тихонько уходим. Все очень просто. Но если что-то пойдет не так, нам конец, потому что путей отступления нет.
– Но мы точно не знаем, сколько человек охраняет башню? – уточнил я. – Они всегда на месте или это мобильные отряды? Можно шумно ограбить что-нибудь по соседству, стражники побегут разбираться, и нам уже будет полегче.
Илай посмотрел с уважением:
– Толково, но не факт, что сработает.
– Еще вопрос. В вашей организации есть «крот»?
Если поймет, о чем я, то он точно наш. Бери, что называется, голыми руками и «коли». Илай задумался ненадолго и ответил:
– Не уверен, но подозреваемый есть. Он под нелепым предлогом ушел перед зачисткой. Но вдруг совпадение? К чему вопрос… А-а-а-а, ты предлагаешь его дезинформировать с расчетом, что он донесет асинам?
– Именно. Пусть думают, что мы бросили своих, перетрусили.
– Да, неплохо. Попрошу у него отсидеться, он мне откажет, потому что жена и дети, я предложу поучаствовать в освобождении. Если заинтересуется и начнет расспрашивать, все с ним ясно. Заодно и проверю свои опасения.
Хатбор покашлял и ткнул в меня пальцем:
– Вы земляки, слова говорите странные. Мало что понял.
Удивительно, но Илай не стал отрицать:
– Не исключено. Арк толковую вещь посоветовал, пойду отлучусь на часок, с людьми поговорю – надежными и не очень. Возьму план подземелий, чтобы знать, как отступать.
– Только осторожнее, – предостерег его я.
– Не беспокойтесь, меня никто не заметит. – Он улыбнулся и закрыл за собой дверь.
Хатбор поднялся и тоже направился к выходу:
– Скользкие вы и непонятные. Зачем, спрашивается, связался? Эх, поздно жалеть! Через час вернусь, продолжим.
Едва я остался один, проснулась тревога, заскреблась в душе, зашептала: «Сам умрешь и друзей погубишь. Зачем Илая отпустил? Сейчас его асины возьмут. Сам ты не справишься».
Час превратился в бесконечно долгое ожидание Илая. Пришлось заставлять себя думать о другом.
Можно не верить в судьбу и высшие силы, пока ты находишься в реальном мире. В виртуальности же есть боги – разрабы. И судьба твоя, такого умного, самостоятельного, вполне может быть предрешена.
Вот сейчас она столкнула меня с Краснобаром – снова.
Как ни крути, а обложила со всех сторон: и сетка ледяная под черепушкой, и Ярина в плену. Умник не выходит на связь – кто знает, сколько дней осталось моему телу? Может, оно уже агонизирует, а возможно, и вовсе умерло, и только дух оцифрованный, неприкаянный носится над равнинами и горами Мегалона. И что теперь – бросать друзей просто так?
Нет, я проживу эту жизнь человеком. И помогать буду тем, кому считаю нужным.
Итак, Краснобар. Непись он или игрок? Особой разницы нет. Даже если Краснобар – мой земляк и чей-нибудь агент, не получится у нас цивилизованного разговора. Слишком много власти он себе захапал, слишком уж по-хамски себя ведет. Поганит этот мир, скажем прямо.
И мне нужно его убить, две причины для этого – даже лучше, чем одна…
Раньше я просто склонялся перед неизбежностью, относился к расплате как к мегаважному квесту. Теперь в душе поднялась ненависть, опаляющая, ледяная. Я убью Краснобара – и обрадуюсь этому.
В комнату скользнул Илай – даже раньше, чем обещал.
Наверное, гамма эмоций отразилась на моем лице. Илай посмотрел с удивленным вниманием, я даже смутился. Странный парень Илай. И ник у него странный. Илай, Илья-пророк. Что-то библейское, вот беда, не помню что, равнодушен я к опиуму для народа, но фильм «Книга Илая» смотрел, там безумный дядька всех побеждал божьим словом и свинцовой пулей… Совпадение или Илай смотрел этот фильм? Тогда он точно – человек, но вот русский, американец, англичанин или армянин мой загадочный знакомый – неизвестно. В Мегалоне все равны.
Впрочем, с той же долей вероятности фильм смотрели разрабы.
Я тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Скрипнув дверью, вошел Хатбор, прислонился к стене, скрестив руки на груди.
Чтобы победить Краснобара, маловато будет одной решимости, нужно снаряжение.
– О чем задумался? – спросил Илай.
– О предстоящей операции. Первым делом нам нужно снаряжение. Без него мы – не бойцы.
– Согласен. Но на снарягу нужны деньги. У меня, как ты понимаешь, негусто, разве что по карманам десяток медяков наскребу.
Хатбор хмыкнул и покосился на меня.
– Уважаемый Хатбор, – обратился я к замаскированному орку. – Ты же согласен с тем, что нам нужно новое снаряжение?
– То да. То согласен. У меня есть мои мечи и доспехи, и большего не нужно. Большее нужно вам. Люди – хлипкие создания.
Мы с Илаем дружно прыснули. Сейчас полководец пребывал в образе тролля, что добавляло его словам комизма.
– Тогда нам нужно решить две проблемы: первая – что берем, вторая – где берем.
– Что значит – «где»? – удивился Илай. – Оружие берем у Думара, он лучший. А зелья – естественно, у Вианы, эта эльфа работает честно.
– Понимаешь, какое дело… Думар, может, и лучший, но меня он вряд ли захочет видеть.
И я коротко пересказал историю моего знакомства с Думаром и обретения имени Арк Магрив. Илай слушал внимательно, внешне спокойно, но глаза у него округлились.
– Значит, Думар отпадает. А в других, мелких лавочках оружейников нет смысла. Дай подумать, что можно сделать… Сколько у нас наличности?
– 563 000 золотых, половину тратить можно.
Илай присвистнул:
– А говорят про четыре миллиона! Впрочем, с такими деньгами мы можем пойти в неофициальные лавки.
– А такие есть?! – хором удивились мы с Хатбором.
– Естественно. – Илай уселся в кресло, сплел руки на животе и закинул ногу за ногу. – Как в любом городе любого мира. Думар торгует только дозволенным, пусть даже крутым, уникальным, заговоренным, оружием. Но легальным. Понимаешь? А народные умельцы в это время клепают и заговаривают совсем другое. Существующее в единичном экземпляре. Потенциально опасное. Безумно дорогое… Есть и иные виды запрещенного оружия: например, я точно знаю, кое-кто из асинов приторговывает железками из закромов самого Краснобара. Появляются на рынке и изделия из других стран, из ходов Шамбы… В общем, друг мой, купить можно что угодно, были бы деньги и нужные знакомства.
«И куда админы смотрят, – мысленно возмутился я. – Это ж читерство у них под носом!»
– А у тебя такие знакомства, разумеется, есть?
– Разумеется. Революционер я или где?!
Хатбор почесал троллий нос:
– То опасно…
– А мы вообще не бальными танцами занимаемся! Ну что, Арк или как там тебя, доверишься мне?
– Выхода нет. Только, уважаемый Илай, как мы понесем деньги?
– Ни в коем случае не понесем. Возьмем только тысяч пять для Вианы, этого должно хватить. А когда сторгуем оружие, пошлем курьера к уважаемому Хатбору, и он принесет необходимую сумму. Соваться к контрабандистам с мешком золота даже я не рискну.
* * *
Первым делом мы отправились к эльфе-колдунье. Во-первых, это было рядом с постоялым двором Хатбора, и можно было потом, запаковав покупки, отправить все туда. Во-вторых, подготовка магической части операции от нас с Илаем не требовала особого напряга – в силу нашей небольшой предрасположенности к магии. Приходится признать: мы – обычные вояки, тупая сила.
Хозяйка Шатра Чудес была на месте. Внутри ничего не изменилось: тот же полумрак, те же факелы, та же горная долина. Виана, шурша шелком платья, вышла навстречу. Кажется, увидев посетителей, она обрадовалась.
– Приветствую вас!
– И мы приветствуем тебя, обворожительная Виана, – поклонился Илай. – Ты прекрасней с каждым днем!
– О, Илай, прибереги комплименты для человеческих женщин. Я и так знаю, что прекрасна. Что вас интересует, воины? Зелье маны, восстановители, защита от магии?
– Нас интересует все. – Илай запнулся, и я перехватил нить разговора.
Кажется, ко мне Виана больше расположена. Или только кажется?
– Скажи, Виана, как ты относишься к Краснобару?
– В Шатре Чудес не говорят о политике, – нахмурилась эльфа.
– Я не говорю о политике. Мне интересно твое мнение – как жителя Запа, как гражданина…
– Как гражданин, я не отношусь к Краснобару. Его бандиты не трогают меня, я не трогаю их. Плачу налоги в городскую казну. А как Виана… – Она улыбнулась беззащитно. – Как Виана я ненавижу этого мужлана. Думаю, во всем мире не найдется ни одного существа, которое любит его. Кроме ездового животного и матери, если у Краснобара была мать.
– Тогда помоги нам, – серьезно попросил я, шагнул вперед и посмотрел сверху вниз в ее бездонные глаза, – мы с Илаем – не маги. А на страже Краснобара и Кривой башни наверняка стоят лучшие из лучших.
– Лучшие из лучших?! – Виана распрямилась, гордо вскинув голову, и сразу стала другой – величественной магиней, грозной и опасной. – Лучшая – я. Настоящего мага не купить. На страже Кривой башни – запуганные и сломленные, а магия плохо живет в неволе. Вы хотите проникнуть в Кривую башню?
Илай предостерегающе кашлянул, но я не внял:
– Да. Нам необходимо туда проникнуть.
– Сколько вас будет?
– Мы с Илаем и, возможно, третий. Но ему не нужна помощь…
– Благородное безумие и отвага. Хорошо. Следуйте за мной.
Виана развернулась и пошла куда-то вглубь круглого зала. Тени сгустились вокруг нас, обволокли. Создавалось впечатление, что мы движемся в тягучем шоколаде – настолько непрозрачным и плотным стал воздух. Даже дышать было тяжело, я непроизвольно схватился за грудь – и все кончилось. Мы оказались в небольшом, довольно кокетливо обставленном кабинете.
Окон в комнате не наблюдалось, стены скрывали застекленные шкафы красного дерева. Под ногами – пушистый темно-коричневый ковер, повсюду – свечи в гнутых подсвечниках, посреди – изящный стол, три кресла. Потрескивает камин. Прям рабочее место писательницы женских романов, а не кабинет ведьмы.
– Здесь нас никто не услышит, не увидит и не потревожит. А главное, мой кабинет существует вне времени, сколько бы часов мы здесь ни провели, снаружи не пройдет и минуты. Присаживайтесь. Хотите чего-нибудь выпить?
Мы с Илаем опустились в кресла. Честно говоря, рассчитана эта мебель была на хрупких дам, а не на здоровенных мужиков – пришлось втискиваться.
Виана изящно устроилась напротив.
– Вам нужны амулеты незаметности, но не стандартные, а сильнее. Еще не помешало бы усилить ночное зрение… Вы – воины. Вам нужно быть быстрее соперника. Значит, уникальное зелье ловкости. Восстановители маны – ясно… Жаль, что вы оба не обладаете сильными магическими способностями, это ограничивает меня.
– Защитная магия – это хорошо. – Я вдруг понял, что плохо представляю себе штурм укрепленного здания без огнестрельного оружия и, желательно, бомб. Должен же в мире Мегалона быть аналог. – Но нет ли чего-нибудь боевого?
Виана поморщилась.
– Сама я не работаю с темными силами разрушения, но у меня есть несколько изделий. Подарки коллег.
Она повела руками над поверхностью стола, и в воздухе повисло объемное изображение. Пучок хрустальных игл, каждая – в мой палец длиной, кольцо с очень темным, почти черным, неограненным рубином, флакон с клубящейся в нем тьмой, короткий кинжал – без инкрустации и, кажется, очень древний.
– Я не держу это в магазине. Смотрите так, проекция безопасней.
Удивленный, я протянул руку и коснулся хрустальных игл.
Стеклянная смерть
Магическое оружие.
Класс: уникальное.
Воздействие:
Тело раненого становится хрустальным. Воздействие необратимое. Радиус воздействия – 5 метров.
– То есть? – переспросил я, посмотрев на Виану. – То есть – стеклянным?
– Если ты разобьешь иглу, все живое в радиусе пяти метров станет стеклянным. Можно разбить. Можно оставить… скульптуры. Я видела, некоторые темные маги украшают подобным свои дома.
– Противоядия нет? – уточнил Илай.
– Нет. Поэтому применяй осторожно, не попади под воздействие.
Да уж, жутковатая вещица. Посмотрим на остальные. Они оказались проще: кольцо с ядом, отравленный кинжал «Коготь смерти» (уникальное оружие) и флакон с тьмой – «Пламя вулкана», аналог напалма, насколько я понял.
Хм. У меня же есть отравленный волчий язык! По идее, кинжал можно будет им усилить.
– Сколько ты хочешь за это, Виана?
Она глянула на меня с нежностью и болью, аж сердце защемило.
– Скажи, почему ты идешь к Краснобару, Арк?
Я растерянно обернулся на Илая, ища поддержки, но мой спутник замер, даже не моргая.
– Мы вне времени, он не слышит нас. Зачем ты идешь к Краснобару?
– На мне проклятье. Я должен убить его, иначе умру.
– Тебя ведет не только проклятье. Я вижу ненависть и любовь в твоем сердце.
– Краснобар похитил моих друзей. – Интуиция подсказывала, что не стоит женщине, которая так на тебя смотрит, рассказывать про другую женщину.
– Я хочу, чтобы ты вернулся. Ты – вне света и тьмы, ты не похож на других, и древние силы моего мира не действуют на тебя, хоть и тянут жадные руки. Я дам тебе – только тебе, и друзья не должны знать об этом – власть над временем. Не такую, какой обладаю сама. Лишь один раз ты сможешь повернуть его вспять, перенестись на пятнадцать, не больше, минут назад.
Виана потянулась через стол. На ее раскрытой белой ладони лежали миниатюрные – с ноготь большого пальца – песочные часы на шнурке. Такие амулеты любят подростки на моей родине…
– Как это действует?
– Надень на шею. Раздави или разбей, когда тебе понадобится вернуться в прошлое. Я почувствую. Может быть, я успею на помощь.
– Почему ты это делаешь? – спросил я, надев кулон на шею и заправив часы под рубашку.
Сила Времени
Магический амулет. Авторский. Уникальный.
Неуничтожимый. Не может быть передан третьему лицу.
Позволяет вернуться на пятнадцать минут в прошлое.
Виана грустно покачала головой и прижала палец к губам. Илай рядом шевельнулся.
– Так сколько ты хочешь денег? – переспросил Илай.
– С восстановителями, зельями и боевыми артефактами я возьму с вас четыре тысячи восемьсот золотых. Сейчас заберете покупки?
– Нет, мы бы хотели, чтобы их доставили на постоялый двор и отдали его владельцу, уважаемому Хатбору.
– Хорошо.
Мы с Илаем достали кошельки и принялись отсчитывать монеты. Виана ждала. Я не решался взглянуть на нее, потому что не понимал происходящего. Кажется, могущественная магиня не безразлична ко мне. Только с чего бы вдруг?
Глава 11
На улице царил все тот же приятный ранний вечер: косые лучи солнца, теплый воздух дрожит над крышами, отовсюду доносятся людские голоса, ржание коней, звон посуды…
– Куда теперь? – спросил я у Илая. – Где у вас тут черный рынок?
– А ты как думаешь?
– Ну, обычно такие дела обстряпывают в портах или в трущобах.
– Порта здесь нет – ни моря, ни судоходной реки. Поэтому верен второй вариант.
Я поморщился. Несмотря на нашу совместную крутизну, не хотелось мне соваться в трущобы. Не боюсь, просто не люблю грязь, вонь, нищету… Заметив эту реакцию, Илай усмехнулся:
– Такова селяви, друг мой. Законы жанра, если угодно.
Ну точно – земляк! Эх, быть бы уверенным. Как-то не хочется мне с программой о программах разговаривать, с виртуальным созданием – о виртуальности его мира…
– А ты, я посмотрю, знаток, – в тон Илаю отозвался я. – Ладно, веди давай.
Мы вышли на широкую улицу, но почти сразу свернули в переулки. Чем дольше, тем плотнее обступали нас дома и тем темнее становилось: каждый последующий этаж выступал над предыдущим, крыши практически сходились над головами. Под ногами чавкала грязь – здесь улицы не мостили. Пока что не трущобы, просто районы бедноты.
Илай шагал уверенно, я же совершенно заблудился уже через десять минут.
Наконец, дома сменились лачугами, а подобие улиц утратило всякую планировку: жалкие домишки, сколоченные криво и косо из разноформатных досок, то расступались, то жались друг к другу.
Хорошо хоть, не воняло, точнее, не очень воняло.
Откуда-то из кустов выскочила дворняга, здоровая, в холке – мне по середину бедра, уставилась медовыми глазами. Я потянулся к оружию, Илай же внезапно коротко поклонился и сказал псине:
– Передай хозяину, пришел покупатель.
Собака мигнула, развернулась и неторопливо потрусила прочь. Через несколько секунд я потерял ее из виду.
– Вот и все, – сказал Илай. – Теперь остается только ждать. Ким увидел покупателей, если мы ему понравились – он выйдет или пошлет слугу.
– Ким – это пес?
– Нет, его хозяин. Иногда он смотрит глазами зверей. Теневому правителю без этого не обойтись. Если ты еще не понял, Ким – местный крестный отец, глава преступного мира. Краснобара он боится, но сотрудничает с ним. А Краснобару выгоднее таким образом контролировать ворье и убийц, чем пытаться вытравить их. Сам посмотри, какой муравейник вокруг…
– Но если он настолько влиятельный, почему живет в трущобах?
– Традиция, друг мой. Не спеши. Думаю, Ким не откажет нам – я уже имел с ним дело – и встретится. Тогда сам увидишь. Он примечательная личность, даже честен – в рамках собственных понятий, разумеется. И главное, Ким может нам помочь.
– А не донесет Краснобару?
– Если ты не будешь трезвонить о наших планах – нет, не донесет. Да и в противном случае – не думаю. Этот как раз оговаривается воровским кодексом. «Стучать» властям – позор.
Я вынужден был согласиться с такой логикой, потому что представления не имел о местном преступном мире.
Дворняга появилась снова, и снова я не отследил откуда. Подошла и коротко тявкнула, мотнув головой.
– Ким приглашает нас в гости, – перевел Илай. – Что ж, невежливо заставлять его ждать.
Собака трусила вперед лениво, не оглядываясь на нас. Мы с Илаем, однако, едва поспевали за ней. Трущобы превратились в настоящий лабиринт – не уверен, что смог бы из него выбраться даже по карте, буде таковая нашлась. У дверных проемов лачуг играли в грязи дети и сидели всякие подозрительные личности, провожая неожиданно цепкими взглядами. В канаве по левую руку кто-то или уснул, или умер. По правую руку валялся в луже здоровенный хряк. Надо всем этим великолепием вились жирные иззелена-черные мухи, наполняя воздух липким жужжанием.
Да уж. Этот уровень я бы предпочел проходить не в режиме полного погружения. Больно реалистично.
Илай поморщился, вытащил из кармана носовой батистовый платок и закрыл им нос.
Неженка.
Жаль, у меня нет носового платка!
От нечего делать я попробовал подключиться к собаке… И получил неожиданный отпор. Будто с размаху налетел на невидимую стену. Отпрянул физически, затряс головой. Это, должно быть, хозяин собаки – Ким – «смотрит ее глазами». Место занято, так сказать.
Илай оглянулся на меня:
– Что, с непривычки сознание теряешь?
– Да нет. Споткнулся.
Очередной поворот «дороги» – загаженного пространства между развалюхами – вывел нас на площадь.
То есть на относительно свободное пространство: домики расступились, окружив довольно обширный пустырь, вытоптанный, с редкими кустиками травы. В центре его высился карикатурный «замок»: забор из разной формы глыб известняка, довольно основательный и высокий – метра три, за ним – нелепое нагромождение крыш, крытых битой черепицей… Вот уж точно: дом короля нищих. Представив себе самого Кима, я не удержался от улыбки.
Вслед за собакой-проводником мы пересекли пустырь и оказались перед воротами – кривыми, косыми, но прочными.
Охраны не наблюдалось, но ворота были закрыты. Собака уселась и принялась с шумом чесаться, раскрыв зубастую пасть и прищурившись.
– Как тебе? – спросил Илай. – Думаю, Ким мог бы позволить себе замок в центре города. Или уж дом из хороших материалов. Но ему положение не позволяет выделяться.
– А где охрана? Армия боевых нищих?
– Сейчас все будет. Ты еще не понял? Нам оказана великая честь, теперь нас помаринуют перед воротами полчаса, не меньше.
Я вздохнул и настроился на длительное бессмысленное ожидание. К счастью, пессимистический прогноз Илая не оправдался: полчаса мы не прождали, так, ерунду, несколько минут.
Створки начали открываться – бесшумно и медленно, собака скользнула в образовавшуюся щель, и оттуда высунулась голова стражника.
Я мысленно снял шляпу и поклонился разрабам или искину – создателям данного существа.
Видимо, это был человек. По крайней мере, не тролль, не орк, не кобольд и уж точно не вайран. Клочья рыжевато-грязных волос торчали во все стороны, не скрывая при этом шишковатости черепа. Ниже вывернутых ноздрей носа-картошки хайло заросло редкой бороденкой, губы были столь тонкие, что их не видно, а глаза под узеньким покатым лбом и нависающими «брежневскими» бровями – круглые, серые и тусклые, как мелкие монетки.
– Чё? – дыхнуло чесноком хайло.
– К Киму, – взял на себя роль переговорщика Илай.
– И чё?
– По делу.
– А чё?
Видимо, переговоры велись по определенному ритуалу, нарушать который не следовало.
– Он знает.
Хайло открыло ворота пошире, явив нам себя полностью. Как говорили в школе, «сделайте мне развидеть это»! Оборванец напялил на себя несколько слоев одежды, в том числе, розовую ночную рубашку, меховой жилет, передник…
– Ну и чё?
– Пропускай.
Страж ворот улыбнулся – борода раздвинулась, мелькнули черные пеньки зубов.
– Пропускай-пропускай, – посоветовал Илай. – А то пожалеешь.
Такой аргумент был нищему близок и понятен – он посторонился, сделав приглашающий жест и согнувшись в подобии поклона.
Я решил ничему не удивляться и ни на что не обращать внимания. Мы здесь по делу, в конце концов. Нам нужно оружие.
Во дворе толпились, что-то жарили на костре, что-то жрали, играли в карты товарищи рыжего привратника, такие же ароматные и колоритные. На нас даже не смотрели. Вслед за ориентирующимся здесь Илаем я поспешил к главному зданию, на вид – большой лачуге.
Здесь охрана была посерьезней, по крайней мере, у ребят были лица, а не морды или ряхи, взгляд осмысленный, и лохмотья, в которые они вырядились, казались маскарадными. Обыскивать нас не стали, о цели визита не спросили, но я почувствовал мягкое, умелое прикосновение магии – задумавший недоброе не прошел бы.
Внутри было темно, тесно, и мы двинулись за бессловесным проводником, толком не разбирая дороги. Кажется, коридор петлял. Был он узким настолько, что я задевал стены плечами. Наконец мы оказались в просторной, скупо освещенной комнате – судя по шкафам и сундукам, складе.
Проводник поклонился и вышел.
Мы остались одни.
А где же хозяин гостеприимного дома, где «ночной король» Ким?
Одна из теней в углу шевельнулась, оказавшись фигурой в черном плаще с капюшоном – лица не видно, пол и возраст не определить. От фигуры так и несло, так и разило опасностью.
– Приветствую. – Голос тоже лишен пола и возраста, шепот, шелест. – Знаю тебя, Илай. Кто твой спутник?
– Мой друг и союзник Арк.
– Славное имя. Что за дело у вас ко мне?
– Нам нужно оружие. Нам нужно очень хорошее оружие, с которым один может выйти против десятка профессиональных воинов.
– И которое может стоить владельцу головы?
Илай улыбнулся и развел руками.
– И у вас есть золото, чтобы заплатить за него?
– Да, Ким, у нас есть золото.
– У вас есть золото, и кто-то ограбил троллий банк… Какое приятное совпадение. Не удивлюсь, если кто-то потом возьмет штурмом Кривую башню. Это расстроит Краснобара, если он останется жив, но не расстроит меня. Смотрите. Берите.
Он двинулся вдоль стен, зажигая масляные фонари.
Это было как в кино про бравого спецназовца, только в фэнтезийном варианте, и в роли отважного коммандо выступал я.
Вдоль стен тянулись столы с разложенными мечами, кинжалами, арбалетами. На стеллажах – болты, стрелы, метательные ножи. Стойки с доспехами, шлемами и щитами. Сапоги, кирасы, куртки, плащи… Глаза разбегались, огоньки отражались от стальных поверхностей, тепло отблескивала инкрустация, сверкали драгоценные камни.
Я даже не сразу понял, что пялюсь, как школьник, на парадное оружие – красивое, эффектное, но не эффективное.
Илай же, видимо уже знакомый с этим великолепием, прошел дальше.
Здесь все было серьезно: потертая кожа, металл, отполированный прикосновениями, хищные изгибы уже пробовавших кровь ножей, тяжелая основательность коротких мечей.
Меч мне не нужен, круче Имаджи и Барда здесь все равно ничего нет.
Нужен мне доспех – достаточно легкий, но хорошо защищающий, что-нибудь метательное и стрелковое. Хатбор и кобольд идут со своим снаряжением, однако надо подумать о наших заточенных в Кривой башне друзьях – им тоже что-нибудь подобрать.
Почувствуй себя домохозяйкой на рождественской распродаже, причем с «золотой» кредиткой мужа…
Я пожалел, что мы не обговорили список покупок раньше. Ким отступил в тень или вовсе ушел, чтобы не смущать покупателей.
– Илай, ты знаешь, что брать?
– Честно? Я бы предпочел штурмовую винтовку и несколько гранат… И прочие орудия массового убийства. Но будем довольствоваться этими игрушками. Вкупе с магией они могут быть немногим хуже.
Я задумался. Илай выполняет функции сина, тихого убийцы. Я – скорее дамаг-диллер, брат Ярины, Урб – моего класса, только труба пониже и дым пожиже. Ярина…
– Слушай, Илай, Ярина каким оружием пользуется?
– Сейчас – никаким, она в плену, хочу тебе напомнить.
– Когда мы освободим наших, нужно будет штурмовать Шамбу, времени закупиться еще раз не останется.
– Ну ты оптимист… она вообще лекарь. А из оружия неплохо владеет ножами, но предпочитает лук или арбалет.
– Тогда давай от этого и танцевать. Возьмем оружие на всех. У меня есть мечи. Начнем с нас, договорились?
– Хорошо.
Он утратил интерес к диалогу и двинулся вдоль стеллажей. А я крепко задумался.
Итак, у меня есть мечи. И все, пожалуй. Ту одежду, что на мне, сложно назвать уникальной – крепкий хороший шмот, не более того. Сгодится для повседневной носки, может дать преимущество в поединке, но, увы и ах, не даст шанса выстоять против десятка-другого асинов.
Значит, первым делом шмот.
Он должен быть легким, внешне неприметным, удобным, прочным и обладать всеми мыслимыми преимуществами.
Фантастика какая-то, даже в виртуальном мире. На уровне «кода бога».
Ким, тихий и незаметный, подкрался и поинтересовался:
– Не нуждаетесь ли в помощи?
Ну ни дать ни взять продавец-консультант с далекой родины! Я поразмыслил и ответил утвердительно: нуждаюсь, и еще как. На обозрение всех сокровищ никакого времени не хватит.
Выслушав пожелания, Ким задумался.
– Покупатели предпочитают парадное оружие. Золото, каменья. Оно попадает ко мне прямо из Кривой Башни – когда Краснобар забирает в застенки влиятельного или умелого жителя, асины растаскивают имущество… оно должно храниться в Башне и ждать возвращения владельца, но все понимают: оттуда не возвращаются. Так почему бы не получить прибыль?..
Он двинулся вдоль стены, легко касаясь сокровищ.
Интересно, есть ли у Кима лицо? Явно игровой, причем из ключевых, персонаж, он сочинен неведомым разрабом, поддерживается ИскИном, и брошено на Кима немало процентов мощности. Мафиозо учится, развивается…
Мне стало любопытно.
Человек неисправим. Уж казалось бы: хватай что есть и беги спасать своих. А нужно услышать историю, докопаться до правды!
– Другое дело – то, что интересует вас. Оружие и доспехи, созданные для войны и убийства. Пробовавшие кровь. Насытившиеся ею. Думаете, Арк, я не узнал Иманджи и Барда? Давным-давно я виделся с их первым владельцем и понимаю: они не выберут недостойного, обожгут ладони, пропалят до кости мясо. Вы – воплощение великого духа. Как и Илай. В первый раз я принял его за мага. Но Илай – убийца. Лучший из лучших.
Он остановился возле вешалки с кожаной курткой и резко обернулся ко мне:
– А ты – вор.
Уж припечатал так припечатал, аж глаза сверкнули красным из-под капюшона.
– Да, – неожиданно для себя согласился я.
Здесь нечего бояться осуждения.
– Хорошо. Ты можешь принести мне вещь из Кривой Башни?
Услышав такое типичное начало квеста, я удивился. Кто бы ни проектировал Мегалон, как бы ни старался он уйти от стандарта – даже уровни отменил, – все равно прослеживалось общее с другими играми. Один квест я уже получил, и потом он подтвердился – я должен убить Краснобара. Что будет, если я соглашусь на просьбу Кима?
Скорее всего, бонус сейчас и огромный геморрой потом.
– Смотря что за вещь.
– Мое тело.
Я офонарел. Чего угодно ожидал, любого захода, но только не этого. Сразу мелькнула картинка: я, отмахиваясь мечом от толп асинов, прорываюсь к выходу из башни с бесчувственным телом через плечо…
– Я не всегда был ночной тенью, – с грустью прошелестел Ким. – Некогда я был человеком, отважным и сильным. Не работал на порождения Шамбы, не входил в лабиринты проклятой горы. Я был вором. Как ты. Ни перед кем не склонялся, ни от кого не зависел. И только одно смущало меня: гордыня. Хотелось ограбить не мещанина, спящего на мешке с золотом, а великого вора, величайшего вора. Много лет ушло на то, чтобы узнать, кто лучше меня… Его имя давно забылось и ничего не скажет тебе. Он был лучшим из лучших. Говорили, он мог украсть блеск из глаз девушки, страсть из пылающего сердца и разум у мудреца. Говорили, его нельзя увидеть и нельзя поймать. Гордыня обуяла меня. Я не мог ни есть, ни спать. В грезах, неотличимых от яви, я видел, как схожусь с Великим Вором в магическом поединке. Ибо воровство, как и магия, суть искусство, и на высших уровнях они неотличимы друг от друга.
Тень в плаще вздохнула, ледяное дыхание отчаяния тронуло мои волосы. Потребовалось какое-то время, чтобы понять: я по-прежнему на складе, пришел выбрать оружие, чтобы спасти друзей и убить врагов. Илай, не отвлекаясь на нашу болтовню, разглядывал и перебирал метательные ножи.
Ким вернулся к рассказу:
– Великий Вор, словно почувствовав, сам нашел меня. Я был разочарован: вообразив себе гибкого красавца, практически свою копию, я встретился с невзрачным мужчиной среднего возраста. Волосы его, и без того лишенные яркого цвета, выбелила седина, губы сложились утиным клювом, щеки слегка отвисли, и ростом природа его обделила – соперник едва доставал мне до плеча. Когда он говорил, сложно было уловить смысл: фразы текли плавно, цепляясь одна за другую, и выходило: с одной стороны – нельзя не признать, с другой – нельзя не согласиться. Вроде бы мы обсуждали детали поединка, и в какой-то момент я понял, что очарован Великим Вором, что попал в его сети. Выбраться я не мог. Враг представлялся мне пауком, и я бился в паутине. Великий Вор спросил, что дороже мне, разум или душа. «Разум», – ответил я. «Разум или тело?» – «Разум», – ответил я. Ибо у вора нет ничего, кроме разума. Тогда Великий Вор захохотал и крикнул: «Так оставайся же разумом, разумом бестелесным и бездушным!» Он исчез. Мне показалось, ничего не изменилось. Но я мог проходить сквозь стены. Я вышел на улицу и обнаружил, что меня не видят, что ничего не могу я взять в руки – у меня нет рук. Я бы отчаялся, но с душой я утратил способность радоваться или отчаиваться. Много лет прошло, прежде чем я, изучая магические практики, создал подобие тела – сгусток плотности, на который можно накинуть плащ. Еще больше лет прошло, прежде чем я стал «ночным королем». Я, не имеющий тела и души. Какое-то время я пребывал в равновесии, довольствуясь плодами ума. Потом мой соперник умер.
Повисла неловкая пауза. Очарованный рассказом, я не знал, что сказать, а Ким то ли задумался, то ли утратил нить разговора. Этот монолог был заложен в него разрабами – что подтверждало версию искусственного создания, а не самозарождения Мегалона.
– Он умер – и жизнь утратила смысл. Больше сокровищ! Но мне не нужны сокровища. Роскошь! Я не нуждаюсь в роскоши. Власть! Я не умею ей радоваться. В древних книгах я нашел учение о связи тела и души. Без тела невозможны чувства.
Тут я согласился с Кимом. Современная биология Земли, как и древние книги Мегалона, говорит о том же: вся палитра наших эмоций – только гормоны. Мы – лишь тело. Души нет.
– И теперь я хочу получить свое тело. Я знаю, когда Великий Вор умер, его дом разграбили приспешники Краснобара. Много ценного унесли они: и магические предметы, и золото, и камни. И – мое тело. Нет, ты зря улыбаешься, вор, мое тело – не чучело. Оно уменьшено, покрыто золотом и кажется статуэткой. Говорят, в глазах ее светится отчаяние. Сможешь ли ты вернуть его мне?
– Я не уверен, что сам вернусь.
– Тогда уничтожь его!
– Что?! – не поверил я своим ушам.
– Я живу слишком долго. Не уверен, что мне нужно молодое тело с его телесными проблемами. Не знаю, хочу ли я познать заново радость и горе, и вожделение, и голод. Уничтожь его. Отпусти меня и становись новым «ночным королем», если хочешь. Ты согласен?
Только этого не хватало!
С другой стороны… Вот умрет мое тело. И я окажусь в той же ситуации: голый, постепенно становящийся безумным, разум в виртуальном мире. Оно надо? Наверное, первые лет десять, потом надоест.
– Хорошо. Попробую вынести твое тело. Не получится – уничтожу его.
– Спасибо. Знаю, у тебя достаточно денег… Поэтому хочу предложить то, что за них не купишь, в качестве награды. Возьми сверток с верхней полки.
Я дотянулся и вытащил что-то, завернутое в бумагу и перетянутое бечевкой.
– Разверни.
Это оказался костюм: брюки и куртка. Плотная кожа с медными заклепками, куртка – приталенная, но со свободной проймой, и длиной где-то до середины бедра. Брюки – широкие, схваченные завязкой у лодыжки.
– Примерь.
Я накинул куртку.
Кожаная куртка вора. Класс: уникальное, единичное. Прочность: 400/400. Внешний вид: +20. Защита: +100.
Бонус: +50 к скрытности на свету, +300 к скрытности в темноте, –100 к узнаваемости.
Ого! Вот это дела! Прошлая куртка была в четыре раза менее прочной и защиты давала раза в три меньше.
Теперь – брюки.
Шаровары вора. Класс: уникальное, единичное. Прочность: 400/400. Внешний вид: +20. Защита: +100.
Бонус: +50 к скрытности на свету, +300 к скрытности в темноте, –100 к узнаваемости.
Если меня кто и увидит нечаянно – не узнает. Эх, заживем!
Ким критически осмотрел меня:
– Там еще сверток. Ремень вора и платок вора. Ремень можно использовать как оружие, платком ты повяжешь голову – враги перестанут замечать тебя с расстояния меньше метра. Возьми сапоги тишины, за них я уже потребую деньги – твоя поступь станет неслышной. Плащ высокой защиты – отражает огонь и стрелы. И кольчугу удачи: каждый второй удар пройдет мимо, каждый первый станет в три раза слабее. Для силы возьми перчатки славы, они четырехкратно усилят удар. Больше я ничего не могу предложить тебе, Арк.
– А если я не выполню обещания? Если не верну и не уничтожу твое тело?
– Если ты увидишь его, мои вещи его узнают. Уйдешь – они запомнят это и отомстят. Откажутся работать или сожгут тебя…
– Странный подарок.
– Судьба не преподносит обычных подарков, только странные. Твой друг, Илай, зовет тебя, вор. Так ты согласен?
– Да. Я понимаю тебя, Ким, и согласен.
«Ночной король» отступил в тень, а я, нагруженный, поспешил к Илаю. Перед ним лежали ворох одежды и груда железа – кажется, Илай собрал все, стоящее внимания, причем в расчете на полк солдат.
– Вот. Сто восемьдесят тысяч за все.
– Хорошо, – не глядя согласился я. Вдруг появилось впечатление, что время поджимает. – Заканчиваем здесь и посылаем гонца к Хатбору.
Закончив с формальностями в «замке» Кима, мы не нашли повозки и пошли в трактир по темноте. К вони трущоб я принюхался, чернота скрывала разруху, и пейзаж, освещенный звездами, казался мне, жителю мегаполиса, симпатичным: черные холмы крыш на фоне серебристого неба. Вокруг – ни души.
– Скажи, Илай, хотя уверен, что на самом деле тебя зовут не так, кто создал этот мир? – нарушил молчание я.
Силуэт Илая, идущего впереди меня, пожал плечами:
– Боги.
– Парень, хватит ломать комедию, эта игра не похожа на другие, здесь все… по-настоящему, что ли. Боты как живые люди. Ты ведь тоже игрок?
– Такой же, как ты, – многозначительно ответил он. – И так же хочу во всем разобраться. Ты на кого работаешь? Игроки ведут себя иначе: они привыкли к респауну и не считаются с опасностью, гибнут и пропадают. Ты же осторожен, значит, информирован.
– И куда же они деваются? – проигнорировал вопрос я.
– Истаивают, рассеиваются, не знаю. Их тела в коме, но энцефалограмма чаще всего показывает, что они испытывают эмоции. Ладно, не хочешь – не отвечай. Когда-то я работал на АВП, но, когда появился этот мир, освободился и подался в наемники. Меня нанял польский миллионер: его сын с подругой обнаружили портал, один из первых, и ушли сюда. С тех пор связь с ними прервалась.
– Как давно ты здесь?
– Около месяца… тссс! – Мы прошли мимо старухи подозрительного вида, и он продолжил шепотом: – Кстати, Краснобар, скорее всего, агент, только чей – непонятно.
– Пиндосячий.
– Значит, поделом ему. А сам ты?
– Не пиндосячий.
– Логично. Забыл представиться, первое мое виртуальное имя – Шад.
– А я уж и не припомню свое первое имя. И все-таки, кто создал Мегалон? И как ты умудрился смыться из АВП, освободиться?
– Кто создал этот мир, не знаю. Он вроде сам по себе, и тут все по-другому. Существует версия, что он – порождение саморазвивающихся ИскИнов.
– То есть искусственный разум, возомнивший себя богом?
Не верилось мне в такое: жизнь жизнью, киберпанк киберпанком.
– Типа того, но мне кажется, все гораздо проще. Освободился я, – решил-таки Илай-Шад ответить на мой второй вопрос. – Не поверишь, когда умер и нечем стало меня шантажировать. Да-да, я – оцифрованный, чистый разум, слитый в сеть.
Челюсть отвисла, я споткнулся о кочку. Неужели он серьезно? После такого я готов был поверить и в седовласого дядю на облаке, и в зеленых человечков, а также русалок, бесов, домовых. Или он врет и разыгрывает меня?
Илай остановился и повернулся ко мне – ждал, пока отойду от шока. Когда мое лицо приобрело осмысленное выражение, он развел руками:
– Не вру, хотел бы соврать, придумал бы что поправдоподобней. Но даже оцифрованный, не понимаю, что происходит на Мегалоне. Здесь я именно для того, чтобы разобраться, и Краснобара допросил бы, прежде чем убивать.
Я хотел согласиться, но ледяная сеть сжала череп, и я чуть не взвыл от боли. «Да, да, да! Прикончу его, клянусь».
Об оцифрованности лучше не думать, уж слишком она нереальна. Постоянно лезли мысли о шизофрении Илая. Приходилось себя успокаивать: шизики в фазе ремиссии не опасны.
– Илай, то есть Шад… Мне говорили, что не могут обнаружить серверы, где находится Мегалон, – сказал я, продолжая путь.
– Тоже такое слышал. Потому и бытует фантастическая версия. А вообще-то забавно: человек создал машину, она научилась творить. Ирония судьбы. Может, не мы эволюционируем, а машины, а мы – лишь обслуживающий персонал?
Где-то я такое уже слышал. Или читал? Неважно.
– Тогда зачем тебе убивать Краснобара?
– Дело в Шамбе. Там что-то важное, какой-то ключ, я чувствую это. К тому же ты меня здорово простимулировал – не люблю пиндосов. Если они тут появятся, будет не Мегалон, а очередная колония Пиндостана. Согласись, красивый мир, жалко?
– Да-а-а, я б тут жил. Забыл спросить: парень, к которому ты ходил…
– Скорее всего, стукач. Все, закрываем тему. Обсуждаем шмот, еду и девок.
Из трущоб вышли молча – мало ли. Если в обитель нищих асины предпочитали не соваться, то тут были и стражники, и призраки, и обычные жители, которые не прочь выслужиться.
Хатбор и кобольд ждали в моей комнате и, завидев нас, оба выдохнули с облегчением. Илай сразу приступил к делу:
– Давайте еще раз обсудим детали. И надо бы поспать, прежде чем идти на дело. Итак, какими навыками обладает наш… эээ… – Он обратился к кобольду: – Как твое имя?
– Его зовут Борк. Был при мне советником, за это поплатился языком, – прорычал Хатбор. – Он не может произносить заклинания, но все еще способен на колдовство.
– Значит, – взял слово я, – поступим следующим образом…
* * *
Нас утро встречало прохладой: когда мы вышли из дома, до казни оставалось восемь часов.
Царило время полутонов и самого глубоко сна. В рассветном полумраке улицы были пусты: честные горожане еще не поднялись, стража и сторожа уже ушли отсыпаться, а воры вернулись в лачуги и схроны.
И к лучшему: в истинном обличье «мирный трактирщик» Хатбор мог бы произвести впечатление даже на молодого Шварценеггера. Я, видевший орка до этого, засмотрелся.
Настоящий герой древности, ходячий анахронизм, не из детских сказок попавший сюда, а из преданий о богах и равных им воинах, Хатбор-полководец предстал перед нами в блеске утраченной мощи. Доспехи его напоминали доспехи самураев: шлем со зверской маской вместо забрала (оскаленная, гротескная орочья морда с громадными клыками), черненое серебро пластин. Хатбор был закован с головы до ног. Из-за плеч у него торчали рукояти исполинских мечей, на поясе висел кинжал в потертых ножнах. Танк во всей своей красе. Кованые сапоги ступали тяжело.
Идти в таком виде по городу было немыслимо, если мы не хотели провалить операцию еще до ее начала.
– Ты воевал пешим или конным? – уточнил Илай.
– Кони не любят орков. Я ходил в бой так, как иду сейчас.
Немой кобольд, несмотря на карманный размер, тоже внушал уважение. Доспех его практически повторял облачение Хатбора, но выкрашен был в огненно-красный. Вместо мечей у карлика была булава.
Мы с Илаем на их фоне смотрелись бедняками.
Я надел полученные от Кима уникальные вещи, и теперь даже друзьям сложно было сосредоточить на мне внимание. Вор. Неприметный, теневой, не ищущий славы, руководствующийся только собственной выгодой.
Илай – затянутый в черное, ну просто ниндзя из детских книжек. Арбалет за спиной, кинжалы на поясе, наверняка еще что-то метательное. Пока что я ясно видел его, но уверен – все не так просто. Илай – убийца. Интересно, каково было благополучному юноше из благополучного, сытого мира, моему современнику, принять столь странный дар? Для него давно уже нет разницы между реальным и виртуальным, а значит, отнимать жизни так же тяжело, как в реальности.
– Нас не подпустят к башне, – вслух сказал Хатбор.
– Согласен, – Илай был мрачен. – Слишком уж явные у нас намерения и пестрая компания. Мы с Арком можем стать неприметными, собственно, Арка и так без головной боли не углядишь, а вот вы, уважаемый Хатбор, перегнули палку…
– То не дело – подкрадываться к врагу скрытно!
– Да не будем мы подкрадываться! В Башне – хоть голышом пляшите, а как предлагаете туда добраться? Это же не Шамба, туда подземным ходом не проберешься.
– То позор, – простонал орк.
– Пожалуйста, Хатбор. Если ты решил героически умереть на подходах – твое дело, – встрял в диалог я, – но как тогда ты доберешься до врага?
Орк глухо зарычал и стукнул себя кулаком в грудь. Громко зазвенело.
– Хорошо! Хорошо!
Он отступил на шаг назад, встал на колени и принялся раскачиваться. Илай вытаращился на него.
– Древняя орочья магия, – пояснил я. – Простая, но эффективная. Главное, против нее нет амулетов – никто даже не предполагает, что существует такая штука, да и орков сто лет никто не видел, они на Архипелаге сидят.
Кобольд поступил проще, как я, когда грабили банк: накинул плащ, сразу превратившись в неприметного и несчастного карлика. На такого и смотреть-то не хотелось. Я и не смотрел.
Хатбор закончил, нацепил привычную личину гнома. Коротышка презрительно кривился и всем видом демонстрировал, что знать нас не хочет.
– Пойдем, – скомандовал Илай. Запнулся, посмотрел на меня. – У каждой операции должен быть руководитель. Я предлагаю назначить нашим главой Арка.
– Почему? – удивился я. – Ты опытнее, и сейчас многое зависит именно от тебя.
– То твой бой, – пояснил Хатбор. – Твоя судьба, Арк. Не зря это имя выбрало тебя, судьба ведет. Нельзя встревать. Мы – спутники, помощники. Судьба – твоя.
Пришлось согласиться.
– Ну, тогда – вперед!
Быстро, но не переходя на бег, шли мы утренним городом.
Из «человеческих» кварталов с привычной архитектурой – в старую, не очень мне нравящуюся часть Запа. Здесь больше было конических домов из пемзы, а улицы, вырубленные в толще лавы, причудливо извивались, поднимались и опускались, переплетаясь друг с другом.
Ветер гонял скопившийся за ночь мусор, завывал в каминных трубах, и висел на горизонте каменный Сард. Через час повозки, нанятые Илаем, будут ждать нас возле Кривой башни. В нашем плане самое трудное – обратный путь, три повозки поедут в разные стороны, сбивая асинов со следа. И ни в одной нас не будет.
Молчали, сосредоточившись на своих мыслях. Я, например, думал о бренности и тщете всего сущего: вот так играешь, играешь, в игре и помрешь. Или станешь вечным странником, как Илай, он же – Шад…
Невеселые мысли оборвало шипение в голове. Помехи, статика. По опыту уже знал: это пробивается Умник.
– Умник! – мысленно обрадовался я. – Дружище! Ты еще живой? Я тоже?
– Влад? – Голос друга звучал удивленно. – Ааа, эээ… Мы оба живы. Переворот тут, Бур. Гражданская война. В нашем спокойном мире. На улицах – как в виртуальности. И я в это вляпался по самые уши. Сейчас не могу тебя вытащить, извини. Тело в безопасности. Я его в капсуле отправил за границу. Половину твоих сбережений грохнул на это дело. Тогда еще граница открыта была. На ближайшие двадцать лет ты в безопасности.
Доигрались, засранцы! Мне тот, реальный, мир никогда не нравился, и страна не нравилась, и вечный наш президент, но отчего-то за державу стало обидно. Вспомнились слова Шада, что пиндосы паскудят все, к чему прикасаются. Испаскудили страну, гады. Второй раз испаскудили! Ничего, они там гадят, а я тут пиндосячьего агента на ремни порежу.
– Блин, а выдернуть меня обратно нельзя было?! Чтобы я в ближайшие двадцать лет спокойно жил за границей?!
– Тут накладка, – Умник замялся, собираясь с мыслями, – сбой какой-то. Твое сознание в Мегалоне, я могу с тобой, вот, поболтать, пока электричество снова не отключили и пока не стреляют… Но перекачать его обратно в тело не смогли даже специалисты в Швейцарии. Предполагают физическое нарушение на уровне синапсов. Будут работать. Как играется-то?
– Помаленьку. Вот, собираюсь рискнуть виртуальной шкурой ради прекрасной дамы.
– Узнал что-нибудь?
– А кого это теперь волнует? Я так понимаю, вам не до меня.
– Уж точно не до виртуальности, – признался Умник, – ты не представляешь, что творится. Жаль, тебя с нами нет.
Я представил все прелести гражданской войны. Кровь, грязь, голод. Нет, спасибо. Умирать – так весело, в компании орка, магического карлика и профессионального убийцы!
– Ты держи меня в курсе, – попросил я.
– Да, конечно… Извини. Стреляют. Пора…
Он отключился. Я заозирался: надо бы рассказать Илаю. Убийцы в поле зрения не было. Ну да, конечно, а что ему, разгуливать во всей красе по улицам? В стеллс небось ушел.
– Илай! – негромко позвал я.
– Здесь.
Он оказался рядом, по правую руку, в одном шаге.
– Новости про историческую родину интересуют?
– Не-а. Когда я помирал, историческая родина положила на меня большой и жирный, и награду за мою голову назначила, вместо того, чтобы выручить. А что, доигрались они там?
– Доигрались. Война гражданская.
– Ну и хрен с ним. Мы-то здесь.
С этим доводом нельзя было не согласиться.
Мы повернули, и Кривая башня предстала нашим взорам. На этой площади у подножия Шамбы я впервые встретился с Яриной и ее командой… Прошло с тех пор всего несколько дней, а кажется – целая вечность. На площади по раннему времени суток тоже никого не было, а ворота башни были крепко заперты.
– Сколько у тебя уйдет времени? – спросил я Илая.
– В таком деле не угадаешь. Я снял защиту от твоего зрения, ты подключишься и будешь смотреть моими глазами. Когда поймешь, что можно, вы войдете. Укройтесь здесь.
Мы отступили за угол. Я сосредоточился на Илае, чтобы подключиться к нему. Миг – и зрение привычно раздвоилось, я видел себя и видел ассасина. Он улыбнулся и пропал, перешел в режим невидимости, в стеллс.
Теперь я смотрел глазами невидимки. Собственно, восприятие мало отличалось: мы были примерно одного роста, мир видели в одной цветовой гамме, а в эмоции и мысли товарища я не лез.
Картинка размазалась: Илай метнулся к башне. Быстро же он бегает… Наверное, одно из умений убийцы.
У ворот остановился. Осмотрелся. И… постучал.
Что за бред, что он делает?! Я ожидал, что Илай как заправский ниндзя вскарабкается по стенке, а тут…
В воротах открылось окошко. Илай смотрел прямо в заспанные глаза охранника-асина. А тот его, разумеется не видел – с точки зрения любого человека, перед воротами было пусто. Охранник крепко моргнул – решил, наверное, что ему померещилось.
Илай снова постучал.
Охранник завертел головой, пытаясь оглядеться.
И еще раз постучал.
На лице асина отразилась сложная, но вполне понятная гамма чувств: дети балуются? Или гном какой-то молотит в дверь? Или птица клювом долбит? Опасности, вроде, нет. Устав не велит открывать ворота, но надрать бы уши тому, кто разбудил!
Он открыл дверь. Илай кинул в сторону камешек, привлекая внимание. Охранник сделал шаг вперед, и Илай скользнул внутрь Кривой башни.
Наивно было бы предполагать, что логово Краснобара охраняется только одним асином. Короткий тамбур с двумя дверями: одна ведет внутрь и надежно заперта. Другая приоткрыта, изнутри доносится богатырский храп. Караулка.
Илай зашел.
Конечно, начальник охранной службы не предполагал, что солдаты будут спать на посту, поэтому коек никто сюда не поставил. И дрыхли асины за столом, склонив головы на скрещенные руки, как студенты во время лекции. Чадила лампа. В плошках стыла подернутая пленкой жира похлебка. В кружках явно была не ключевая вода…
За спиной Илая захлопнулась дверь – это вернулся разбуженный охранник.
Убийца посторонился, пропуская его в караулку.
– Никого, – обращаясь к спящим товарищам, поведал асин. – То ли дети балуются, то ли птицы, хрен разберешь.
Он снял шлем, швырнул его в угол и, распихав коллег, уселся на лавку.
Илай ждал. Я заметил, что мана кончается, и сожрал восстановитель.
Охранник устроился поудобнее и захрапел. Илай вытащил кинжал. Я не ожидал от товарища подобной жестокости и едва не утратил контроль над собой, не кинулся его останавливать. Илай действовал хладнокровно и быстро, с жутковатой сноровкой мясника. Он брал спящего за волосы, приподнимал голову и перерезал горло. Никто даже не успел вскрикнуть.
Это не люди, – убеждал я себя, глядя чужими глазами на залитый кровью стол, – это неписи. Причем из самых простых, на них скопом и тысячной доли процента мощности ИскИна низкоуровневого не пошло!
И все равно было не по себе.
Илай закончил, обыскал охранников, забрал ключи и вышел в коридор.
Пора было присоединяться к нему. Кривая башня ждала нас.
Глава 12
Согласно плану, мы должны были, воспользовавшись нарисованной Илаем картой Башни, проникнуть в подвал, где содержали пленников, и освободить их. После этого – отступление со всеобщим мордобоем. Желательно по дороге заглянуть в сокровищницу (я очень надеялся, что тело «ночного короля» Кима находится именно там) и закрыть квест. А то многовато получается возможностей сдохнуть: и от вражеского кинжала, и от ледяной сетки под черепушкой, и от собственной одежды. А пути назад, в наш мир, у меня пока нет.
И понятно, кстати, почему. Умник может сколько угодно жаться и мяться, но я-то – не дурак. Возможно, там я уже мертв. Кому нужно тело-овощ, когда вокруг система рушится? Вдруг меня отрезали от тела, когда переселяли в Мегалон?
Ладно. Грустные мысли могут послужить причиной печальных событий.
Кривая башня ждала нас.
Мы побежали через площадь. Меня, надеюсь, не было видно, а Хатбор менялся с каждым шагом, звенел пластинами доспеха. Кобольд скинул плащ, и красная молния метнулась к раскрытой двери.
Нас встретили запах крови и улыбающийся, ставший видимым, Илай.
Другие не знали, что он учинил, я не рассказывал. Хотя, думается, Хатбора это не смутило бы. Разве что орк мог потребовать большей жестокости по отношению к врагам. А кобольду просто не было до нас дела.
– Зря ты, – сказал я Илаю.
– Нет, не зря. Пойми, нельзя воевать, оставаясь чистеньким. Они подняли бы тревогу рано или поздно, если бы я обездвижил их или оглушил. Так лучше. Ты тоже научишься жалеть только своих.
– А Урба? Ярина?
– Они как раз свои. Я не рассказывал тебе? В одном из миров лучшим моим другом был непись, забавный такой калека…
– Сейчас не время для историй, Илай, – пробасил Хатбор-орк, – то глупость: трепаться в логове врага.
– Извини. Меня пьянит кровь.
– Меня тоже. То хорошо. Идем и отведаем ее, напьемся досыта!
– Стойте, – остановил я разгорячившихся товарищей. – Давайте еще раз посмотрим карту. Так надежнее.
Соратники были вынуждены согласиться и притормозить. В караулку я не пошел. Кобольд повел ладонью, и над расстеленной на полу картой засиял огонек.
– На два этажа ниже, – сообщил я давно всем известное, – и мы в темнице. Освобождаем только своих.
– То неверно. – Хатбор сверкнул глазами. – Освобождаем всех. Больше толпа. Легче. Убиваем Краснобара.
– Было бы недурно, – согласился я. – Ладно, всех так всех, не буду спорить из-за такой мелочи. Сейчас нам прямо по коридору, потом – налево, там будет комната непонятная, может быть, с людьми, в нее первый входит Илай, передает мне информацию. Дальше – по обстоятельствам. Илай, идешь в стеллсе. Я на постоянной связи с тобой. Все помнят, как себя вести?
– То несложно. Бить. Дать бить себя. Вы поможете.
– Именно! – обрадовался я.
Кобольд просто кивнул. Он помнил. Интересно, насколько крутым магом он был раньше? Наверняка немота, мягко говоря, ограничивает магические способности.
– Тогда установленным порядком, вперед – марш!
Илай отпер дверь. Перед нами лежала неизвестность, и самое сложное только начиналось.
Один за другим мы скользнули в освещенный факелами коридор. Лучше бы он был темным, а то мы как на ладони… впрочем, Хатбора особо не спрячешь, а кобольд в темноте отсвечивает красным, как красный карлик.
Илай перешел в режим невидимости. Мне было трудновато одновременно смотреть своими и его глазами, приходилось приноравливаться, чтобы не терять концентрацию и не налетать на товарищей и на стены. Правда, картинка не очень отличалась: тот же прямой и пустой коридор, только Илай метрах в десяти впереди.
Стены Башни изнутри казались вполне ровными, выложенными красным кирпичом. Через каждые три-четыре шага в них были вмонтированы чугунные держатели под факелы. Под ногами – плотно притертый, отполированный подошвами камень. Пахнет смоляным чадом. Потолки высокие – метра четыре, а ширина коридора – метра три, что позволяет Хатбору не цепляться за стены плечами и не пригибаться.
Удобно.
Под самым потолком – продолговатые отверстия. То ли вентиляция, то ли бойницы, то ли какая-то гадость типа клапанов подачи отравляющего газа.
Коридор не изгибался плавно, чего можно было бы ожидать, он резко переламывался под прямым углом. И как раз впереди, минутах в двух бега, – первый поворот. Вскоре я увидел его глазами Илая и дал остальным знак ждать. Мы с Хатбором встали спиной к спине, чтобы никто не смог подкрасться.
Илай замедлился, теперь он буквально полз вдоль стены, прислушиваясь.
Кажется, впереди кто-то был – от стен отражалось дыхание, топот. Кто-то бродил там, мерил коридор шагами. Кто-то большой и тяжелый. Илай осторожно заглянул за угол.
Коридор расширялся метров до пятнадцати, и его охраняли.
Этому существу не было названия в известных мне языках. Огромное, оно напоминало серое тесто, вылезшее из квашни и по какой-то прихоти напялившее на себя кожаный фартук. Этакий сырой, не испеченный колобок-переросток. Короткие, лишенные суставов ноги и руки, едва намеченная голова с отвратительными, похожими на дыры, глазами и ртом. От пояса существа к массивному кольцу в стене шла цепь. Сейчас она натянулась – тесто достигло противоположной стороны.
Звон – существо развернулось.
Влажный переступ – бредет обратно.
Илай мысленно обратился ко мне, обозначив вопрос.
А что я мог ответить? В принципе, мы с Илаем проскользнули бы мимо, но не кобольд, и уж точно – не Хатбор. А по живучести тесто намного превосходило убитых Илаем охранников: я не мог глазами Илая разобрать его характеристики, темное зрение не позволяло делать это, но не сомневался.
Позвал Илая обратно. Вскоре убийца возник перед нами.
Шепотом, чтобы не привлечь внимания врага, мы с ним обрисовали ситуацию.
– То мне известно, – похвастался Хатбор. – То – мучной голем, враг сильный и быстрый.
– Быстрый? – Удивился Илай. – Мне так не показалось.
– То пока спокойный. Хорошо, тебя не учуял. Мучной голем плохо видит, но хорошо чувствует тепло, не укрыться. Надежный защитник. Их делали раньше из теста, растили, поливая кровью, питали ненавистью и злобой, держали в бочках. Когда голем разбивал бочку – сажали на цепь. Хороший охранник. Магией не владеет, просто убивает.
– Прекрасный, – откликнулся я.
Рассказ про голема меня, надо сказать, впечатлил. Самое поганое, конечно, во всей этой истории – чувствительность охранника к теплу.
– Первый раз о таких слышу, – пробормотал Илай. – Но это не значит, что его невозможно убить.
– Нет охранников, – воздел палец к потолку Хатбор, – которых невозможно было бы убить. Иначе хозяева оказываются в зависимом положении.
– Так. Действуем как договорились, – оборвал треп я. – Проверим, насколько правильную избрали стратегию, заодно и сработаемся. Кобольд! Баф!
Карлик вскинул руки и нас на минуту окутало призрачным светом – сначала вспышка голубого, потом – оранжевого, следом – красного.
Магическое воздействие: заклятие воды!
+15 к ловкости
Магическое воздействие: заклятие жизни!
+10 к жизненной силе
Магическое воздействие: заклятие горячей стали!
+5 к силе удара холодным оружием
Мелочь, а приятно. В защите от магии мы не нуждались – если верить Хатбору, голем этим умением не владел. Став немного сильнее, выносливее и проворнее, мы устремились на врага. Впереди – Хатбор, за ним – мы с Илаем, и замыкающим – кобольд, исполнявший, помимо прочего, функции хила – как и все маги, он обладал не очень большим запасом живучести, а значит, его нужно было беречь.
Хатбор выскочил за поворот, заревел, аки орк, и нанес по мучному голему первый удар.
Тварь, казавшаяся неповоротливой, оживилась. Меч орка прошел сквозь тело голема, как сквозь тесто – с легким всхлипом – и, похоже, вреда особого не причинил. Только активизировал нелепое создание. Цепи хватало, чтобы голем мог метаться между стенами, что он и начал делать: описав полукруг, кинулся на Хатбора.
Хотя орка предупредили о роли «бей сам, давай бить себя, оттягивай внимание», он опешил.
Кобольд Борк замахал руками, подлечивая орка бафами.
Хатбор рычал и пытался рубить мечом. Голем растекся, пытаясь облепить врага.
Все это заняло не больше двух секунд. Дело было плохо: мы могли потерять Хатбора в самом начале пути. Илая я не видел. Орк отбросил бесполезный меч и принялся рвать тесто руками.
Елки, да что же делать-то?!
– Жги его! – завопил невидимый Илай.
У меня было «Пламя вулкана», но я боялся зацепить своих. То есть жечь не мог, разве что – отжигать. Хороший командир, ничего не скажешь – растерялся на первом же препятствии. И тут до меня дошло, что имел в виду Илай и что нужно делать.
– Запеки тесто, Борк! – приказал я.
Кобольд глянул с непониманием. Он был занят: кастовал живучесть на Хатбора.
– Прижги зад голему!!!
Теперь он понял. Конечно, без постоянной подпитки Хатбор быстро погибнет, но я надеялся, что много времени не понадобится.
Борк подбежал поближе, потер ладони и приложил их к голему. Туша дрогнула. Латные перчатки кобольда раскалились докрасна, воздух вокруг него задрожал от жара. Как бы Хатбору не досталось… Орк, кажется, ничего не заметил. Впав в блаженное забытье берсерка, он руками рвал тесто противника, швырял куски на пол – но они сползались, будто тело голема притягивало их.
Неужели не помогло?!
По голему прошла волна крупной дрожи, он как-то осел, ослабив кольцо вокруг Хатбора, завибрировал. Я глазам не поверил: голем покрывался корочкой. Запахло свежим хлебом. Кобольд держался, руки его по-прежнему были раскалены.
Подскочив к нему, я выхватил оба меча и принялся рубить «схватившееся» тесто. Оно крошилось, как и положено. От интенсивного аромата выпечки начало мутить. Голем, видимо, не мог кричать, и то хорошо.
Жаль, не видно было, сколько жизни у него осталось в запасе.
Хатбор и Илай принялись помогать мне.
– Нашинкуем батон! – в азарте крикнул Илай.
Хорошее настроение и вера в успех операции вернулись. Мы покончили с големом в считаные минуты. Когда от него остались только крошки и куски сероватого, плохо пропеченного хлеба, я решил, что достаточно.
Слишком уж мы нашумели. Надо было двигаться вперед, пока не сбежались сюда все недобитые асины.
Шли прежним порядком, сверяясь с картой. По прикидкам, на этом уровне Башни не должно было быть ловушек и опасностей – как-никак, «технический», проходной этаж. Но мучной голем наводил на нехорошие мысли, что сюрпризы имеют место быть, и сюрпризы самые пакостные.
Некоторое время ничего не происходило. Я отгонял мысль, что, может, нам повезет и удастся уйти без потерь: расслабиться – значит тут же получить в голову, первый закон любой операции. Нельзя расслабляться, впрочем, чрезмерная напряженность не лучше.
Насколько я понимал, вскоре мы должны были достигнуть спуска в подземелья. Внутренний двор Кривой башни, где сейчас шла подготовка к казни, пока что нас не интересовал: мы рассчитывали перехватить своих до начала экзекуции.
Баф ускорения слетел, и ноги переставлять стало ощутимо сложнее.
И внимание рассеялось: я все это время вынужден был смотреть и своими глазами, и глазами Илая, от этого быстро устаешь.
Поэтому ловушку мы проморгали: Илай отвлекся, кажется, на мое присутствие (а может быть, ему подобное слияние тоже давалось нелегко), я как раз чуть не налетел на спину Хатбора, а орк в своем шлеме вообще вряд ли различал детали.
Земляк вдруг замер и уставился наверх.
У меня закружилась голова: когда все еще пытаешься бежать прямо, смотришь и перед собой и вверх – и не такое может случиться.
А потом вздрогнул пол, и я отключился от Илая.
Землетрясение?! Здесь?!
– То недобро… – пробормотал Хатбор.
Кобольд не устоял на ногах и упал. Пол вздрогнул еще раз – сильнее. Илай вскрикнул и вышел из стеллса.
И тут я увидел то же, на что мгновением раньше он обратил внимание: впереди уже не было прохода. На нас пер участок стены. И, кажется, в довершение к этому падал потолок.
Ну вот и все. Как говорилось в сказке, которую давным-давно Владу Бурову читала мама, «и пришла к нему смерть воробьиная!» Или, как говорилось у нас в школе, северный пушной зверек пожаловал. Стопроцентный и неминуемый.
Что это? Магия?
– Борк! – крикнул я кобольду, стоящему на четвереньках на вздрагивающем полу. – Что это? Магия?
Кобольд очумело замотал головой.
– То не магия. – перевел Хатбор.
Черт. Кажется, сейчас мы падем жертвой примитивной механики, ловушки в стиле Индианы Джонса, морально устаревшей еще на заре эры Голливуда! Сейчас вся жизнь промелькнет перед глазами, и я наконец-то узнаю, что происходит с умершими в игре.
– Бежим!
Кто это кричит?
А, это я кричу. И я же бегу.
И все остальные бегут тоже.
Правильно, впереди коридор изгибается. Падает ли потолок, настигает ли нас каменный шар, движет ли невидимый поршень громадный, по сечению коридора, куб – есть шанс, что изгиб остановит движение. Мучного голема, слава всем дрожжам, мы уже уничтожили.
Илай быстро догнал меня, я обернулся – Хатбор, подхватив кобольда на руки, огромными скачками несся вперед. А позади него… ну так и есть. Известняковый куб, по сечению совпадающий с коридором – не проскочить. Кажется, нас заметили. Даже не так: уверен, что нас заметили.
А значит, будут встречать, куда бы мы ни побежали.
– Есть шанс! – будто прочитав мои мысли, выкрикнул Илай.
Я припомнил схему коридоров Кривой башни. Кажется, и правда есть. Кажется, в одном месте коридор раздваивается. И можно выскочить как раз туда, куда первоначально не собирались – во внутренний двор. А оттуда уже по винтовой лестнице пробиться на минус первый этаж.
По идее, во дворе больше всего народу.
Но там нас не ждут, руководствуясь той же логикой.
– Поворачиваем! – крикнул я Хатбору. – Через пятнадцать шагов уходим налево! За мной!
Этот коридор был узким, но прямым. Мы ввалились в него и чуть не упали. Я схватился за стену и попытался отдышаться – виртуальные легкие жгло.
Мимо прогрохотал каменный поршень.
Я осмотрелся. Соображать сейчас надо было максимально быстро и эффективно. Впереди белело пятнышко утреннего света – вход во внутренний двор.
– За мной! Живо! Сейчас главное – внезапность! Пока думают, что нас раскатало, спустимся! Нас не ждут! А потом будет поздно!
Произнеся эту необыкновенно длинную и эмоционально насыщенную речь, несомненно вдохновившую моих спутников, я устремился вперед. Личным, так сказать, примером демонстрируя и воспламеняя.
Кстати, о воспламенении. Что у нас с Борком?
Кобольд резво трусил рядом с Хатбором, разве что за ручку его не держал. Я бы умилился, но некогда было.
– Баф! – приказал я Борку.
Чант помедлил, кастуя заклятие, и оббафал нас. Бежать стало легче.
Мы выскочили во внутренний двор.
Изнутри башня, как ни странно, не несла признаков кривизны. Стены ее постепенно сужались, и двор представлял собой усеченный конус с монеткой прозрачно-голубоватого неба наверху. Вымощенный плиткой, затертой до серого цвета, он был пуст, если не считать эшафота с плахой и пустующих пока деревянных стульев для зрителей.
Этот аккуратный рядок стульев вывел меня из себя.
Если до того происходящее воспринималось как веселое приключение, не более, теперь я со всей ясностью осознал: вот здесь собираются обезглавить МОЮ Ярину. Краснобар и его приспешники усядутся и будут смотреть. Если предположить, что недруг – американский агент, что творится в его голове? Он четко разделяет виртуальный и реальный мир, «отработав» свое в Кривой башне, снимает шлем и возвращается из офиса домой, к жене-блондинке и упитанным ребятишкам? Он – негр преклонных годов, тайный расист, ненавидящий белых? Краснобар – садист и ему все равно, кто умрет – непись или человек? А может быть, он поехал крышей, и уже не различает, где что, превратился в злобного виртуального божка, маленького, но всемогущего правителя и казнит именно врагов?
Мне не узнать.
Пожалуй, я и не хотел. Чем меньше ты знаешь врага, чем меньше задумываешься о нем – тем легче.
Что там говорил Умник про погибших в Мегалоне? Кажется, их бездушные тела хранились по-прежнему, но шансов вернуться в сознание у мертвецов не было. Как и у меня.
Страшно ли мне навсегда, по-настоящему, убить незнакомого мне предположительно человека, предположительно – американца, и, добавим трагизма в сюжет игры, примерного семьянина? Детишки заплачут, вдова зарыдает, капсулу с телом накроют звездно-полосатым флагом.
Не страшно мне ни капельки. Я хочу его убить. Не из-за проклятия и ледяной сетки под черепушкой, не в азарте затянувшейся игры (я же все-таки не Илай-Шад, не профессиональный убийца) – а за Ярину.
Встреться мне она в реале… а впрочем, какая разница!
– Вперед. Должна быть лестница.
Лестница была – огороженная ажурными перилами, она плющом обвивала стены двора, карабкалась к солнцу. Но нам нужна была другая.
– Туда! – махнул рукой Илай.
Через двор от нас, наискосок от плахи, темнела арка прохода. Будем надеяться, она и правда ведет к лестнице.
– Илай! Стеллс! – скомандовал я, концентрируясь на друге.
Он понял и будто растворился. Я сделал предупреждающий жест: ждем. Ждем, ждем, ждем. Илай уже пересек двор, и перед его (моим) взглядом замаячила арка темноты. Шаг, еще шаг. Никого. Каменная, кажется, заляпанная кровью лестница. Факелов нет. Черт, как мы там ориентироваться будем?
– Борк, ты сможешь дать свет?
Кивок. Ну и отлично. Погнали.
Кажется, с верхних ярусов нас заметили – донеслись крики, от брусчатки передо мной отскочила стрела. Наплевать. Наверное, обожравшиеся мухоморов викинги чувствовали то же самое: забрать побольше врагов, а там – полет на сексапильных валькириях, Вальгалла, развеселый пир с товарищами…
Темнота обступила нас.
Кобольд, в который раз напомнив красного карлика, начал светиться приглушенным бардовым светом. Отчетливо проступили ступени в темных пятнах. Здесь пахло старой, засохшей кровью, страхом, отчаянием. Где-то внизу размеренно капала вода.
И – наше дыхание, шаги.
Теперь нельзя было спешить, мы спускались медленно, даже Илай шел рядом. Я отключил темное зрение и выпил восстановитель маны. Если прав информатор Илая, внизу нас поначалу ничего необычного не ждет: асины там не дежурят, функцию охранников взяли на себя магические печати (знать бы еще, что это такое). В первом отсеке – трупоносы, во втором – ворье и прочая шваль. Наши наверняка в третьем, в камерах для особо опасных.
И тут я вспомнил, что нужно еще найти тело Кима.
Чуть не споткнулся. Черт. Где его искать-то?!
– Илай, – негромко окликнул я, – Хьюстон, we have a problem.
– What problem? – на автомате откликнулся друг и тут же переспросил. – В чем дело-то?
– Помнишь Кима?..
Илай остановился и с чувством выругался на нескольких, кажется, языках. Русский, английский, немецкий и японский я узнал.
– Где сокровищница?
– Наверху. Черт. Совсем забыл. Черт! Сокровищница – под покоями Краснобара!
– Значит, сначала освободим наших. Если с ними все нормально… Нет, в любом случае Хатбор выведет Ярину в безопасное место. Ты понял, Хатбор?
– То неумно…
– Зато честно. Мне плевать. Ты выведешь мою девушку в безопасное место. А мы с Илаем попробуем вскрыть сокровищницу. Заодно Краснобара убьем.
– Ты так говоришь, будто это – плевое дело, – заметил Илай. – В общем, я согласен… Пойдем, что зря время терять.
Мы продолжили спуск. Мысль, что Ярина будет в безопасности, странным образом успокаивала. Неужто знакомые тетушки правы и пора мне «наконец-то остепениться»? Ох, думаю, узнай они, каким образом я собрался «остепениться» – сдали бы в дурку. Лестница плавно изогнулась и вывела нас наконец-то к цели путешествия: парадному входу в подземную тюрьму.
Теперь мы были осторожны и ловушку заметили. Точнее, ее заметил немой Борк. Он замахал руками, и орк перевел:
– То опасно.
Увы, моих небогатых магических силенок не хватало на то, чтобы увидеть опасность. Но кобольд с сосредоточенным видом опустился на корточки и погрузился в созерцание. Через пару минут поднялся.
– Готово, – пояснил Хатбор, – он снял ловушку. То была кричалка. Все бы сбежались.
Все, положим, и так сбегутся… Я задумался.
– Хатбор, оставайся здесь. Если можешь – замаскируйся под оборванца или, лучше, под асина. Если кто прибежит – убивай, я буду смотреть твоими глазами, мы придем на помощь. Сделаешь?
– То позор, – проворчал орк.
– Не позор, а военная хитрость! Так сделаешь?
Вместо ответа он приступил к уже знакомому ритуалу. Я сосредоточился, подключая темное зрение. С каждым разом все лучше получалось его использовать, теперь я мог тратить на орка не все внимание, а только малую его часть – будто бы отслеживая движение краем взгляда.
– Вперед. Чего ждем? Борк, баф! Нам нужна ловкость. И выносливость.
Вспышка призрачного света – и мы рванули дальше, оставив Хатбора за спиной.
Коридор был пуст, по обе стороны тянулись древние деревянные решетки, отполированные ладонями до блеска. За ними маячали бледные физиономии пленников.
– Этих не выпускай! – предупредил меня Илай. – Трупоносы! Побегут сдавать, у них давно психика деформировалась, они своих пленителей любят, за призрачные привилегии кого угодно убьют.
Я только кивнул. Второй отсек был отделен от первого запертой решеткой. Илай полез было за отмычками, но я отстранил его.
Я – вор.
Нет оснований не верить этому заявлению Кима.
Замок послушно щелкнул с первой попытки. Дверь была открыта.
Во втором отсеке содержались ожидающие казни. Тощие руки тянулись к нам сквозь решетки, гримасы отчаяния обезображивали истощенные лица… Женщины, дети, подростки, старики, некогда могучие мужчины. Илай первым выхватил меч и рубанул по засову.
– Вы свободны! – крикнул он. – Ступайте отсюда! Не идите наверх, идите вниз! Твари в клетках!
Я тем временем освобождал обитателей второй камеры.
Люди, гномы, тролли и даже эльфы, только что молившие о спасении, мигом утратили разум, превратившись в толпу. Стоило упасть засову – они буквально выдавили решетку и врассыпную кинулись по коридору. Увещеваний Илая никто не слушал, нас чуть не сбили: люди бежали наверх, бежали в стороны, метались, как крысы…
– Вниз! – надрывался Илай. – Все вниз!
Я поймал истощенную гномку, пытавшуюся проскользнуть у меня между ног, развернул ее и легким толчком задал направление.
– Остальных выпускать? – крикнул мне Илай.
Из клеток вопили, требовали, надсадно рычали, выкрикивали мольбы и проклятия.
Оставишь – все погибнут.
Выпустишь…
– Выпускать! – ответил я, разрубая засов. – Всех выпускать. Такого не должно быть ни в одном мире.
Вскоре столпотворение осталось за спиной. Кажется, толпа, как вода, все-таки устремилась вниз.
Вообще это – естественная для толпы реакция. Люди, попав в большое скопление себе подобных, утрачивают индивидуальность. Если появится лидер – пойдут за ним, нет – будут делать так, как делает большинство. И движется толпа действительно подобно воде.
Настал черед следующего отсека, где держали особо опасных.
Перед наглухо закрытой дверью я помедлил. Что, если Ярина не там, а где-нибудь в пыточной камере или, хуже того, в постели кого-нибудь из асинов?!
– Не волнуйся, – пробормотал Илай. – Если хочешь, это сделаю я…
– Нет, я должен сам.
– Магические ловушки, – напомнил товарищ.
Кобольд стоял рядом, переминался с ноги на ногу, присматривался. Потом покачал головой.
– Он не может, – перевел Илай то, что я и сам знал и чего боялся.
…В это время Хатбор выхватил оба меча: по лестнице кто-то спускался. Кажется, их было много… От маскировки не осталось и следа – упрямый орк встречал врагов в настоящем обличьи.
Решение нужно было принимать не просто быстро, а моментально. И я обратился к магическому оружию, которое мне дала Виана. Вот – то, что нужно. Флакончик абсолютной тьмы, завернутый для надежности в тряпицу.
Пламя вулкана
Магическое оружие
Класс: редкое
Выжигает все в радиусе метра от эпицентра. Эффективно против физических и магических препятствий до класса «уникальное».
– Вот так. – Сказал я, взвешивая на ладони флакон. – Разойдись-поберегись!
Кобольд с Илаем отпрыгнули, и я швырнул бутылочку. Зазвенело разбившееся стекло, и черная мазутная пленка медленно растеклась во все стороны, облепляя дверь. Эта живая клякса вызывала страх и отвращение, хотелось убежать…
И, в общем, правильно.
Как только жидкость закончила движение, дверь вспыхнула и, вроде, вспыхнул даже воздух в метре от эпицентра. Лицо опалило жаром, тут же ударила взрывная волна – я не удержался на ногах, упал и лежа смотрел, как невесомым пеплом опадает то, что осталось от магической и физической защиты подземелья.
Кажется, меня слегка контузило: я понял, что надо подняться и пора действовать дальше, только когда Илай протянул мне руку.
Он что-то говорил, но я не слышал, вообще ничего не слышал, в ушах звенело.
…На лестнице перед Хатбором появились первые асины. Они спускались по одному – слишком узкий проход, и орк встречал их в дверях…
Я поднялся и первым шагнул в дымящийся проем.
Небольшой «предбанник» с железным столом (видимо, для охраны), железные – классика тюрем – двери с закрытыми окошками. И – звенящая тишина. Отобрав у меня отмычки, Илай метнулся к первой двери. Лязга замка я не услышал.
Кобольд пристально посмотрел на меня, поднял руки и бафнул.
Магическое воздействие: бесконтактное лечение!
+10 к жизненной силе
– 5 к враждебному магическому воздействию
Срок действия: 75 секунд
Здоровье, что называется, «капало», и силы вернулись ко мне. Голова прояснилась, шум в ушах стих, вернулись звуки.
Я кинулся к Илаю, помог распахнуть тяжелую дверь.
Странно, но в этой камере не было людей. Сперва она вообще показалась мне пустой. Кольца на стенах, цепи – странно тонкие, но прочные на вид. Илай шагнул в сторону, впуская исходящий от Борка свет, и я увидел прикованного. Прикованную. Прикованное.
Короче, я увидел статуэтку.
Золотую статуэтку, похожую на статую Будды (если бы Будда вместо безмятежности и созерцания собственного пупка излучал ненависть и готовность к действию), и со странно живыми глазами.
Повинуясь интуиции, подошел и взял безделушку – звякнули цепи.
Магический предмет
Тело Кима
Ого, так вот оно что! Вот почему здесь, куда Ким не мог подослать воров, а не в сокровищнице. Надежно спрятано, никто бы не догадался. И – посажено на цепь, чтобы… уж не знаю, могла ли статуэтка сбежать, но готова была при малейшей возможности – точно.
Я вернул статуэтку на пол и перерубил цепи. Сунул драгоценную находку в карман.
Перед глазами вспыхнула надпись:
Задание «Тело ночного короля»
Степень выполнения: тело найдено
Задача: уничтожить или вернуть обладателю
Ну, положим, уничтожить всегда успеем. Пусть Ким сам решает, что с этим делать. В первый раз за время, проведенное в Мегалоне, я получил подобное «системное» сообщение. Это что? Первый квест? Не верю. Система плохо отлажена? Тоже не верю, в игре все логично. Скорее – какие-то остатки старого кода, пережитки прошлого, конфликт двух идей…
Статуэтка – это хорошо, но я пришел за Яриной.
Мы с Илаем выскочили из камеры и прислушались. За одной из дверей кто-то плакал. У меня сердце заколотилось: Ярина. Живая! Илай сам отпер замок.
Сперва я не узнал девушку: на полу валялась груда тряпья, грязного, неопрятного. Груда эта мелко тряслась и рыдала. Эмоциональный барьер сработал, я не сразу понял, что это Ярина. Она не осознавала, что за ней пришли. Когда Илай прикоснулся – отползла к стене, по-прежнему подвывая.
– Ярина! – Кажется, я не кричал, а шептал. – Ярина!
Чтобы быть в курсе событий, я иногда смотрел глазами Хатбора.
Орк пока держался благодаря узкому коридору. Хатбор пребывал в состоянии берсерка и крушил врагов без разбора. Тягучая, алая ненависть наполняла его разум. Тяжелые мечи с резными рукоятями порхали в руках, как шпаги. Головы асинов летели направо и налево, кровь стекала по ступеням, доспеху, стенам. Чтобы добраться до Хатбора, асинам приходилось переступать через трупы в красно-черном, заполонившие проход. Сообразив, что действуют неэффективно, они отступили.
Перекрывая вой трупоносов, оставшихся за деревянными решетками, загромыхали шаги – кованые подошвы ступали по каменному полу. Орк стряхнул кровь с мечей и приготовился встретить очередного врага, он полагал, что это кто-то поопасней рядового асина…
– Урба, – всхлипнула Ярина.
Вернувшись в свое тело, осмотрелся: ее брата здесь не было. Илай кинулся в коридор – видимо, открывать другую камеру. Я опустился рядом с девушкой на колени.
– Маленькая, успокойся. Я пришел. Теперь все будет хорошо.
Она подняла заплаканное лицо. Синяк вокруг глаза, ссадина на скуле, разбитые губы.
Села, прижимая к груди левую обмотанную грязной тряпицей руку. Я потянулся, тронул за плечо, не решаясь обнять:
– Что они с тобой сделали? Ты в порядке? Мы сейчас уйдем отсюда. Я им отомщу.
Говорил что-то еще, не понимая, что именно: успокоить, уверить в безопасности, убедить: все страшное закончилось, некого бояться.
– Урба…
– Его нигде нет, – в камере появился Илай, – Урбы нет в этом отсеке.
– Нужно искать.
Ярина перебила меня:
– Они его убили. Брат не пережил пыток.
Сердце защемило. Если он не пережил – через что же прошла Ярина? Что эти изверги делали с девушкой?!
Я снова посмотрел глазами орка. Хатбор стоял в проходе, а по лестнице тяжело, основательно спускался сам Краснобар…
– Краснобар здесь! Уходим! – крикнул я.
Против заговоренных доспехов врага обычное оружие не подействует. Но мы не можем бросить орка на верную смерть. Я выпил восстановитель маны и кивком указал Илаю на дверь.
А сам, не слушая плача и не обращая внимания на слабое сопротивление, схватил Ярину в охапку, вздернул на ноги, перекинул через плечо. Такая хрупкая, а вес ощущается, далеко не убежишь, да и вообще – не убежишь. Ярина забилась, замолотила здоровой рукой по спине – еще не пришла в себя. Плевать.
В коридоре кишели бывшие заключенные, которые поначалу ломанулись не в ту сторону, спустились на третий ярус и зачем-то выпустили зверей из клеток. Или там вообще не было клеток? Уже неважно. Одна тварь здесь, значит, скоро подоспеют и остальные.
У монстра было тело гиены с гребнем темной шерсти вдоль позвоночника, многосуставчатые лапы паука и голова наподобие вараньей, но плоская. Раздвоенный язык высовывался из клыкастой пасти и прятался обратно, козьи глаза смотрели пристально, холодно.
И что-то в пропорциях, в движениях – разбалансированность, тошнотворная асимметрия – вызывало пещерный ужас.
Леонардо да Винчи, рисовавший увеличенных в сотни раз насекомых, не додумался бы до подобного. Создание противоречило природе, логике…
Обезумевшие заключенные ломились к выходу, прижимая меня с Яриной к стенке. Тварь шагала лениво. Она была сыта, но, как волк, выхватывала из толпы людей – резала про запас. Клацнули челюсти – завопила женщина, вскинула руки. Крик оборвался хрипом.
На первом ярусе заключенные толпились у прохода, оттесняя Краснобара. Как горный поток, разносили его и орка в разные стороны.
Из-за Ярины, перекинутой через плечо, я не мог прийти на помощь Хатбору. Илай замешкался на выходе из камеры, и вперед выскочил кобольд. Ладони его сияли не красным, а оранжевым.
Борк развел руки в стороны.
Тонкие желтые нити потянулись из кончиков его пальцев, нацеливаясь на монстра, затанцевали в воздухе, точно змеи под музыку заклинателя. Ощутив опасность, тварь ощетинилась, повела плоской башкой с выпирающими крокодильими зубами, примеряясь, на кого бы кинуться, но нити успели раньше – рывок вперед, и они оплели тварь, заключили ее в мерцающий, пульсирующий кокон. Борк пошатнулся и упал на колени.
– Дай ему восстановитель! – крикнул я Илаю, а сам посмотрел глазами орка.
Поток освобожденных иссяк. Краснобар остановился напротив орка. Они были примерно одного роста и одной комплекции. Краснобар поигрывал кривой саблей, но переходить в атаку не спешил. Два огромных, закованных в латы хищника пошли по кругу. Да, из-за Ярины я не могу сражаться, зато у меня есть оружие помощнее. Что, если переместиться в сознание Краснобара и во время поединка заставить его упасть? Получилось же, когда он похищал Миа Чиа.
Я выпил восстановитель маны и коснулся его разума. Он оценивал орка даже не как противника – как помеху. Fucking shit.
Илай, подняв забрало шлема кобольда, вливал эликсир ему в рот.
– Что там у Хатбора? – спросил он, не оборачиваясь.
– Краснобар. Нам нужно к нему, орк один не справится.
– Ч-черт… – Илай тряхнул головой. – Уходить нам нужно!
– Краснобара нельзя оставить за спиной! Я обязан его убить, хотя бы попытаться!
…Хатбор пятился, не сводя взгляда с противника. За спиной у него кричали трупоносы, расшатывали прутья клетки…
Борк пришел в себя, сел, слабо улыбнулся. Кокон с чудовищем перестал пульсировать.
– Отпусти меня, – попросила Ярина. – Я уже в порядке. Я не буду убегать.
Я поставил ее на пол, аккуратно обнял за плечи, легко прижал к себе. Девушка не сопротивлялась.
– Ты сможешь бежать?
– Бежать – да… Наверное. Лечить никого пока не смогу, драться – тоже.
– Там Хатбор с Краснобаром. Держись за нашими спинами.
– Не так. – Илай подошел к Ярине, повернулся к ней спиной, – встань позади и ухвати меня за пояс. Голову пригни. И прижимайся как можно плотнее.
Ярина послушалась. Получилось, что она обняла Илая и укрылась за ним, как за щитом. Кобольд выглядел немного очумелым. Из второй секции тюрьмы – где мы освободили людей – раздавался нечеловеческий вой. Должно быть, выпущенные твари устремились наверх, скоро все они будут здесь. Черт, я не представлял себе, как мы будем прорываться! Назад путь отрезан.
Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Погнали.
Я шел первым по опустевшему, залитому кровью коридору и старался не отвлекаться.
Следом Илай вел Ярину, замыкал шествие маленький Борк, все еще не восстановивший магическую силу, но с булавой наготове. На лестнице было пусто.
Вот и распахнутая дверь в первый отсек, откуда доносятся проклятья трупоносов и плач.
Впереди – Хатбор.
Я отключил темное зрение – если надумаю биться, оно будет мешать – и наблюдал неторопливое кружение двух великанов. Краснобар выглядел расслабленным, а вот орк думал его одолеть и ждал, когда противник раскроется, чтобы нанести один-единственный, смертельный, удар. Оба, к счастью, не замечали окружающего.
Жаль, что у меня нет лука.
Единственное дистанционное умение – заклинание ледяного удара, так и оставшееся на первом (считай – бесполезном) уровне. Я не прокачивал его, не до того было. Да и прокачивай… Не маг я, не достигнуть мне в этом деле высот, а значит, не стоит и стараться, тратить ману, опыт, время.
Простое оружие бессильно против Краснобара и его заговоренных доспехов. Хатбор наверняка знает об этом, но все же надеется. Или же воинская честь не позволяет ему отступить. Илай ушел в стеллс – теперь Ярина цеплялась за человека-невидимку. Он ждал моей команды, но я медлил, теряя драгоценные мгновения: будь хоть десять раз ниндзя, с магией не справишься.
Для заговоренных хрустальных стрел Вианы здесь было слишком тесно – мы сами попали бы под удар.
Оставался еще отравленный кинжал, Коготь смерти.
Коготь смерти
Холодное оружие, режуще-колющее.
Класс: уникальное.
После нанесения раны противник получает –10 урона каждый час.
Попробовать, что ли? Рискнуть? Вон, у Краснобара шея не защищена. Дальше тянуть нельзя – по лестнице затопали освобожденные монстры, скоро они выдавят нас с пролета в коридор, и мы потеряем единственное преимущество – неожиданность.
Еще у меня был язык болотной волчицы, предположительно ядовитый, предположительно – опасный. Но времени разбираться с его применением не осталось, да и кинжал выглядел надежнее.
Я вернул мечи в ножны, выхватил отравленное оружие и кинулся к врагу, сосредоточив внимание на незащищенном участке шеи между его шлемом и кирасой. Одновременно, заметив меня, в атаку пошел Хатбор… Мы были уже близко к врагу, я занес кинжал…
Сиреневая вспышка.
Нас отбросило назад. Руки мои были пусты – магическое оружие испарилось. Мечи Хатбора, однако, остались при нем. Невидимый Илай подхватил меня и поставил на ноги – напарники жались к стенке, потому что твари-трупоеды поднялись-таки на первый ярус.
Пришлось выхватывать Имаджи и Барда. Господи, кого тут только нет: и гиены, и волкольвы, химеры какие-то… Удивительное дело – твари не набросились на нас, а принялись тереться о прутья – узнали кормильцев. Скорпион с лицом старухи, видимо, не обладал зачатками интеллекта и кинулся на меня – голова покатилась к ногам Краснобара, он отфутболил ее и, не обращая внимания на орка за спиной, двинулся к нам, поигрывая мечом. Выход есть всегда. Но где? Так… Взгляд остановился на ревущих трупоносах. Проклятия в адрес Краснобара вселяли надежду, что они кинутся терзать обидчика, и это ненадолго его задержит.
– Илай, – крикнул я. – Выпускай людей!
А сам проник в сознание Краснобара – он будто завяз в киселе, упал на подломившуюся ногу. Обернулся на грохот за спиной, где летал меч Хатбора и крушил решетки – это Илай работал в стеллсе. Черт, да он собирается вызвать пета, своего дракотигра! Тогда точно хана. Пришлось выпивать еще восстановитель маны и путать его мысли.
Мана кончилась, я почувствовал себя выпотрошенной тушкой, опрокинул в рот еще два флакона. Но мои усилия не пропали даром – животные как по команде обступили Краснобара, пока не решаясь кинуться. Часть трупоносов устремилась к выходу, а часть оказалась решительней питомцев и принялась отоваривать проклятого мучителя дубинами из раскуроченных решеток. Я больше не контролировал главу асинов, и он вскочил, разрубая тощего эльфа от ключицы к паху. Это послужило условным сигналом, и звери бросились все разом. К счастью, чтобы вызвать пета, нужно было сосредоточиться, а это у него в ближайшее время не получится.
– Уходим! – рявкнул я. – Нашим оружием его не возьмешь!
Наше бегство вряд ли можно было назвать спланированным отступлением: расталкивая все прибывающих тварей, отмахиваясь оружием, мы выбежали в заваленный трупами коридор казармы.
– Что дальше? – спросил я.
– За мной, – сказал Илай, вновь ставший видимым, – я помню дорогу в подземелья, а там нас Хатбор выведет.
– То правда. Я хорошо знаю подземелья.
Пройдя опустевшую казарму, Илай свернул в служебный ход, и мы углубились в лабиринт канализации и карстовых коридоров. Нас не преследовали: большинство асинов погибло от мечей Хатбора, а Краснобару нужно было время, чтобы пробиться сквозь толпу.
Глава 13
Мы собрались в подвале трактира, возле жертвенника Праматери. Ни стульев, ни скамей здесь не было, и приходилось сидеть на полу на расстеленных шкурах. Чадила трескучая свеча, бросая на закопченные стены отблески огня, запах благовоний умиротворял, беспокойство отодвигалось на второй план.
Ярина лежала у меня на коленях лицом вниз, я гладил ее по голове, наматывал на палец черные пряди волос. Сначала она рыдала, потом успокоилась и затихла. Может быть, заснула.
Илай замер у стены, слившись с полумраком, лишь иногда сверкали белки его глаз.
В середине комнаты было разложено купленное у Кима снаряжение, его прикрывало новое платье для Ярины. Доспех и два меча чуть в стороне – Илай рассчитывал и на Урбу, но теперь ему ничего не понадобится.
Наверное, земляк сейчас думал о том, что же становится с неписями и игроками, погибшими в Мегалоне. На респ они не уходят. Может, здесь существует нечто типа реинкарнации? Хорошую жизнь прожил – будешь знатным эльфом, скверную – троллем или, хуже того, монстром каким-нибудь.
Хатбор в трактире следил за порядком, да и мы договаривались, что он будет на виду, дабы не вызывать подозрений. Его в городе уважали, и к нему частенько ходили сплетничать, следовательно, могли принести интересные вести.
У моих стоп стояла добытая для Кима статуэтка – улыбающийся, похожий на Будду золоченый болванчик с живыми глазами, он переводил взгляд с меня на Илая и обратно, а потом двинулся к стене, как заводная игрушка. Вот почему его заковали! Чтоб не ушел.
Вернув болванчика на место, погладил Ярину по голове:
– Как ты? Сильно болит?
Она перевернулась на спину, вперилась в потолок и приложила ладонь к груди:
– Здесь болит. Урба… он – все, что у меня оставалось, понимаешь?
– Понимаю, – кивнул я.
– Тяжело дышать, говорить тяжело, тошнит.
Рука ее распухла, средний и безымянный пальцы оттопыривались под неестественным углом.
– Сейчас придет Хатбор, принесет эликсиры, и мы тебя вылечим.
Она положила мою ладонь себе на лоб.
– Что-то он долго, – подал голос Илай. – Издевается, что ли?
– Значит, на то есть причины. Вдруг асины приперлись и допрашивают? Борк, конечно, применял заклинания, сбивающие со следа, но все же…
Не успел проговорить, как заскрипели петли двери, и квадрат света упал на стену. Появилась тень Хатбора – мелкий тролль, слегка сутулый.
А вот и он сам, уселся возле Ярины, убрал мою ладонь с ее лба, оттянул веко, заглянул в глаза и причмокнул. Развязал небольшой мешок – там звякнуло стекло, разложил колбы на полу – зеленая, голубая, розовая. Поставил баночку с мазью, запечатанную сургучом, и сказал, будто невзначай:
– Извините, что долго. С асинами беседовал. Они считают, что в городе скрывается отряд наемников – посланников Фелисии. Что-де эльфийка жаждет крови Краснобара. Наемники спелись с повстанцами. Ярина, тебя о чем спрашивали асины?
Девушку передернуло, как от удара.
– Имена повстанцев. Интересовались, где награбленное. Там… в общем, я рассказала все, что знала, – она разрыдалась.
Вспомнилась комната, где меня допрашивали повстанцы. Наверняка у асинов есть заговоренная камера, где магия не дает пленнику лгать. Но есть и умельцы, что накладывают заклятья молчания. Потому Ярину и ломали – думали, она под таким заклятьем.
Всхлипывая, Ярина продолжила:
– Значит, они убьют всех наших… Тех, кого я назвала. Но…
– Ты ж не по своей воле…
– Можно было… вытерпеть. Но так больно…
Хатбор не слушал ее – колдовал над зельем. Распечатал баночку, вылил туда содержимое розовой колбы – смесь зашипела и выплеснула синеватое искрящееся облачко.
– Готово, – провозгласил он, протянул зеленую колбу Ярине. – Выпей.
Подождав, пока колба опустеет, он велел испить из синего флакона, а затем осторожно взял искалеченную руку:
– Больно будет, но терпи.
– Хватит ей уже терпеть, – вмешался я. – Есть обезболивающее?
– Чего есть? – не понял Хатбор. Пришлось объяснять:
– Эликсир, что боль снимает.
– То не поможет, увы. Барышня, ты готова?
Ярина зажмурилась и закусила губу. Хатбор зачерпнул искрящуюся мазь и принялся осторожно втирать ее, бормоча под нос. Сначала ничего не происходило: мазь как мазь, по консистенции похожая на крем для рук.
Когда Хатбор смолк и отодвинулся, крем начал светиться голубым. Ярина поднялась, приоткрыв рот. С минуту сияние усиливалось, потом ослабло.
– Сейчас больно будет. Держите ее вдвоем.
Мгновение – и не крем на руке, а пленка, которая все темнее, все плотнее. Ярина вскрикнула. Илай метнулся к ней, прижал к шкуре на полу, я обнял ноги и не видел, что делалось с пленкой.
Ярина закричала, попыталась вырваться, но мы держали крепко. Хатбор сунул ей в зубы деревяшку:
– Потерпи, то больно.
Девушку выгибало дугой, я едва ее удерживал. Надо же, сколько силы может быть в хрупком теле!
– Долго еще? – спросил я, уткнувшись в Яринину юбку, и понял сам, что все – девушка обмякла.
Сначала подумал, что боль схлынула, но потом понял: она без сознания.
– Так и должно, – прокомментировал Хатбор. – День и ночь проспит, назавтра здоровой будет.
До середины предплечья рука Ярины была закована в стальную перчатку. Илай присвистнул, выпрямившись.
– Всегда так, – пояснил орк, закручивая баночку. – Быстрого излечения не бывает. И без мучений – не бывает.
– Значит, пока есть время, планируем, как мы пойдем в Шамбу. Жаль, у меня нет сведений о расстановке сил противника. И об опасностях, что поджидают в лабиринте, тоже ни слова. Авантюра. Ведь мы рискуем умереть навсегда, а мне бы этого не хотелось. Надо что-то придумывать, иначе Краснобар нас порвет…
– Тебе-то что, ты – цифровой… Может, и я тоже.
Хатбор разинул рот, навострил уши.
– Что такое разум? Систематизированная информация. Разрушь систему, вынь из нее личность, и получатся пиксели.
– Что вы говорите такое? – возмутился Хатбор. – Что такое «цифровой»?
– Ругательство, – нашелся Илай. – Жестокий, бездушный человек.
– От Краснобара заклинание нужно, – вздохнул Хатбор. – Темное. Ведьма Виана нам не поможет.
– В Запе есть еще колдуны? – спросил я. – Вам в Шамбу необязательно, а мне осталось пять дней, а учитывая, что Ярина сутки будет спать – четыре. Как говорится, раньше сядешь, раньше выйдешь. Хатбор, есть кто на примете?
Тролль развел лапками:
– Увы. Краснобар уничтожил всех, кто мог ему навредить. Надо к Фелисии, она поможет.
– Это далеко?
– Два дня пути, два обратно. Она в Лефе, эльфийском городе. Туда не пускают кого попало.
– Надо будет у Вианы взять рекомендацию, – подмигнул Илай. – Что-то мне подсказывает, она не откажет Арку.
– Мысль, – кивнул я и ударил себя по лбу, взял статуэтку, которая начала медленно двигаться к выходу: – У меня идея получше. Ким. Вот кому доступно то, что сокрыто от остальных. Только как с ним связаться? Краснобар видел нас и ищет, показываться на люди опасно.
– Я схожу. Дай мне восстановителей маны, чтоб в стеллсе.
– Идем со мной, – позвал Хатбор. – У меня все. Ты, Арк, тут сиди, а то ищут вас.
Я уложил Ярину, накрыл второй шкурой и задумался. Не оказалось у нас ничего, что пробило бы читерскую защиту Краснобара. Значит, идти в Шамбу бессмысленно, надо срочно искать… Знать бы еще что. Там, в Башне, никто не понял, что за доспех у Краснобара, неведомо, как его сломать.
Между тем песок из часов моей жизни медленно вытекал, и я ничего не мог поделать. Четыре дня на дорогу к эльфам и обратно, полдня там… нет, не успеть. Оставалось сидеть и ждать. Даже на то, чтобы переживать, не было сил. Или это действие благовоний? Я лег рядом с Яриной, обнял ее и сомкнул веки.
Проснулся от скрипа петель, вскочил.
– Это я, – проговорил Илай, бесшумно сбежал по лестнице, следом за ним появился Ким, человек-призрак, метнулся к стене, куда, пока я спал, отползла статуэтка, и прижал ее к груди, как мать – найденное дитя.
Статуэтка в его руках вспыхнула и сделалась прозрачной, а затем начала впитываться в призрачное «тело». Мгновение – и передо мной мужчина средних лет, русоволосый, скуластый, с тонким «греческим» носом и глубоко посаженными глазами.
Ким так радовался, что, казалось, светится изнутри. Когда процесс трансформации закончился, он бросился к стене и принялся ее ощупывать. Потом прикоснулся к своему лицу, взял Илая за руку и расхохотался:
– Надо же, не думал, что снова буду ощущать себя живым! Спасибо.
В любой игрушке успешное выполнение квеста заканчивается ценным даром или информацией, я намекнул, что пора приступить к раздаче слонов:
– Илай рассказал тебе о нашей проблеме?
– Рассказал, – кивнул он и обратился к Хатбору, что топтался в сторонке: – Двести лет я мечтал об этом! Уважаемый, пожалуйста, принеси мне еды. Вкусной, сочной, соленой, сладкой, горькой, всего побольше. Пива и вина… И еще вопрос: у тебя есть девочки на ночь?
– Найдем, если надо, – пробормотал он, глядя в сторону.
– Хотя эта, черненькая, тоже ничего…
– На чужой каравай рот не разевай, – пришел на помощь Илай.
Ким принялся загибать пальцы:
– Значит, мне еды, вина, девочку… Пока хватит! – Он приложил ладони к щекам, оттянул кожу. Кто бы мог подумать, что этот клоун – хозяин Дна?
Пробежавшись по комнате, Ким воскликнул:
– Самое главное забыл. Чтобы вы не думали, что я неблагодарный… – Он опустил на пол заплечный мешок, там что-то дзенькнуло. – Илай рассказал, да. Абсолютной гарантии нет, однако эта вещь теоретически может разрушить защиту Краснобара, но не более чем на двадцать минут. Сам мечтал его прикончить, да куда мне без тела?
– А так, чтобы гарантии были, есть средство? – поинтересовался я.
– Защиту делал Закрис, он очень сильный маг. Когда-то он помогал Мозговику и Краснобару, за что и поплатился. Не знаю, жив ли он сейчас.
Илай спросил:
– Что происходит с теми, кого доставляют к Мозговику, и что это за существо такое?
Ким пожал плечами:
– Чего не знаю, того не знаю. Он очень скрытный.
С замирающим сердцем я шагнул к мешку, развязал его и вынул прозрачный сосуд, заполненный клубящейся тьмой.
Проклятье Сарда
Магическое оружие.
Класс: уникальное.
Воздействие: Действует выборочно, сбивает любую магическую защиту, делает резистентным к заклинаниям поддержки. При отсутствии защиты – убивает.
Ясно. Примени проклятье – и хил или бафер бессильны.
– Бросаешь в Краснобара, шар разбивается, и он теряет защиту, – проинструктировал Ким. – Но все равно будьте осторожны: он отменный боец. Магией глушить, сами понимаете, не получится: он будет резистентным. Так что придется вручную, так сказать. – Он посмотрел на Хатбора, положил руку ему на плечо: – Ну что, мой друг? Теперь я хочу от пуза наесться. И что насчет девочек?
– Идем. – Хатбор снял со стены только что принесенный факел и, сутулясь, зашагал к лестнице. Ким шел за ним танцующей походкой.
– Все равно авантюра, – сказал Илай, разглядывающий стеклянный шар. – Пятьдесят на пятьдесят. Что делать будем? Завтра выдвигаемся или ищем варианты?..
Донеслись легкие шаги – спустился лучащийся счастьем Ким, вернул мне Имаджи и кошелек.
– Проверял себя. Не потерял-таки навыки. Еще раз спасибо, надеюсь, еще свидимся. Удачи вам.
– Так что ты решил? – повторил вопрос Илай.
– Идем завтра. Тянуть бессмысленно. Проснется Ярина – посмотрим, в каком она состоянии, и решим, с ней или без нее. Честно, я бы ею не рисковал.
– Особого выбора нет. Во-первых, она отличный хил, а во-вторых, если мы сгинем, а она останется, ей придется покинуть Зап. Сопротивление сломлено, Краснобар окончательно тут воцарился и рано или поздно найдет ее. Внешность у нее довольно приметная.
Я взял шар с «Проклятьем Сарда» и пожалел, что тут нет разгрузок, как, например, в «Аномальных землях». Рассовал нужное по карманам, при необходимости быстро выхватил. Здесь же – дурацкие сумки, кошелечки, мешки. Пока вытащишь нужный предмет, тебя десять раз прикончат.
– Эх, разгрузку бы, – вздохнул я.
– Поддерживаю. Свою, так сказать, карьеру я начал в «Аномальных землях».
– А потом? – Я улегся на бок рядом с Яриной и подпер голову рукой. – И вообще, как ты дошел до жизни такой?
– Работал программистом в одной корпорации… Тебе действительно интересно?
– Ну да, времени у нас вагон. Расскажи уж. Потешь меня байкой у костра.
Илай очнулся в незнакомом лесу, лишенный памяти, и начал собирать сведения по кусочкам. Выяснилось, что корпорация Гиас, где он работал, экспериментировала с манипуляциями сознанием. Руководил этим некто Кайзер. Похищались люди, помещались в специальную капсулу, а их разум внедрялся в персонажа. Тело Илая тоже было среди рабов, в изолированном бункере, который должен был самоуничтожиться. Рабы не помнили себя и были совершенно покорными. Таким образом Кайзер и помогающий ему взбунтовавшийся ИскИн с личиной Анубиса экспериментировали с сознанием, разрабатывали вирус, который должны были внедрить в разум каждого игрока, заполучив легионы рабов. Ценой огромных усилий и собственной жизни Шаду удалось разрушить систему, освободить рабов и уничтожить Анубиса. Потом Илая завербовали странные личности из Свода Миров, что это за организация, он рассказывать не стал. Он искал преступников типа меня и пропавших людей. Затем появился Мегалон, Илай переселился сюда, хотя по-прежнему подрабатывал наемником.
Не то чтобы я ему безоговорочно верил – чувствовалось, что он сильно недоговаривает, но допускал, что такое могло произойти. Тем более, кажется, про скандал с «Гиасом» я читал в новостях. Пока Илай рассказывал, Хатбор принес нам жареное мясо и холодное пенное пиво, тут же ретировался.
Шад – нет, для меня он все равно Илай – брат по несчастью. Правда, одно время он был моим врагом, но мы так и не пересеклись.
– Мы были по разные стороны баррикад, – улыбнулся я и пригубил пиво. – Ты в каком мире обитал?
– Почти везде.
– В Киммерии?
– Да.
– Не тебе случайно поручили расследовать взятие Закрытого города?
Илай мотнул головой:
– Не, тогда я в Февре читера гонял. Это ты, что ли, сделал? Ну, красавец!
Я самодовольно улыбнулся и продолжил:
– В Ферве тоже наследил. Кровавые самоцветы…
– А вот это дело вел я. Только не очень старался, уж больно мерзкие там обитали создания. Давай выпьем – за везение. Оно нам ой как понадобится!
Кружки соприкоснулись, пиво перелилось через край и попало на руку.
Недосып и усталость взяли свое, и, не заметив того, я задремал в обнимку с Яриной.
Когда проснулся, девушка уже пришла в себя и вполголоса беседовала с Илаем. День сейчас или ночь, разобрать было невозможно: Хатбор заседал в таверне и спросить было не у кого. Приподнявшись, я поинтересовался:
– Ярина, как ты?
– О, соня теперь с нами! Хорошо. – Она продемонстрировала обе руки, пошевелила пальцами и показала снятую железную перчатку, выполнявшую функцию лонгеты. – Только было очень больно.
Сел, протер веки, покосился на сложенные в середине комнаты доспехи:
– Ты выбрала себе оружие? Потому что скоро надо выдвигаться.
– Выбрала. – Девушка подняла с пола золотистую кирасу, надела шлем, похожий на шапку-ушанку, и выхватила ятаганы, чуть больше тех, что были у нее раньше: – Спасибо, толковые вещи купили. Клинки магические, если нанести небольшой порез, кровь будет течь не останавливаясь и противник умрет. А еще вот! – В ее руках оказался лук и колчан. – Давно о таком мечтала, спасибо.
– Ты будешь в отряде лекарем, собери все необходимые приспособления.
– Где они? – Она завертела головой.
– Вон, в мешке у стены.
Ярина села возле мешка и ненадолго выпала из жизни. Интуиция подсказывала, что надо быть готовым сняться в любую минуту, потому следует подготовиться уже сейчас.
Итак, что у меня имеется? Из оружия – Имаджи и Бард. Магические предметы – Проклятье Сарда – специально для Краснобара. Следует убрать его подальше, на самое дно мешка.
Стеклянная смерть – оружие массового поражения. Неизвестно, когда оно пригодится, потому надо держать его под рукой. Пусть пока тут, на полу полежит. Придет Хатбор – затребую у него кошельки, прицеплю их к поясу и рассортирую смертоносные магические штуки.
Так, амулет Сила Времени – песочные часы на шнурке. Цепляем на шею. Не знаю, как это мне поможет, но пусть будет. Вспомнился фильм, где герой попадал в прошлое, чтобы исправить будущее, но каждый раз делал все хуже и хуже.
Еще пригодятся восстановители маны – двадцать флакончиков хватит.
Регенераторы – парочка, и хватит. Теперь куда это все положить, чтоб не перепутать во время боя? Нужен, например, регенератор, а ты достал восстановитель маны.
Так. Волшебная повязка – накладываешь на рану, действует как медицинский клей, останавливая кровотечение.
Язык болотной волчицы. Опять же, непонятно, как он может пригодиться, но я запасливый.
Вроде бы, все…
И тут меня осенило: дудочка! Забыл самое главное, маразматик. Вдруг мы освободим Закриса и он откроет тайну? Дудочка осталась в тайнике. Черт!
– Подождите, я сейчас…
Илай преградил мне дорогу:
– Куда?
– Помнишь, где карта лабиринта лежала? Там у меня остался артефакт.
– Ну так сиди тут, лучше я ее принесу – у меня стеллс.
Почему-то от осознания, что к дудочке прикоснутся чужие руки, меня перекосило. Но здравый смысл победил странный порыв, и я дал добро.
– И еще! – крикнул я. – Попроси у Хатбора приспособления, куда удобно сложить все это.
Шад вернулся через пару минут. Буквально материализовался. В одной руке была дудочка, во второй руке – кожаные ремни непонятного назначения.
– Держи, – протянул он мне дудочку, держа осторожно, как дохлую мышь, за хвост. – Не давалась в руки. Признала в тебе хозяина. – Он показал ожоги на подушечках пальцев. – Теперь смотри и учись.
Илай застегнул по кожаному ремню на запястьях. Остальные отдал мне, и я рассмотрел небольшие отделения для флаконов, как на патронташах – под патроны.
– Гениально, – выдохнул я, нацепил браслеты и, ощущая себя в кандалах, принялся рассортировывать мензурки по отделениям. Горлышки флаконов выглядывали, их можно было извлекать зубами.
Прикрыв браслеты рукавами воровского костюма, положил пропуск в жизнь – Проклятье Сарда – в кошель на пояс, дудочку повесил на шею и ощутил тепло. Появилось странное ощущение, что пустота в душе заполнилась и я стал цельным.
Илай уже давно закончил и ждал нас с Яриной, скрестив руки на груди.
– Желательно бы раздобыть нам защитные амулеты. Но рисковать мы не имеем права. Ярина, у тебя есть силы, чтобы идти с нами?
Она дунула на челку и плотоядно улыбнулась:
– Если не пойду, возненавижу себя. Хочу отомстить за Урбу!
* * *
По лестнице затопали, и в комнату ворвался кобольд Борк, забегал, замахал руками, кинулся к стене, где алтарь, приник к ней. Сначала мы не поняли, что происходит, но когда стена начала двигаться, стало ясно, что там потайной ход и надо поторапливаться.
– Берем все. Уходим! – крикнул ворвавшийся в помещение Хатбор, поставил мешок, где, вероятно, было награбленное золото, бросился к своим доспехам, принялся облачаться. – Асины окружают таверну. Пути назад нет!
Илай витиевато выругался и поспешил за кобольдом, следом рванули мы с Яриной, Хатбор замыкал, позвякивая мешком золота. Когда стена встала на место, мир погрузился в абсолютную тьму, мы замерли, было слышно лишь хриплое дыхание Хатбора и лязг его доспехов.
Кобольд засветился алым, будто объятый пламенем, его огненно-рыжие волосы вздыбились, как наэлектризованные, и мы увидели друг друга. Хатбор полез в мешок со словами:
– Что ж вы без меня делали бы?
Оказывается, у него были с собой факелы и огниво. Илай зажег шаровую молнию – светящийся шар отделился от руки и завис в воздухе.
– Подожди, света хватит, тут довольно просторно. Если пойдем друг за другом, то все всё увидят. Ходу?
Хатбор приложил палец к губам и прошелестел:
– Тихо, замрите!
А сам на цыпочках двинулся к фальшьстене, припал ухом к камням, махнул нам – идите, мол. Мы двинулись в черноту на цыпочках.
Высота потолков тут была метра три – источник света плыл над головой Илая, уподобляя его святому, ведущему паству сквозь тьму.
– Секундочку. – Он остановился, задумавшись. – Карта лабиринтов – вот она, но как ориентироваться в катакомбах?
– Я изучил их, – проговорил Хатбор, он по-прежнему был в обличье тролля. – Пропустите вперед, проведу.
Илай посторонился, шар света теперь висел над троллем, тянущим мешок с деньгами.
– Спрячь ты его, – посоветовал я.
– То до схрона дойти надо, – пробормотал Хатбор. – Скоро уже.
Не прошло и минуты, как я потерял направление движения. Здесь тоже был лабиринт, но изученный, с промаркированными коридорами. Видимо, Хатбор пытался сам проникнуть в Шамбу, но не смог.
На ощупь стены казались идеально ровными, будто их не выдалбливали сантиметр за сантиметром в застывшей лаве, а вырезали подобием гигантской болгарки. Я погладил трещину, напоминающую след от исполинского лезвия. Кто построил это все? Куда делся великий народ?
Так, стоп! Какой народ? Разрабы это придумали, чтобы тайны напустить. Закралась мысль, что Илай не лгал, Мегалон вполне может быть порождением взбунтовавшегося ИскИна, недаром же не нашли сервера…
Мы свернули в узкий коридор, и в нос шибануло помоями. По узкой, в темных разводах, стене бежала вода. Жители Запа приспособили подземный город под канализацию.
Ярина, идущая передо мной, вскрикнула и отпрыгнула назад – еле на ногах устоял, чуть не наступил на поток ринувшихся навстречу крыс. Мерзостные твари стрекотали, обтекали нас серой рекой.
– Ненавижу, – прошептала Ярина, дернула плечами и пошла дальше.
– То неопасно. Тут нет хищников. Никого нет.
Я обо что-то споткнулся и невольно выругался: тусклый свет выхватил труп гнома… Беднягу связали, заткнули ему рот и бросили на съедение крысам: лицо обглодали, проели дырку в животе…
– Мамочки, – прошептала Ярина и ускорилась. Разглядывать мертвеца не было желания.
– Живых – никого, – запоздало уточнил Хатбор, я задрал голову и увидел канализационную решетку, откуда просачивался дневной свет.
Заговорил Илай:
– Хатбор, ты наверняка знаешь, где вход в Шамбу, ведь так?
– А то, – самодовольно буркнул орк. – Одно непонятно: как асины пронюхали, что я с вами заодно?
Я ответил:
– У Краснобара пет – дракотигр. Наверное, по нашим следам пришел.
– Тогда понятно.
И снова воцарилось молчание. Звенела срывающаяся с потолка вода, лязгали доспехи Хатбора, шуршали и попискивали крысы, эхо шагов мячом билось о стены.
– Стойте! – тролль сел на пол и принялся раскачиваться. На перевоплощение в орка у него ушло несколько минут. Доспех, который на тролле смотрелся карикатурно, вырос вместе с ним. Деньги он где-то незаметно припрятал, у него остался небольшой заплечный мешок.
Никогда не любил подземелья – недостаток пространства действовал удушающе. Вот и сейчас – где идем, куда идем? Если Хатбор заплутает, мы сгинем вместе с ним. Минут двадцать топаем, проходы всё уже, потолки – ниже. Ощущение, будто свод давит на плечи.
– Стойте, – проговорил Хатбор. – Пришли. Здесь начинается лабиринт Шамбы.
Глава 14
Столпились в тесном квадратном помещении. На полутораметровой высоте чернел прямоугольный лаз. В камне угадывались отверстия – когда-то здесь стояла решетка. Илай подпрыгнул, оттолкнулся от стены и рыбкой нырнул в лаз, развернулся там и протянул руку Ярине. Я присел, девушка стала мне на спину и исчезла в черноте.
Я последовал за ней. Ползти приходилось по-пластунски, чуть приподняв голову. Шаровая молния Илая осталась висеть над Хатбором, и я выставлял перед собой руку, чтобы не получить в нос башмачком Ярины.
Донесся грохот и ругань. Ярина остановилась, я тоже.
– Осторожно, тут лаз заканчивается, – сдавленно пробормотал Илай. – Высота – метра полтора. Ярина, я тебя сниму.
Девушка поползла дальше, я за ней. Позади сопел Хатбор и тяжело дышал Борк. Легкий стук – спустилась Ярина. Моя рука, ощупывающая пол, провалилась в пустоту. И что дальше? Свалиться, выставив руки, чтоб они приняли удар? А вдруг покалечусь? Чем мне тогда Краснобара убивать?
– Арк?
Ладонь нашла руку Илая.
– Ты цел? – спросил я.
– Что мне сделается? – Усмешка в голосе. – Вот вторая опора.
Приземлиться удалось безболезненно. Спасибо разрабам, Хатбор до сих пор пребывал в орочьем обличье.
Следом за ним влетела шаровая молния Илая, и длинный черный коридор с закругленными сводами озарился светом. Спрыгнул кобольд, добавляя алого к голубоватому свечению. Илай разложил на колене свиток с картой лабиринта, провел по нему пальцем, бормоча неразборчиво, и поднес увеличительное стекло, под которым сосуды ходов ожили, переплелись и потянулись к вершине горы. Все равно не понятно, как мы будем ориентироваться в этих хитросплетениях.
Закончив изучать свиток, Илай дохнул на него, припечатал к коленке и положил на пол. Карта начала съеживаться, словно невидимая рука мяла ее. Кровь набатом заколотилась в висках, ладонь легла на эфес Барда. Это что? Предательство? Но почему он не уничтожил карту раньше? Почему не сдал нас Краснобару?
Карта тем временем съежилась в комок, начала светиться желтым. Мгновение – и на полу сидит мышь. Желтая мышь, похожая на включенную лампочку. Илай указал на нее:
– Проводник. Идем за ней.
Хатбор шумно выдохнул:
– Фууф, а я уж подумал, то ты нас уморить захотел. Идем. Только подожди, свое обличье хочу принять.
Следующие несколько минут, прежде, чем двинуться дальше, мы наблюдали монотонное покачивание Хатбора. Наконец, могучий орк в доспехе объявил, что готов.
Или мне казалось, или коридор закруглялся – гулкое просторное помещение, идущее под уклон. Потом он растроился. Мышь юркнула налево, встала на задние лапы, обернулась. Проход был очень узким, я протискивался, чиркая рукавами по стенам, а вот Хатбор двигался боком, лязгал металл доспеха, трущийся об отполированную породу. Впереди, за Илаем, то и дело мелькала шевелюра Ярины. Лучше всех себя чувствовал кобольд – шагал, размахивая левой рукой, правой он держал булаву. Коридор словно под него делали.
Ход закончился ступеньками, слишком узкими и низкими для человеческих ног – приходилось, переступая через две, идти на цыпочках. Представляю, каково Хатбору с его-то лапищей. От каменной спиралеобразной лестницы в разные стороны отходили коридоры: одни, квадратные, с колеей посередине, были нормального размера, там пролез бы даже Хатбор. Маленькие круглые сгодились бы разве что для Борка, да и ему было бы в них тесно. Охватить картину целиком не получалось: здесь царила тьма.
Пахло пылью и сыростью – характерным запахом скорее пещер, чем подвалов. Не было ни намека, что в лабиринтах кто-то жил, но все равно казалось, что кто-то движется в темноте и прячется, стоит приблизиться.
По-видимому, лестница, по которой мы поднимались, была огромна – эхо шагов вперемешку с лязгом доспехов грохотало в вышине. Я глянул вниз, в черноту, и подумал, что лестница спиралью закручивается вокруг шахты, где вполне мог поместиться лифт.
Техногенка не вязалась с фэнтезийностью мира, и я решил думать не об этом, а о предстоящем поединке с Краснобаром. Как мы найдем его в Шамбе? Там наверняка тоже полно запутанных ходов.
Вдруг проклятье не сработает? Так и поляжем…
Круглые и квадратные штреки повторялись через три каждых этажа, эта часть горы напоминала не жилой, а технический отдел. Вероятно, круглые коридоры не предназначались для людей, то есть живых существ, там проходили, например, трубы. А по квадратному что-то ездило: колея посередине очень уж напоминает паз под монорельс.
Я встал на цыпочки, провел по полу круглого коридора в поисках следов ржавчины и не обнаружил ее. Значит, либо ошибся, либо разрабы задумали так, что с момента, когда исчезли создатели лабиринта, прошли тысячелетия, от металла и следа не осталось.
Детализация мира, достоверность поведения неписей заставляла верить в Мегалон, иногда забывалось, что это игра, настолько все здесь было по-настоящему. И моя смерть, если Краснобара не удастся убить, тоже будет настоящей.
В воздухе витала нервозность. Особенно переживала Ярина. Даже невозмутимому орку было не по себе. Илай выглядел как кот на охоте, а вот кобольд… Кобольд вел себя странно – метался от коридора к коридору, все высматривал, обнюхивал, словно что-то искал.
Мышь, прыгавшая со ступеньки на ступеньку, сначала повернула в квадратный коридор, затем по стене вскарабкалась в круглый – свесился хвост, светящийся желтым.
– Опять, – возмутилась Ярина.
Я шумно сглотнул. Как представил, что придется ползти по узкому, как кишка, лазу в абсолютной черноте, биться головой о потолок, не знать, когда и чем закончится пытка, будто ледяная лапа сжимала сердце.
– Придется тебе, Хатбор, снова становиться троллем, – сказал Илай. – Не пролезешь.
– То истощает. Троллем стать нетрудно, а вот назад обратиться… я ослабну крепко.
– Выпей восстановитель маны, – посоветовал я.
– Менять обличья трудно и больно, иначе каждый смог бы, – пояснил он, сел на пол, скрестив ноги, и принялся раскачиваться.
На наших глазах его морда уменьшилась, вытянулась и превратилась в лицо пусть гоповатого, но человека. Странно, что он в кобольда не превратился, было бы проще ползти по шкуродерам. Я озвучил вопрос и получил логически обоснованный ответ:
– Кобольд маленький, больше маны и сил понадобится, чтоб орком стать. Если человеком буду – все проще, сил больше будет.
Новый Хатбор встал. Нацепил шлем – оскаленную орочью морду – и повернулся к лазу. Мышь ждала нас. Илай, как и в прошлый раз, полз первым. Потом – Ярина и я, Хатбор и кобольд замыкали. На этот раз светящийся шар летел впереди Илая. Позади путь освещал кобольд, напоминающий раскаленный уголь.
Короткий коридор заканчивался овальным помещением наподобие того, где была явочная квартира повстанцев. Когда вылез из коридора, я на корточках съехал в середину выеденного каменного яйца, протаранил кости заплутавшего тут путника. Кто это был, уже не разобрать – одежда истлела, волосы сбились в серо-бурую паклю.
Огляделся. Точно, что-то техногенное. Или мотор здесь стоял, или клапан какой-то. В вогнутых стенах друг над другом имелся ряд отверстий, на противоположной стороне – тоже.
Илай с интересом рассматривал дырки в стене. Наверное, его волновали те же вопросы, и он хотел обсудить их, но нашу беседу не поняли бы остальные, потому приходилось молчать.
Одно я знал с уверенностью: невозможно продумать каждую деталь лабиринта, который на фиг никому не нужен. Или этот маршрут – часть сложнейшего квеста?
Подождав, пока все соберутся, наш «джипиэс-навигатор» устремился к разлому в стене. Разлом точно не имел ничего общего с системой – просто трещина, в которую с трудом можно протиснуться боком. На полу – груда меловой крошки и мелких камешков. Теперь первым полез я. Шаровая молния светила впереди, и виднелось просторное помещение.
Несколько шагов, и я на месте. Мама дорогая! Давным-давно мы с родителями посетили пещерный город. Вот что мне напоминал огромный зал. Только в древних городах, вырубленных в скале, комнаты не были настолько симметричными.
Шаровая молния полетела вдоль идеально гладкой дороги, пролегавшей в углублении, поднялась, освещая часть помещения. Дорога делила поселение на две части. Справа и слева были дома. Точнее, соты. Три яруса, небольшие квадратные дверные проемы, повторяющиеся через каждые пять метров. Что-то типа мексиканских пирамид, только поменьше и внутри скалы.
Илай присвистнул, разглядывая подземный город, указал за спину. Я развернулся и оторопел: в скале над домами-сотами была вырезана женщина-саламандра, какую я видел, когда нашел дудочку. Богиня была разгневана и скалилась, тянула к нам лапы.
– Тут жили такие создания? – поинтересовалась Ярина. – Но куда они делись? От них не осталось и следа.
– Не знаю, – пожал плечами я и почувствовал, что дудочка делается теплой, а в глазах богини полыхает огонь, ее рот открывается шире, лапы тянутся к моей шее. Она хочет забрать свое – вместе с моей душой.
Невольно отшатнувшись, прижал к груди артефакт.
– Что с тобой? – Илай положил руку мне на плечо.
Я помотал головой и сказал:
– Пойдем отсюда скорее, чувствую себя как в склепе.
Мышь побежала направо, мы – за ней. Теплая дудочка сделалась ледяной, от нее по телу разлилась липкая тревога. Словно меня пытались о чем-то предупредить.
– Стойте, – шепнул я. Все замерли.
Пятеро отчаянных безумцев на пятачке света среди темноты. Невольно мы встали спиной к спине. Впереди желтым маячком светилась остановившаяся мышь-проводник.
Или мне чудится, или тишина наполнилась звоном. Так потрескивают провода под напряжением. Так трутся друг о друга крылья пробудившихся ото сна насекомых. Почему-то мне думалось, что сплетшиеся в клубок змеи издают похожий звук.
– Что это? – прошептала Ярина, выхватывая полыхающие алым клинки.
– Значит, так, – распорядился я. – Ярина и Борк, вы не деретесь, а поддерживаете нас, бездарей, магией. Рубится в основном Хатбор.
– Как и в прошлый раз, – сказал Илай, – сейчас посмотрим, что у нас тут.
Шаровая молния принялась подниматься к середине исполинского зала, выхватывая стены с квадратами дверных проемов. Елки, да тут настоящий термитник, построенный разумными существами. Или мне показалось, или за одним из дверных проемов что-то шевельнулось. Ярина прижалась ко мне спиной.
Наконец шаровая молния достигла сводчатого потолка, покрытого каменистыми наростами.
– Что это? – пролепетала Ярина.
Я прищурился и понял, что ошибся: это не наросты, а коконы, и они пульсируют, за полупрозрачной кожей бьются рвущиеся на свободу неведомые существа. Один из клубков дернулся, с хлопком раскрылся наподобие цветка, и оттуда вывалился покрытый слизью комок. Комок разворачивался на лету. Падал он слишком медленно, и я предположил, что он спускается на паутине.
– Их тысячи, – крикнул Илай. – Бежим!
Лопнул второй кокон, и мы рванули за проводником. С треском рвались коконы. Твою дивизию, они нас числом завалят! Прямо перед нами спрыгнул монстр из кокона – слизистый, человекообразный, белесый, с красными жилками. Глаз нет, на месте носа и ушей – отверстия. Тварь разинула круглый беззубый рот, откуда начал вылезать розоватый то ли язык, то ли щуп. Размахнувшись, снес башку – она покатилась по полу и попала в колею посреди дороги. Щуп высунулся полностью и изверг зеленоватую субстанцию.
Ярина перепрыгнула через поверженного монстра и устремилась за мышью к темному провалу в стене. Только вылупившиеся твари двигались медленно, это нас спасало.
– Арк, вверху! – крикнул Хатбор.
Я пригнулся, и над головой просвистел его меч, отсекая ноги спускающемуся по паутине созданию.
Оно заверещало тонко, как летучая мышь, забилось в агонии.
Вот и спасительная расщелина. Хатбор, пятясь, крошил наступающих монстров. Кобольд ему помогал. В темноте трудно было что либо разобрать, из источников света остался только Борк, который начал светиться ярче.
– Уходим, быстро! – крикнул Хатбор, толкнул меня в спину.
Полыхнуло. Дохнуло жаром, запахло паленым мясом. Ни фига себе возможности у нашего коротышки!
В расщелине было тесно, пришлось протискиваться боком, а после ползти.
Путь закончился в широкой каменной трубе. Да, круглые ходы – все-таки трубы, и они у древних не железные, а каменные.
Переводя дыхание, я обернулся, чтобы посмотреть, все ли в порядке у Хатбора и кобольда. Илай пытался отдышаться, упершись в колени, пот с него катился градом. Ярина переминалась с ноги на ногу и косилась на расщелину, откуда появился сначала меч, потом рука, а после и шлем Хатбора. Он вылез, потряс головой.
Лаз засветился багровым, и показался кобольд. Выполз и упал, уткнувшись носом в пыль. Светился он еле-еле, как догорающий уголь.
– Ярина, – скомандовал Илай, караулящий выход, но я раньше сообразил, что малышу нужен восстановитель маны.
Зубами вытащил флакон из браслета, метнулся к кобольду, перевернул его на спину и влил эликсир ему в рот. Борк засветился ярче, я положил ему в рот пару пилюль и дал запить вторым флаконом, но все равно карлик еле шевелился.
Хатбор, вместе с Илаем ожидающий атаку тварей у расщелины, метнулся к товарищу, сел на корточки и покачал головой:
– Чуть не перегорел. Ему отдохнуть надо, иначе он может умереть.
– А нам идти надо, – вздохнул я. – Что там твари? Как скоро за нами побегут?
– Он идти сможет? – осторожно поинтересовалась Ярина, кобольд покосился на нее и закрыл глаза.
Хатбор взял друга на руки:
– Ему надо час поспать, не беспокойтесь, я его понесу. Идем. Ты, Арк, будешь нас прикрывать.
Странно, но вместе с внешностью у Хатбора изменилась и манера речи. Если раньше он говорил на языке мастера Йоды, то теперь – вполне по-человечески.
– Все, резюмировал Илай, – пути назад нет, теперь – только вперед, и обратно мы должны выйти дорогой, которой ходят асины.
Мышь-проводник сообразила, что мы готовы, и побежала вперед. Вспомнилось путешествие Тесея на Крит, точнее, момент, когда Ариадна дала ему клубок ниток. Вот тоже клубок, саморазматывающийся.
– Что Борк сделал с тварями? – спросил Илай на бегу.
Хатбор ответил:
– Магия огня. Заклинание «Факел». Вспыхнули все монстры в пятнадцати метрах. Если бы не он, не отбились бы.
Труба изогнулась, и мы очутились в каверне, освещенной солнцем, на краю горы. Огромное полукруглое углубление имело странные каменные выступы и дыры. Во время дождей сюда затекала вода, местами четкие контуры строения поистерлись, но все равно угадывалось искусственное происхождение этого сооружения. Что же оно мне напоминает? В середине – круглая яма глубиной в полтора метра, возле меня – желоб, опоясывающий круг у края. Опять монорельс? Да это же паз под орудие! Точно! Тут стояла пушка, в это отверстие выходил ствол.
Не удержавшись, я сказал:
– Не поверите, те, кто тут жил, в техническом плане были более развиты, чем вы… То есть мы.
– Ты посмотри туда. – Илай указал ниже и правее, где располагалась исчерченная линиями площадка. – Чем тебе не вертолетная взлетная площадка?
– Верто… что? – удивилась Ярина.
Пришлось объяснять:
– У этих существ были летающие машины… Ну, как драконы, только механические. И стояли они вон там.
– Есть такая легенда, – пробасил Хатбор, сел и положил спящего кобольда на нагретый солнцем камень. – Древние зазнались и вызвали на битву богов. Думали, что уподобились им по мощи. Было у них великое оружие, которое и сейчас хранится в Шамбе. Но боги победили и низвергли древних. До сих пор смельчаки гибнут в лабиринтах, мало кто вернулся назад.
– Оружие или сгнило, или уничтожено, – успокоил его я.
– А кем они были, древние? – поинтересовалась Ярина. – Людьми? Гномами?
– Неведомо. Эльфы говорят – эльфами, гномы – гномами, люди – людьми.
– Саламандрами, – предположил я, разглядывая выбоину в теле скалы, от которой радиально расходились трещины. – Илай, глянь во-о-он туда. Что думаешь?
– Шарахнули снарядом. Теперь ясно, откуда трещины между коридорами… – он ненадолго задумался и предложил: – Предлагаю тут отдышаться, силы восстановить, а то, пока Хатбор дотащит кобольда до самого верха, боец из него будет никакой.
– Разумная мысль, – согласился я, подошел к краю, прищурился на яркое дневное солнце. Удивительно, я ощущаю его тепло, словно оно настоящее!
Мы были где-то в середине горы, значит, половина пути пройдена. Внизу расстилался Зап – красный ковер черепичных крыш в человеческих кварталах, закопченные трубы, на лето накрытые ведрами. Горел алым кристалл над Шатром Чудес, торчала голова каменного Запа, устремившего взгляд на нас. Чуть дальше высились пики эльфийского квартала, многоярусные консы старого города, построенного на лаве, левее громоздились темные просмоленные крыши хижин, где обитали бедняки.
Смотри, Влад, точнее, Бур. Или Арк Магрив? Какая разница! Завтра для тебя может не наступить. Подошла Ярина, я обнял ее.
– Голубки, перекусить не желаете?
Хатбор снял шлем, достал из заплечного мешка лепешку, разломил ее на четыре части. Поставил на пол пузатый кувшин, вынул пробку и отхлебнул – капли молока перелились через край и скатились по кирасе, кадык задергался. Напившись, Хатбор протянул Ярине лепешку и кувшин:
– Подкрепитесь, силы нам понадобятся.
Девушка помотала головой и передала еду мне.
– Какой ты запасливый, – оценил Илай.
Молоко сильно отличалось от магазинного, к которому я привык. Это было жирным, сладковатым и имело странный запах. Передав кувшин Илаю, я задумался о том, как можно смоделировать вкус молока. Или, вот, лепешки – душистой, присыпанной тмином. Мое дело – нарушать правила, а не писать коды. Если наша операция увенчается успехом, спрошу у Илая, как это делается.
Ярина прижалась ко мне, обняла и прошептала в самое ухо:
– Есть легенда, что душа человека живет, пока его помнит кто-то на этом свете. Если со мной что-то случится, пообещай, что будешь помнить. Все, кто меня знал и любил, умерли, ты один остался.
– У нас все получится, – проговорил я без уверенности, хотел пообещать, что мы заживем долго и счастливо, но прикусил язык: ни к чему балаболить, я – существо непостоянное, и неизвестно, что мне взбредет в голову завтра. Ни к чему я тебе, девочка. Со мной рядом опасно, погрустишь месяцок – и найдешь перспективного парня, построишь с ним цифровое счастье.
При мысли о том, что кто-то будет прикасаться к ней, обуяла злость. Хм, странно. Впервые в жизни боюсь потерять женщину. Я прижал ее сильнее, словно это могло предотвратить неизбежное. Так, что за упадническое настроение? Все будет хорошо.
Бездельничали мы часа полтора, я аж устал отдыхать. Кобольд храпел, как французский бульдог. Хатбор, все еще в человеческом обличье, дремал, привалившись к стене. Ярина не отходила от меня ни на шаг.
Наконец Борк затих, всхлипнул и открыл глаза. Наступил конец передышке. Желтая мышь-проводник, дремлющая на бедре Хатбора, спрыгнула на землю и забегала кругами. Оркочеловек всхрапнул, шевельнулся и уставился на кобольда:
– Как ты? Силы есть?
Карлик встал, потянулся, выпил, очевидно, восстановитель здоровья и потопал обратно в гору, освещая себе путь алым.
Казалось, мы движемся зигзагами: коридор – лаз – коридор – трещина в стене – лестница. Тысячи ходов переплетались и проникали друг в друга, а потом расходились. Пару раз попались овальные комнаты с углублениями в стенах, непонятно для чего предназначенные. Одно радовало: в исполинском термитнике работала вентиляция, иначе мы давно задохнулись бы.
Если бы не проводник, никакая карта не помогла бы сориентироваться в бесчисленных коридорах. Шкуродеры уже не угнетали, а воспринимались как должное. Проводник удивительным образом все просчитывал: сопоставлял наши габариты и ширину коридоров, ни разу еще не ошибся.
Вообще странно было полагаться на других, а особенно – на ожившую карту. Мне привычней добиваться всего своими силами, в команде я работать не привык. Но сейчас выбирать не приходится. Да и спутники мне нравились: и иронично-безбашенный Илай, и переменчивый Хатбор, и немой карлик, не говоря уже о Ярине. Наверное, только на краю гибели с полной силой ощущаешь очарование дружбы и… ну, не любви, но симпатии к женщине.
Нить рассуждений прервалась, когда мы очутились в огромном зале. Шаровая молния поднялась выше, освещая помещение. В скале были вырезаны огромные ангары. Бесчисленное множество… гаражей? Похоже, что да. Но само место мне не нравилось. Где были жилища-соты, на нас напали монстры. Этот зал больше, значит, и твари тут крупнее, потому я поспешил за проводником, морально готовясь к предстоящей битве.
Но никто на нас не напал, и финальная часть нашего забега обошлась без приключений. Видимо, судьба приберегла их напоследок.
Мышь остановилась перед кирпичной стеной и повернулась к нам. Мгновение – и она превратилась в свиток.
– Пришли, – резюмировал Илай.
– И что дальше? Здесь тупик, – запаниковал Хатбор и зачем-то выхватил меч.
Приплыли. Значит, я умру не сегодня, а через несколько дней, и их нужно провести с пользой, не вылезая из постели с прекрасной девушкой. Осталась мелочь – живыми выбраться отсюда и в Запе не попасться асинам.
Вспомнилась стена в подвале Хатбора. Может, и здесь такая же: надо нажать на один из кирпичей, и она отодвинется в сторону? Не озвучивая предположение, я бросился ощупывать стену. Нужно проверить каждый камень, за многие годы рычаг могло заклинить. Илай сообразил, что я делаю, и бросился мне помогать.
Камень – надавить – без толку. Камень – надавить – без толку… Рычаг оказался во втором ряду снизу – подался и провалился вглубь кладки. С устрашающим скрипом каменная плита отъехала в сторону. Коридор наполнился странными, проникшими из потайного помещения, звуками: металлическим позвякиванием, стонами, треском электрических разрядов.
Признаться, я окончательно перестал что-либо понимать.
– Что там? – шепотом спросила Ярина.
– Не знаю. Илай, посмотришь?
– А больше всех удивился человек-невидимка, – грустно процитировал Илай бородатый анекдот с нашей родины. – Посмотрю, конечно. Буду твоими глазами. Знаешь, мой знакомый журналист говорил моему знакомому оператору: ты – мои глаза, ты и решай… Ленивый парень был. И есть, надеюсь.
Уже не скрываясь, он вытащил из внутреннего кармана планшет и включил его.
– Ой, а что это?! – заинтересовалась Ярина.
– Магическая игрушка, – объяснил Илай.
Сосредоточившись, я увидел себя его глазами.
– Вперед, оператор.
Илай растворился в воздухе.
Глава 15
Теперь я видел то же, что и он, при этом испытывая собственные эмоции. Честно говоря, я был шокирован и обескуражен, если выражаться литературным языком, как та учительница русского, прыгнувшая с парашютом.
Огромный, наверное во всю ширину и длину Шамбы, зал был обставлен в совершенно нехарактерной для этого мира манере.
Зал был настолько большим, что пределов его не было видно, они терялись в полумраке. Ни дальних стен, ни потолка… Освещали его не факелы, а электрические фонари, расставленные ровными, как на проспекте, рядами. Ближе всего к Илаю было лабораторное оборудование: покрытые керамикой столы для химических реакций, заставленные разнокалиберными колбами, спиртовыми горелками, банками с реактивами, застекленные шкафы. Высокий гнолл в белом халате, заляпанном разноцветными пятнами, что-то задумчиво помешивал стеклянной палочкой в плошке. Существо с гиеньей мордой дисгармонировало с окружающим.
Илай двинулся дальше.
Столы, столы, столы.
Керамические и железные – последние оборудованы креплениями и кровостоками, как в ветеринарной клинике. Наборы хирургических инструментов, стойкий запах крови. Безжалостный электрический свет – оказывается, я успел отвыкнуть от него.
Гноллы повсюду. Гноллы в белых халатах, гноллы в хирургических светло-зеленых костюмах, открывающих поросшие жесткой шерстью руки. Гнолл-уборщик со шваброй. Неужели Мозговик – тоже Гнолл?
Я почувствовал, насколько не по себе Илаю, насколько он хочет сбежать, забыть об этом кошмаре. И как он заставляет себя идти дальше, невидимкой пробираться между столами, предназначенными, без сомнения, для опытов над пленниками. Илай двигался дальше, и столы сменились клетками.
Лучше бы этого не видеть. Будь моя воля, я отвернулся бы, но Илай смотрел прямо на клетки. Виварий – вот что это было. В клетках, столь тесных, что обитатели их не могли стоять, только лежать, свернувшись калачиком, или сидеть, помещались вовсе не несчастные собаки-крысы-кролики или обезьяны.
Вот – гномка. Голая, худая, ребра и позвоночник просвечивают сквозь кожу. На спине – шрамы от продольных разрезов, глубоких, небрежно зашитых. Голова обрита наголо. Застыла в позе эмбриона, только по легкой дрожи понятно: она живая и мерзнет.
В соседней клетке – тролль.
Голова его обмотана желтыми, пропитанными мазью бинтами. Восковые веки закрыты, но видно, как мечутся под ними глазные яблоки.
Девочка. Человеческая девочка лет тринадцати, худенькая, светловолосая – еще недавно спутанная копна была аккуратными косами. Она в сознании. На коленях стоит перед решеткой, вцепившись в нее, и раскачивается из стороны в сторону. Из уголка рта тянется ниточка слюны. Голубые глаза бессмысленны. Одета в подобие сарафана из грубой мешковины.
Гнолл подошел к клетке с девочкой, отцепил пальцы, отпер решетку. Девочка осталась сидеть на коленях. Рывок – мохнатая лапа ухватила за волосы, девочка на четвереньках выползла наружу, не издав ни звука. Покорная, как щенок, которого волочат за ошейник. Гнолл заставил ее подняться, и девочка поковыляла за ним куда-то вглубь помещения.
Илай последовал за ними.
Гнолл привел пленницу не к столу – к креслу, напоминающему то ли парикмахерское, с таким колпаком фена, то ли электрический стул. Девочка уселась, гнолл пристегнул ее руки и ноги, опустил шлем на голову. Раздалось легкое гудение, пальцы подопытной сжались.
Илай отвернулся.
За этим не могли стоять силы Мегалона, точнее, игровые силы. Это не могло быть «находкой» разрабов, потому что ломало все каноны мира. Но кто же стоит за всем этим? Ответ нашелся в сознании Илая. Да, он рассказывал правду: в свое время он погиб, сражаясь с Кайзером и взбунтовавшимся ИскИном Анубисом… Перед взором пронеслись картинки из его памяти: блестящие, совершенно безумные глаза Кайзера, бессловесные рабы в оранжевых комбинезонах, огромная тварь с мордой шакала, похожая на гнолла, – Анубис. Искусственный интеллект, впитавший в себя все пороки человечества.
Мегалон создан Анубисом? Илай не знал ответа. Мало того, он не был уверен, что Анубис здесь, хотя надеялся на это. Теперь ясно, зачем он с нами пошел: найти старого врага и прикончить.
Ошарашенный, я с трудом заставил себя сосредоточиться.
Илай двинулся дальше. Клетки остались позади, и открылся вид на середину огромного зала.
Никогда, даже в самых фантастических мирах, не было у меня настолько отчетливого ощущения нереальности происходящего.
Центр зала занимала параболическая антенна, не сплошная, а такая, сетчатая.
Это они здесь что, сигналы со спутников принимают? Или отправляют?
Илаю уже встречалась такая антенна. Излучатель, с помощью которого… Не разобрать. В общем, вещь опасная. От антенны тянулось два довольно толстых кабеля. Илай проследил направление и увидел пульт, похожий на пульт монтажера. Разведчик тут же утратил интерес к остальному и поспешил туда. За пультом никого не было. Мигали лампочки. Зеленым светились шкалы на экранах. Илай достал планшет, вытащил из кармана кабель со стандартным USB-разъемом и полез под стол. В его движениях чувствовалась грация бывалого сисадмина.
– Извини. – Ярина тронула меня за плечо.
Я настолько увлекся «кино», что забыл про окружающих и не видел ничего вокруг собственного тела.
– Что он там делает, Арк? Что там?
– Там… Тюрьма. Виварий. Опыты там над людьми ставят… Черт. Как бы тебе это? Пыточная камера, короче.
– Я поняла, – надулась было девушка, но любопытство победило. – А что делает Илай?
– Понятия не имею. Колдует.
Илай меж тем, скрестив ноги, уселся возле стандартного системника, подключил к нему свой девайс и занялся синхронизацией. Вот что значит упорство и подготовка! Человек в фэнтезийном мире ходит с планшетом, и, надо же, он пригождается! Я проникся уважением. Илай работал, ничего не происходило. Немного ослабив внимание, я вернулся к своим.
Оказывается, они расположились на перекус. Из запасов Хатбора (принявшего орочье обличье) был извлечен холодный окорок, хлеб, сыр, фляга с разбавленным вином. Кобольд и Ярина уплетали за обе щеки.
– А меня позвать?!
– Извини, – откликнулся Хатбор, – ты занят был. Мы не могли больше ждать. Решили оставить тебе и Илаю.
– Ну спасибо, благодетели!
Я получил порцию и принялся жевать, подсматривая за Илаем краешком сознания. Он ковырялся с операционной системой, кажется, пытался обойти защиту. Ничего я в этом не понимаю. Неужели в Мегалоне на компах стоит стандартная операционка? И можно ли программировать изнутри программы?
Впрочем, Шаду-Илаю виднее.
Кажется, он был вполне доволен работой.
Система задала непонятный вопрос кракозябрами и появилась большая кнопка «ОК». Не задумываясь, Илай ткнул в нее пальцем.
По ушам ударило – не звуком, а волной другого, почти невоспринимаемого диапазона. Я еле удержал контакт с Илаем – утратив невидимость, он выронил планшет и вскочил, ударившись головой о стол, на четвереньках выбрался в середину комнаты.
Кажется, в лаборатории ничего не происходило, только антенна налилась тусклым красным светом. Илай застыл посреди зала, я почувствовал его растерянность: не получалось уйти в стеллс. Надо выручать друга…
Очень надо выручать. Я не знаю, откуда взялась эта толпа людей, эльфов, троллей, гномов с абсолютно пустыми лицами. Они выходили из проходов между столами и клетками и устремлялись к антенне. Илай смотрел на них и не знал, что делать.
Пока что он не привлекал внимания.
– Перекус окончен, – сказал я, – собираемся. Сдается, сейчас будет драка.
Хатбор вскинулся, и глаза его засияли радостью.
* * *
Один за другим мы протиснулись в зал. Если я уже знал, что увижу, то мои спутники были ошарашены. Ярина ойкнула, выругался орк. Кобольд уже восстановил магические способности и постепенно наливался красным светом. Он скастовал привычные заклятия, мы стали сильнее и здоровее.
Мы покинули убежище. Зомби. Эльфы, люди, гномы, тролли – все они были натуральными зомбаками с пустыми взглядами. Или даже не зомбями, куклами они были, марионетками. Но кто же дергает за веревочки?
Мне, выросшему в техногенном мире, воспитанному на фантастике, совершенно очевидно было: во всем «виновата» антенна. Что-то Шад-Илай напутал с настройками, врубил излучатель. Ну а дальше всё понятно, Стругацкие давно входят в школьную программу: излучатель запрограммировал подопытных. Скорее всего, для этого они и предназначались.
Стройными рядами устремились зомби к источнику излучения.
Гноллы метались между ними, высунув языки, порыкивая, утратив всякое сходство с разумными существами. На нас попросту не обращали внимания: мало ли кто тут ходит.
Мы вышли на середину зала (даже Хатбор притих и не так гремел доспехами) и увидели Илая. Весь в черном, он стоял, бессильно уронив руки. По-моему, друг не знал, что делать. Я его понимал: орды зомби, компы, излучатель, неудачная попытка перепрограммировать, растерянность…
Снова ударило по ушам.
Илай вздрогнул.
Рядом с ним открывался портал.
Я глазам своим не поверил: клубящийся всеми оттенками голубого, овальный, классический такой портал, дырка в пространстве. И все бы было ничего, но из него высунулась шакалья морда гигантского Анубиса. Столкновение с этим последователем египетских богов вроде бы было предрешено, но я остолбенел. А вот Илай только усмехнулся.
Кукловод явился.
Я сосредоточился на Илае, раздвоив зрение.
Зомби, послушные зову, устремились к своему повелителю.
– Хатбор! – крикнул я. – Умрем с честью, дружище!
Ярина натянула тетиву…
– Умрем, – флегматично заметил орк. – За нами явились. То хорошо.
Будто холодом повеяло, и сжалась ледяная сетка у меня под черепом. Я медленно, как в кошмарном сне, обернулся. Краснобар стоял метрах в двадцати от нас. Его огромная сабля описывала сложную траекторию, постоянно двигалась, вычерчивая в воздухе различные фигуры.
Рядом с хозяином, напружинившись, стоял дракотигр, скалил мохнатую морду. Перепончатые крылья расправлены, хвост с оттопыренным гребнем бьет из стороны в сторону.
Мне показалось, что мы с Краснобаром остались наедине.
– Ну? – усмехнулся он. – Come and get some! Cock sucker! [1]
Так вот ты какой, звериный оскал капитализма! Ну что же, я приду и возьму. И посмотрим, кто из нас что сосет.
Я изобразил самую страшную рожу, на которую только был способен, реквизировал познания в английском и достойно ответил:
– Fuck you, son of a bitch! [2]
Да будь он хоть негром преклонных годов… В общем, мне стало все равно, кого я собираюсь убить. Прямо здесь и сейчас. Хоть отца семейства, примерного гражданина далеких Штатов, хоть члена сицилийской мафии: этот хмырь сломал пальцы моей девушке.
– То не по-нашему, – заметил Хатбор. – Сдохни, падаль!
Кобольд просто налился красным, а Ярина выпустила стрелу, сгинувшую в сиреневой вспышке.
– Все – назад! – рявкнул я. – Это моя битва!
– Know your place, chiken. Get lost [3] , – посоветовал мой враг.
Будем надеяться, на английский он перешел не от хорошей жизни. Вообще система Мегалона поддерживала все языки, переводя на какой-то всеобщий. Например, русские ругательства звучали привычно, а вот повседневная речь – не очень. Но с английским я никогда особо не дружил, и поэтому возразил пафосно, в меру познаний:
– You shall not pass! [4] – и добавил на родном уже: – Придурок лагерный. Сдохни, сволочь!
На этом мультикультурный диалог можно было считать завершенным. Краснобар захохотал, запрокинув голову. Конечно, он был уверен в своей неуязвимости. Обычным оружием я никогда не одолел бы его. О Проклятье Сарда он не знал, не думаю, что кто-нибудь, кроме Кима, знал о нем.
По-прежнему хохоча, Краснобар шагнул вперед.
И меня вдруг обуяло сомнение. Мы оба – люди, граждане планеты Земля. Мы оба не играем здесь, мы знаем, что смерть может быть настоящей и окончательной. Сколь бы велики ни были разногласия в политике наших стран, между мной и Краснобаром больше общего, чем между мной и Яриной. По крайней мере, мы вышли из идентичных родовых путей, мы были вскормлены грудным молоком и мы одинаково росли, пускали слюни, агукали, любили маму… Мы оба были людьми, настоящими, из плоти и крови.
– Краснобар, – я поднял Имаджи и Барда, – подожди. Я хочу… I want to speak with you. My name is Vlad, I am just a Russian guy. Russia, Earth, Milky Way, do you know? [5] Мы же не враги с тобой, нам нечего делить. Давай поговорим, объяснимся. Ты из Америки? Are you from USA?
Что-то же заставило его взять это псевдославянское имя? Что-то движет им. Если Краснобар поймет, что рискует карьерным ростом, долларовой премией, женой и детишками – может быть, он послушает меня и прекратит игру.
Он остановил смертоносную пляску меча. Стоял и смотрел, окутанный непроницаемым коконом. Ничего не страшно было Краснобару.
– Мы не враги! – выкрикнул я.
Ледяная сетка сжалась под черепом.
Да уж, тут не до личных симпатий или антипатий – странная судьба, навязанная мне Мегалоном, ведет меня дальше. Но все-таки я надеялся на мирное разрешение конфликта. Сам не знаю толком, на какое именно: что Краснобар осознает вину, отдаст вайранскую царевну и суициднет? Что он признает за собой порочащие честь поступки и совершит харакири? Что все это закончится, я проснусь в родной Москве и отправлюсь на поиски Ярины – такой славной, но уже настоящей…
– Ты пришел в мой мир. – Мне послышался акцент в речи Краснобара. – Ты явился в мой город. Ты хотел убить меня. Ты устроил беспорядки в тюрьме. Ты погубил моих людей. Мы – враги.
– Слушай, ты же обычный американец, simply American, low-abiding citizen [6] . Мы не можем убивать друг друга просто так. Это – игра! Мне нужно только освободить царевну! Вайранскую телку, ты ее похитил. Нужно, иначе я умру. Реально. По-настоящему. Помоги мне, мы же люди.
– Russian scam! [7] Это – не игра! Ты не знаешь, во что ввязался. Ты прешь наобум. Ты рушишь мои планы. А теперь ты умрешь.
Ха!
Меня воспитали в ненависти и недоверии к американцам. Я мог долго, очень долго пытаться уболтать его, но, если не получалось, убил бы шпиона без зазрения совести даже в реале.
А уж в игре…
Шар с «Проклятьем Сарда» удобно лег в ладонь.
Я не учел двух вещей: девичей страсти к мелодраматизму и самоотверженной любви Ярины.
Заметив, что диалог приостановился, а я не спешу атаковать, отчаявшись достать Краснобара стрелами, она решила, что сейчас меня убьют. Собственно, для того были все основания: обозвав меня швалью, Краснобар крутанул свою саблю и двинулся в неспешную, но, несомненно, эффективную атаку.
Ярина оттолкнула меня (откуда только силы взялись?) и кинулась к Краснобару.
На ее приближение не сработала магическая сфера: девушка была практически без оружия, ни из чего не целилась и ничем не резала. Она просто, сделав классическую «разножку», вплотную подскочила к великану, зашагнула так, чтобы оказаться сбоку, ухватила за плечо и затылок и натянула на поднятое колено. Удар пришелся аккурат в солнечное сплетение Краснобара, защищенное доспехом.
Взрыкнул дракотигр. Ощерился.
Черт!!!
Я одновременно пытался следить за Яриной, за Илаем, соображать, что делать, и тут еще эта тварь. Честно говоря, не представляю, какой ассоциативный ряд заставил меня вспомнить об отравленном языке болотной волчицы. Наверное, мохнатая морда пета Краснобара… В общем, я вытащил осклизлый язык и швырнул пету.
Сработали инстинкты: клыки щелкнули, дракотигр захватил добычу.
Тут же затряс башкой, осев на задние лапы, чихнул, взвыл. По телу его прошла судорога, пет упал, забился в конвульсиях.
Ярина тем временем перехватила руку соперника, прижала ее к груди так, что локоть приходился вверх, и повернулась, закручивая Краснобара, заставляя его потерять равновесие…
Это было красиво.
Хрупкая девушка почти справилась с великаном, почти уложила его на пол, еще немного – и он попросил бы пощады…
Ярина снова попыталась достать Краснобара коленом. Видимо, ослабила хватку или сделала неправильное движение – нельзя тянуть на себя, нужно идти за соперником, – и великан освободился.
Сабля взметнулась вверх и опустилась на тонкую девичью шею.
Фонтан крови ударил в невидимый потолок.
И только потом, через бесконечность секунд, разжались пальцы Ярины на руке Краснобара.
Я успел еще увидеть его самодовольную улыбку – и мир остановился, прекратил свое движение.
Вселенная – то, чем мы живем. Нет для человеческого мозга абстрактной бесконечности. Нет абсолютно плохих и абсолютно хороших. Нет злых и добрых. Пока нет с чем сравнивать, не существует бесконечности, нет быстрого и медленного… А сравниваем мы с тем, что нам дорого.
И, только утратив человека, понимаем насколько.
Насколько зависели. Мы сами, наша система координат. Насколько любили. Насколько себя понимали – через него.
Ярины не стало.
Быстро, глупо, кроваво.
Тело Ярины упало. А рядом с ним упала ее голова. Широко открытые глаза, удивленный рот, поднятые брови. Немного чересчур круглые щеки, слишком наивное лицо – да, не стандарт красоты, но родное, любимое.
Я смотрел в усмешку Краснобара, как смотрят в зеркало. Не кривое – всего лишь правдивое.
– NPC, – сообщил Краснобар. – Ее не было. Ты играл с ней, Slava? Ты испортил мою любимую игрушку, я – твою. Теперь тебя.
Пальцы сами нащупали кулон в виде песочных часов. Единственный шанс спасти Ярину – отмотать время назад, использовать амулет Вианы.
– Поиграем мы с тобой, – сообщил я. – С твоим трупом, свинья.
Я бросил в него песочные часы.
* * *
Перенос во времени не подобен возвращению домой. Нет в нем ничего от усталой поступи странника, завидевшего родные окна, от улыбки сына, услышавшего запах маминых пирогов, от удовлетворения после пройденного пути.
Отчаяние солдата, вернувшегося на родину и обнаружившего развалины, ближе путешественнику.
Вязкая и мутная тьма, порыв ледяного ветра, головокружение – я пошатнулся, едва устояв на ногах.
– Ну? – усмехнулся Краснобар. – Come and get some! Cock sucker! [8]
Самое паршивое было то, что я усомнился в успехе мероприятия. А что, если будущее предрешено, если мне не вернуть Ярину, если сейчас все повторится, я завязну во времени?..
Вместо того чтобы разговаривать, взывать к разуму и совести этого существа, я метнул в него Проклятье Сарда. По задумке, оно должно было пробить магическую защиту, а лучше – уничтожить Краснобара.
Полыхнуло, великан оказался внутри сферы темного пламени. Он забился, размахивая мечом. Я обернулся к Ярине:
– Не подходи! Поняла? Не смей к нему подходить!
Она испуганно и удивленно кивнула – видимо, светлая мысль кидаться на врага с голыми руками пока что не пришла в ее голову.
Дракотигр, естественно живой в этот отрезок времени, бросился на меня и получил отравленный язык. По крайней мере, судьба пета осталась прежней – через мгновение он рухнул на пол.
Темное пламя потухло. Краснобар, живой и неопаленный, стоял напротив меня, поигрывая саблей.
Вроде бы теперь его можно убить – магический заслон, охранявший великана, разрушен. Но он все равно оставался грозным противником.
– Это должен сделать я. Сам, – напомнил я друзьям на всякий случай.
А то убьет Краснобара Хатбор – и все, сдохну от ледяной сетки под черепом.
Имаджи и Бард жаждали крови не меньше, чем я. Отключившись от Илая, полностью сосредоточился на противнике. Сзади рыкнул Хатбор, и, к удивлению своему, я услышал голос Вианы, произносящей заклятия. Кажется, она говорила, что почувствует действие отматывающего время амулета и придет на помощь… Видимо, ведьма пробила портал, или же я притянул ее этой магией.
Мы с Краснобаром двигались по кругу. Сместившись, я рассмотрел, что творится в зале: Виана, Ярина, Хатбор и даже Борк бились с пустоглазыми обитателями лаборатории. Вспышки молний, заклятья, удары мечей. Зомби наступали неорганизованно, но их было много. Увы, помочь я ничем не мог.
Вслед за пустоглазами подтянулись гноллы…
Краснобар сделал выпад и рубанул сверху вниз. Он был быстрым, очень быстрым, но инерция огромного меча давала преимущество мне. Я скрутился, уходя от удара, и, пока Краснобар заново поднимал меч, шагнул почти вплотную к врагу. Он понял, что я собираюсь делать, глаза его расширились, но отреагировать не успел – Бард клюнул Краснобара в шею, немного вернулся – и вонзился снова.
Кровь била струей – артериальное кровотечение.
Великан разжал руки, уронил саблю и попытался зажать рану. Тщетно – не зажмешь ты ее. Я отвернулся и бросился к друзьям – им приходилось туго…
И в спину ударило заклятье.
Умирая, Краснобар решил прихватить меня с собой. Как в замедленной съемке, едва продираясь сквозь ставшее вязким пространство, ко мне бежали Виана и Ярина.
Захотелось крикнуть: «Нет. Стой. Не приближайся к нему!» Хотя бы зажмуриться захотелось, но ничего не выходило – пространство становилось все тверже, сковывая меня, подобно тому, как янтарь сковывает насекомое…
Виана что-то заметила. Нахмурившись, эльфа оттолкнула Ярину так, что девушка кубарем покатилась по полу. Ведьма протянула руки: манящим, страстным жестом, будто открывая объятья… Я снова мог дышать, шевелиться, а Виана стояла без движения, и вокруг нее сгущалась медовая сфера. Магиня забрала мою смерть.
Я не мог второй раз отмотать назад время, я ничего не мог сделать. Виана улыбнулась – и застыла с улыбкой на лице.
И одновременно сжалась ледяная сетка у меня под черепушкой: я убил Краснобара, но не освободил принцессу Миа Чиа…
Зомби и гноллы наступали. Хатбор держался из последних сил – лишившись мощной магической поддержки Вианы, мой маленький отряд начал сдавать позиции.
С холодной яростью я понял, что хочу убивать. Убить их всех.
– Хатбор! Ярина! Борк! К излучателю!
А сам достал самый страшный из оставшихся артефактов —
Стеклянная смерть
Магическое оружие.
Класс: уникальное.
Воздействие:
Тело раненого становится хрустальным. Воздействие необратимое. Радиус воздействия – 5 метров.
Главное – не попасть под удар. Когда Виана рассказывала мне про это оружие, она упомянула, что темные маги любят украшать дома стеклянными скульптурами. Теперь Виана – сама скульптура. Нет, она не успела стать мне другом или возлюбленной, но она помогла и пожертвовала собой, чтобы спасти меня.
Я вытащил первую иглу, размахнулся и швырнул за спины врагов.
На взрыв не похоже – скорее похоже на внезапный визит Снежной королевы: будто изморозью схватился воздух. Несколько противников застыли в причудливых позах. Тела действительно были будто стеклянными.
Я вынул вторую иглу. Оглянулся. Хатбор пробивался к Излучателю, а с другой стороны Илай схватился с Анубисом.
Ох, поляжем мы здесь. Все поляжем…
Анубис огласил зал шакальим воем и вытащил из-за спины пламенеющий фламберг – здоровенную такую дуру с волнистым клинком в полтора человеческих роста, да еще и объятую языками пламени. Для нормального человека – громадный меч, оружие всадника против пехотинца.
Для шакальеголовой твари – быстрый и маневренный ковыряльник, да еще и с дополнительным дамаджем в виде огня.
Держись, Илай. Ничем не могу тебе помочь пока что.
Третья игла – и новая порция изысканных скульптур.
Я быстро глянул в сторону Илая – и застыл, открыв рот.
В руке у него был флэшбэнг, он же – светошумовая граната. Лучший друг ниндзя.
Илай выдернул чеку, услышал шипение запала, досчитал до трех – и швырнул девайс в Анубиса. Главное было – зажмуриться и открыть рот, дабы уровнять давление воздуха в носоглотке и снаружи черепной коробки.
– Russian scam! [7] Это – не игра! Ты не знаешь, во что ввязался. Ты прешь наобум. Ты рушишь мои планы. А теперь ты умрешь.
Ха!
Меня воспитали в ненависти и недоверии к американцам. Я мог долго, очень долго пытаться уболтать его, но, если не получалось, убил бы шпиона без зазрения совести даже в реале.
А уж в игре…
Шар с «Проклятьем Сарда» удобно лег в ладонь.
Я не учел двух вещей: девичей страсти к мелодраматизму и самоотверженной любви Ярины.
Заметив, что диалог приостановился, а я не спешу атаковать, отчаявшись достать Краснобара стрелами, она решила, что сейчас меня убьют. Собственно, для того были все основания: обозвав меня швалью, Краснобар крутанул свою саблю и двинулся в неспешную, но, несомненно, эффективную атаку.
Ярина оттолкнула меня (откуда только силы взялись?) и кинулась к Краснобару.
На ее приближение не сработала магическая сфера: девушка была практически без оружия, ни из чего не целилась и ничем не резала. Она просто, сделав классическую «разножку», вплотную подскочила к великану, зашагнула так, чтобы оказаться сбоку, ухватила за плечо и затылок и натянула на поднятое колено. Удар пришелся аккурат в солнечное сплетение Краснобара, защищенное доспехом.
Взрыкнул дракотигр. Ощерился.
Черт!!!
Я одновременно пытался следить за Яриной, за Илаем, соображать, что делать, и тут еще эта тварь. Честно говоря, не представляю, какой ассоциативный ряд заставил меня вспомнить об отравленном языке болотной волчицы. Наверное, мохнатая морда пета Краснобара… В общем, я вытащил осклизлый язык и швырнул пету.
Сработали инстинкты: клыки щелкнули, дракотигр захватил добычу.
Тут же затряс башкой, осев на задние лапы, чихнул, взвыл. По телу его прошла судорога, пет упал, забился в конвульсиях.
Ярина тем временем перехватила руку соперника, прижала ее к груди так, что локоть приходился вверх, и повернулась, закручивая Краснобара, заставляя его потерять равновесие…
Это было красиво.
Хрупкая девушка почти справилась с великаном, почти уложила его на пол, еще немного – и он попросил бы пощады…
Ярина снова попыталась достать Краснобара коленом. Видимо, ослабила хватку или сделала неправильное движение – нельзя тянуть на себя, нужно идти за соперником, – и великан освободился.
Сабля взметнулась вверх и опустилась на тонкую девичью шею.
Фонтан крови ударил в невидимый потолок.
И только потом, через бесконечность секунд, разжались пальцы Ярины на руке Краснобара.
Я успел еще увидеть его самодовольную улыбку – и мир остановился, прекратил свое движение.
Вселенная – то, чем мы живем. Нет для человеческого мозга абстрактной бесконечности. Нет абсолютно плохих и абсолютно хороших. Нет злых и добрых. Пока нет с чем сравнивать, не существует бесконечности, нет быстрого и медленного… А сравниваем мы с тем, что нам дорого.
И, только утратив человека, понимаем насколько.
Насколько зависели. Мы сами, наша система координат. Насколько любили. Насколько себя понимали – через него.
Ярины не стало.
Быстро, глупо, кроваво.
Тело Ярины упало. А рядом с ним упала ее голова. Широко открытые глаза, удивленный рот, поднятые брови. Немного чересчур круглые щеки, слишком наивное лицо – да, не стандарт красоты, но родное, любимое.
Я смотрел в усмешку Краснобара, как смотрят в зеркало. Не кривое – всего лишь правдивое.
– NPC, – сообщил Краснобар. – Ее не было. Ты играл с ней, Slava? Ты испортил мою любимую игрушку, я – твою. Теперь тебя.
Пальцы сами нащупали кулон в виде песочных часов. Единственный шанс спасти Ярину – отмотать время назад, использовать амулет Вианы.
– Поиграем мы с тобой, – сообщил я. – С твоим трупом, свинья.
Я бросил в него песочные часы.
* * *
Перенос во времени не подобен возвращению домой. Нет в нем ничего от усталой поступи странника, завидевшего родные окна, от улыбки сына, услышавшего запах маминых пирогов, от удовлетворения после пройденного пути.
Отчаяние солдата, вернувшегося на родину и обнаружившего развалины, ближе путешественнику.
Вязкая и мутная тьма, порыв ледяного ветра, головокружение – я пошатнулся, едва устояв на ногах.
– Ну? – усмехнулся Краснобар. – Come and get some! Cock sucker! [8]
Самое паршивое было то, что я усомнился в успехе мероприятия. А что, если будущее предрешено, если мне не вернуть Ярину, если сейчас все повторится, я завязну во времени?..
Вместо того чтобы разговаривать, взывать к разуму и совести этого существа, я метнул в него Проклятье Сарда. По задумке, оно должно было пробить магическую защиту, а лучше – уничтожить Краснобара.
Полыхнуло, великан оказался внутри сферы темного пламени. Он забился, размахивая мечом. Я обернулся к Ярине:
– Не подходи! Поняла? Не смей к нему подходить!
Она испуганно и удивленно кивнула – видимо, светлая мысль кидаться на врага с голыми руками пока что не пришла в ее голову.
Дракотигр, естественно живой в этот отрезок времени, бросился на меня и получил отравленный язык. По крайней мере, судьба пета осталась прежней – через мгновение он рухнул на пол.
Темное пламя потухло. Краснобар, живой и неопаленный, стоял напротив меня, поигрывая саблей.
Вроде бы теперь его можно убить – магический заслон, охранявший великана, разрушен. Но он все равно оставался грозным противником.
– Это должен сделать я. Сам, – напомнил я друзьям на всякий случай.
А то убьет Краснобара Хатбор – и все, сдохну от ледяной сетки под черепом.
Имаджи и Бард жаждали крови не меньше, чем я. Отключившись от Илая, полностью сосредоточился на противнике. Сзади рыкнул Хатбор, и, к удивлению своему, я услышал голос Вианы, произносящей заклятия. Кажется, она говорила, что почувствует действие отматывающего время амулета и придет на помощь… Видимо, ведьма пробила портал, или же я притянул ее этой магией.
Мы с Краснобаром двигались по кругу. Сместившись, я рассмотрел, что творится в зале: Виана, Ярина, Хатбор и даже Борк бились с пустоглазыми обитателями лаборатории. Вспышки молний, заклятья, удары мечей. Зомби наступали неорганизованно, но их было много. Увы, помочь я ничем не мог.
Вслед за пустоглазами подтянулись гноллы…
Краснобар сделал выпад и рубанул сверху вниз. Он был быстрым, очень быстрым, но инерция огромного меча давала преимущество мне. Я скрутился, уходя от удара, и, пока Краснобар заново поднимал меч, шагнул почти вплотную к врагу. Он понял, что я собираюсь делать, глаза его расширились, но отреагировать не успел – Бард клюнул Краснобара в шею, немного вернулся – и вонзился снова.
Кровь била струей – артериальное кровотечение.
Великан разжал руки, уронил саблю и попытался зажать рану. Тщетно – не зажмешь ты ее. Я отвернулся и бросился к друзьям – им приходилось туго…
И в спину ударило заклятье.
Умирая, Краснобар решил прихватить меня с собой. Как в замедленной съемке, едва продираясь сквозь ставшее вязким пространство, ко мне бежали Виана и Ярина.
Захотелось крикнуть: «Нет. Стой. Не приближайся к нему!» Хотя бы зажмуриться захотелось, но ничего не выходило – пространство становилось все тверже, сковывая меня, подобно тому, как янтарь сковывает насекомое…
Виана что-то заметила. Нахмурившись, эльфа оттолкнула Ярину так, что девушка кубарем покатилась по полу. Ведьма протянула руки: манящим, страстным жестом, будто открывая объятья… Я снова мог дышать, шевелиться, а Виана стояла без движения, и вокруг нее сгущалась медовая сфера. Магиня забрала мою смерть.
Я не мог второй раз отмотать назад время, я ничего не мог сделать. Виана улыбнулась – и застыла с улыбкой на лице.
И одновременно сжалась ледяная сетка у меня под черепушкой: я убил Краснобара, но не освободил принцессу Миа Чиа…
Зомби и гноллы наступали. Хатбор держался из последних сил – лишившись мощной магической поддержки Вианы, мой маленький отряд начал сдавать позиции.
С холодной яростью я понял, что хочу убивать. Убить их всех.
– Хатбор! Ярина! Борк! К излучателю!
А сам достал самый страшный из оставшихся артефактов —
Стеклянная смерть
Магическое оружие.
Класс: уникальное.
Воздействие:
Тело раненого становится хрустальным. Воздействие необратимое. Радиус воздействия – 5 метров.
Главное – не попасть под удар. Когда Виана рассказывала мне про это оружие, она упомянула, что темные маги любят украшать дома стеклянными скульптурами. Теперь Виана – сама скульптура. Нет, она не успела стать мне другом или возлюбленной, но она помогла и пожертвовала собой, чтобы спасти меня.
Я вытащил первую иглу, размахнулся и швырнул за спины врагов.
На взрыв не похоже – скорее похоже на внезапный визит Снежной королевы: будто изморозью схватился воздух. Несколько противников застыли в причудливых позах. Тела действительно были будто стеклянными.
Я вынул вторую иглу. Оглянулся. Хатбор пробивался к Излучателю, а с другой стороны Илай схватился с Анубисом.
Ох, поляжем мы здесь. Все поляжем…
Анубис огласил зал шакальим воем и вытащил из-за спины пламенеющий фламберг – здоровенную такую дуру с волнистым клинком в полтора человеческих роста, да еще и объятую языками пламени. Для нормального человека – громадный меч, оружие всадника против пехотинца.
Для шакальеголовой твари – быстрый и маневренный ковыряльник, да еще и с дополнительным дамаджем в виде огня.
Держись, Илай. Ничем не могу тебе помочь пока что.
Третья игла – и новая порция изысканных скульптур.
Я быстро глянул в сторону Илая – и застыл, открыв рот.
В руке у него был флэшбэнг, он же – светошумовая граната. Лучший друг ниндзя.
Илай выдернул чеку, услышал шипение запала, досчитал до трех – и швырнул девайс в Анубиса. Главное было – зажмуриться и открыть рот, дабы уровнять давление воздуха в носоглотке и снаружи черепной коробки.
Старик просиял, всплеснул обрубками рук, скрытыми длинными рукавами рубахи наподобие смирительной, и проговорил с достоинством:
– Имя мое – Закрис. Доигрался шакалий сын! В сговор ступил с силами нездешними. – Он присмотрелся ко мне и протянул: – Парень, у тебя есть вещь, которая открывает дверь в могущество. Теперь вижу, что не лжете вы и пришли с добром.
– Подлый колдун! – напустился на него Хатбор, выхватывая меч, но я остановил его. Старик продолжил:
– Не боюсь я смерти. – Он покрутил перед собой обрубками: – Нет у меня силы былой. Если и виновен перед вами, то сполна искупил вину страданием. Убейте меня, если считаете, что так правильно, все равно жизнь не мила. Но перед смертью позвольте увидеть солнце. Много долгих лет меня держали в этой демонической клетке.
Орк спрятал меч и потупился – видимо, решил, что недостойно убивать безоружного, к тому же безрукого калеку.
– Что за вещь? – поинтересовался я.
– Тебе виднее.
Костюм вора? Имаджи с Бардом?
Дудочка! Конечно же, моя костяная дудка. Сняв ее, я приблизился к старику и разжал кулак. Закрис прищурился, причмокнул и мечтательно закатил глаза:
– В свое время я душу продал бы за эту вещь.
– Для чего она нужна? Видишь, она сломана.
Старик потянулся к артефакту, вспомнил, что у него нет рук, встал с постели и покосился на пентаграмму:
– Здесь ничего не скажу – заклятье не позволяет, давайте выйдем.
Подволакивая ноги, старик поплелся к выходу. Надо мной навис орк, нагнулся и шепнул:
– Не верь ему, он очень коварен и жесток. Закрис известен подлостью.
В коридоре Закрис еще раз посмотрел на дудочку и протянул с любовью:
– Когда-то я был боевым магом, но чтобы наносить урон врагу, мне нужны руки. Так что боец я теперь никудышный. Но знания мои никуда не делись, кое-что я все еще могу. Положи предмет на ладонь, чтобы я его видел.
Меня обступили. Кобольд тянулся на цыпочках, чтоб разглядеть, что будет происходить. Пришлось сесть на корточки. Карлик смотрел на дудочку, как мальчик-подросток – на голую девушку. Столько вожделения во взгляде! Только сказать он ничего не может.
Закрис протянул обрубок, из-под рукава высунулась прозрачная рука. Колдун сжал кулак и сказал:
– Не беспокойтесь, я не буду ее брать. Просто не смогу, она выбрала себе хозяина.
Прозрачные пальцы коснулись ее, Закрис забормотал неразборчиво – дудочка изнутри наполнилась светом. Трещина начала затягиваться, минута – и артефакт цел.
Старик улыбнулся:
– Это плата за освобождение. И еще несколько слов: не спеши применять эту вещь. Мир после ритуала для тебя изменится. Больше ничего не скажу – просто не знаю. Вещь древняя, связанная с тайными умениями. Так что осторожнее. До свиданья.
Закрис растворился в пространстве. Мы так и не поняли – он куда-то переместился или ушел в стеллс. Я ощутил нечеловеческое желание поиграть на дудочке, словно она молила об этом, но ледяная сеть сжалась, напоминая, что есть задачи поважнее. Вот же невезение!
– Так где девушка? – Хатбор навис над гноллом, тот сел, прижав уши.
– Где-то здесь. Не помню точно. Не знаю чего, но хозяин очень интеррресовался вайранами. И кобольдами. Пррравда, они умирррали часто, что-то у него не получалось. Но эта пока жива. Идем искать.
Открыли следующую дверь – там обнаружились два кобольда, которые при виде нас забились под кровати. Вытаскивать их мы не стали, оставили дверь открытой.
В следующем боксе была одна кровать, с узником, укрытым с головой. На потолке красовалась уже знакомая пентаграмма – поглотитель маны.
– Эй, – прогудел Хатбор. – Поднимайся!
Пленник не шевельнулся, так и лежал в позе эмбриона. Я шагнул к нему, откинул одеяло. Девушка. Обритая наголо. В смирительной рубашке до пят. Очень худая. Ребра поднимались и опадали – значит, живая. Попытался перевернуть ее на спину, но ее мышцы будто свело судорогой. Не меняя позы, она перекатилась на другой бок, ко мне лицом.
– Вот твоя вайранка, – сказал Хатбор. – Буди ее.
Присмотрелся и с трудом узнал Миа Чиа. Тогда мне показалось, что она зрелая, сейчас же девушка выглядела не старше тринадцати. Нажал на болевую точку под носом – никакой реакции. Ледяная сеть напомнила о себе и сжала голову, я зашипел от боли.
– Без сознания? – поинтересовался Илай, попытался распрямить Миа Чиа, но ничего не получилось, тогда он приподнял ее веки и покачал головой.
– Зрачок не реагирует на свет. Тяжелая кома. Или кататония.
От бессилия я рассмеялся. Что теперь? Квест номер два – выведи принцессу из комы? Поцеловать ее, что ли, – в сказке это помогло…
– Что такое кома? – прошептала Ярина, ко мне она подходить не решалась.
– Значит, больной скорее мертв, чем жив, – объяснил Илай, скрестил руки на груди. – Попробуй ее полечить, вдруг получится. Давайте вынесем в коридор, подальше от заклятья.
Орк сгреб вайранку и понес на вытянутых руках, как царапучего котенка. Илай расстелил на полу одеяло, куда и уложили спящую принцессу. Бочком, бочком, Ярина подошла к Миа Чиа, положила ладонь ей на лоб и принялась читать заклинание. Левой рукой она водила над голубовато-бледным лицом. Из пальцев полился синеватый свет, проник в вайранскую принцессу – ее щеки порозовели.
Я нервно кусал губу. Только бы получилось! На носу Ярины заблестели капельки пота, она прервалась, выпила восстановитель маны и продолжила. Выпила второй, бессильно развела руками и посмотрела так, что аж сердце защемило. Теперь будет винить себя в моей грядущей смерти.
Ее место занял кобольд, заалел, взмахнул руками – вайранка дернулась, как от электрошока, но ничего не изменилось. Борк повторил попытку трижды и помотал головой.
– Пойду, Закриса попытаюсь найти, – проговорил Илай и убежал.
Несчастный гнолл решил, что его будут убивать, и вжался в стену. Хатбор успокоил:
– У нас еще есть четыре дня, чтобы найти сильного лекаря.
По груди разлилось тепло – напомнила о себе дудочка. Вещь неимоверной разрушительной силы. Подожду Илая с Закрисом и сыграю свою лебединую песню. Хоть узнаю, зачем нужен артефакт. Отмотать бы время назад, фиг бы я сунулся к вайранам, да кто ж знал! В конце концов, и хорошего много было в моей короткой, но яркой жизни. Ярина, например.
Удивительно, но Закрис пришел сам, скользнул взглядом по принцессе и вздохнул:
– Увы, друзья мои, душа давно покинула ее тело. – Посмотрел на меня и сказал: – И тебе помочь не могу: заклятье сложное, мастер накладывал. Для того мне руки нужны… – Он развел обрубками и откланялся.
Боль от ледяной сети сделалась нестерпимой, аж слезы на глаза навернулись. Я мысленно пообещал помочь девушке, но это не помогло. Видимо, она была безнадежной.
– Друзья, – прохрипел я, потирая висок. – Забирайте принцессу и уходите. Кажется, мне тоже приходит капец. Последний шанс. – Я повертел дудочкой и сморщился.
– Арк, – прошептала Ярина, я видел лишь приближающийся силуэт – мир расплывался. Губ коснулся холодный стеклянный флакон: я осушил восстановитель здоровья – немного полегчало.
В глазах Ярины блестели слезы, она поцеловала в щеку и провела по волосам:
– Держись, мы что-нибудь придумаем.
– Спасибо, милая. Уходи. Пока я еще могу попытаться себе помочь. Здесь может быть опасно. Ну же?
Илай обнял ее за плечи и повел по коридору, она подчинилась, опустила плечи. А потом вырвалась, метнулась ко мне, порывисто, горячо припала к губам и шепнула на ухо:
– Удачи.
Подождав, пока створки дверей сомкнутся, я поднес дудочку к губам. И что с ней делать? Не умею играть на свирели. Придется учиться.
Мелодия полилась словно сама собой, пальцы запорхали над дырочками, и мир вокруг «поплыл». Боль отступила, мне показалось, что я сижу среди барханов и мелодию поет ветер пустыни, едва слышно шелестят песчинки, солнце не жжет – греет, я плавлюсь, теряю форму, и вот уже нет меня. Я – дух пустыни, легкий и свободный, лечу в небе, смотрю на землю свысока.
Потом легкий толчок – и здравствуй, маленькое, неудобное тело. Пустыня никуда не делась, только между барханами начал закручиваться песчаный смерч. Сначала он едва угадывался, потом набрал силу и простерся до неба. Р-раз – и песок опал, на месте смерча возникла женщина-саламандра. Огненные волосы потрескивали от электрических разрядов, в глазах полыхало алое пламя.
– Чего ты хочешшшь, ссмертный? – прошелестела она.
– Кто ты? – невольно спросил я.
– О, когда-то мне поклонялись тысячи сссмертных. Ты вызволил меня из небытия. Проссси. Но помни: у тебя вссего три просссьбы. Вторая – не раньшшше, чем через год.
– Пусть я выполню квест и спасу принцессу, – брякнул я первое, что пришло в голову. – И выживу, конечно.
Саламандра пошла помехами, как голограмма, и вскоре исчезла. Песок начал подниматься и закручиваться вокруг меня. Это что? Магия такая? Мир изменчив, я – константа? Прислушался к ощущениям – вроде ледяная сеть отпустила…
Насторожился я, когда реальность начала распадаться на пиксели. На месте богини-саламандры проявился другой силуэт. Лучше приготовиться к бою, жаль, винтовку не захватил, но есть Имаджи и Бард.
Мгновение – и передо мной возник мужчина средних лет: русые волосы на пробор, аккуратная бородка. Чем-то он напоминал Тургенева, только современного, в черной пайте и джинсах. Незнакомец примирительно поднял руки:
– Здравствуй. Я тебе не враг.
– Ты кто? – Я опустил мечи.
Он раскинул руки, будто хотел обнять мир:
– Создатель Мегалона. Называй меня просто – Бог. Шутка. Но я правда создал этот мир.
Я потряс головой, не веря услышанному. Незнакомец продолжил:
– Мое имя – Владимир Авинский. Слышал о таком?
Пару лет назад его имя мелькало в прессе, но вспомнить толком ничего не удалось.
– О Фоме Аквинском слышал, – парировал я.
Мужчина рассмеялся.
– Как же я соскучился по человеческому юмору! Мои создания пока не научились так шутить, а у собеседников из людей с ним не очень.
Похоже, Авинский действительно не желает мне зла. Растерявшись от такого поворота событий, я не сразу нашелся, что сказать, брякнул что вертелось на языке:
– Но какой смысл?
– Приглашаю тебя в гости. Не переживай, для твоих друзей остановилось время, они не заметят твоего отсутствия, я все-таки в режиме бога.
– Но… Анубис и Краснобар… Как ты допустил? Это ведь не обычный квест, а расшатывание основ мироздания.
– Ты прав. Анубис решил присвоить Мегалон и изгнал меня на Сард. Я и так предпочитаю не вмешиваться в дела смертных, – он хмыкнул в усы. – Но из-за него полостью потерял контроль над миром. Ты очень мне помог, правда. Ну что, идем?
– Вообще-то это скорее не я помог, а мой напарник из оцифрованных. Он охотился за Анубисом и просчитал, что ИскИн именно здесь. Кстати, где Анубис сейчас? Мы его не убили, как я понял.
– Его сложно уничтожить. Говоришь, из оцифрованных? Тогда пусть присоединяется к нашей беседе. – Авинский щелкнул пальцами, и я мгновенно переместился в светлый зал с блестящим ламинатом.
Потрескивал огонь в камине, ветер колыхал прозрачный тюль, вдалеке шумело море. В середине комнаты за огромным круглым столом, поигрывая бокалом с красным вином, сидел полный мужчина с одутловатым лицом. За соседним стулом материализовался Илай и сразу же ушел в стеллс. Авинский устроился напротив пухлого и кивнул на него:
– Это Хитрый Гримли, слышали о таком?
Вот так сюжетный поворот. Надо бы Илая предупредить, а то еще бога прирежет:
– Илай, все хорошо, успокойся. Мы в гостях у господа нашего бога.
Его выдавала тень, падающая на стену – Илай стоял возле камина. С минуту поколебавшись, решил все-таки проявиться. Занял место возле меня.
– Что за цирк, что происходит?
Появилась девушка в цветастом переднике, расставила на столе тарелки – с сыром, копченым мясом и овощами, разлила по бокалам вино и бесшумно удалилась. Пока она сервировала стол, Авинский рассказывал уже известную мне историю.
– Где мы? – спросил я, когда он закончил.
– На Сарде. Мы были тут все время, Анубис, изгнавший меня, не смог сюда дотянуться. Вычислил моих людей, перебил их, и они попали сюда, откуда ход в Мегалон закрыт.
– Тут загробный мир, что ли? – Глаза Илая полезли на лоб.
– Да. Каждый «энписи» имеет автономное сознание, сгусток, так сказать, информации, и волен развиваться как ему вздумается. Не поверите, и они развиваются! Умирают, попадают сюда, выбирают новое тело, рождаются, не помня ничего из прошлого, но имея некоторые наработки. Такой вот здесь левел-ап. Потом опять умирают, снова возвращаются, вспоминают все. Не знаю, так ли это работает в нашем мире, который мы считаем реалом, но почему бы и нет? И Мегалон растет. Эта Вселенная развивается! Уже без моего участия, сама по себе.
– А какой смысл? – спросил я, налил себе сока из кувшина.
– Думаешь, у реальности есть смысл? Мне кажется, смысл – в развитии. Это альтернативный мир. Свободный. Я не позволю сделать из него подобие нашего. Сами того не понимая, там мы превратились в рабов. Кричим о свободе, а сами зависим – от сигарет, гаджетов, новых девайсов. Мы не можем без своих беличьих колес и только перед смертью понимаем, что жили не так. Но поздно.
– Вот тут соглашусь с тобой на все сто, – сказал я.
– Знал, что ты поймешь. Мегалон еще пару лет будет открыт для таких, как ты. Кто захочет, уйдет, и корабль отправится в плаванье самостоятельно. Я, как вы уже догадались, умер. Последние десять лет моей жизни прошли в работе над проектом «Мегалон». Тысячи людей трудились над ним, до конца не понимая, что они делают. Не буду рассказывать о конспирологии. В каждого «энписи» вложено по частичке души, поэтому они такие настоящие.
– Рано или поздно обнаружат сервера… – начал я, но Авинский покачал головой:
– Нет серверов. Они, – он посмотрел на потолок, – включены в информационную сеть Земли.
– Вернадский был прав, – заключил Илай-Шад. – Ноосфера существует. Все стало на места. – Он залпом осушил бокал и заходил взад-вперед по залу, его глаза сияли.
– Анекдот вспомнился, – проговорил я. – Попадает Эйнштейн на тот свет, просит у Бога открыть ему тайну мироздания. Тот начинает формулы писать: сотворение неорганики, первые белковые соединения, простейшие, многоклеточные, хордовые, млекопитающие, человек… Эйнштейн останавливает его: «Но тут ошибка!» – «Да я знаю».
Авинский закинул голову и расхохотался:
– Да. Илай похож на Эйнштейна из анекдота. Я потом расскажу тебе, как это работает. А теперь, господа, у меня к вам предложение.
– Перейти на темную стоону Сарда, которая на самом деле светлая? – предположил я.
– Вы можете отказаться. Но что-то мне подсказывает, что захотите остаться… моими агентами, наместниками бога на Мегалоне – называйте как нравится. Будете находить страждущих, обращать в нашу веру. Попытки спецслужб сунуть нос в наши дела – пресекать. А сами – жить в удовольствие. Влад, у тебя свирель есть, очень полезная вещь, ею можно призвать бога, то есть меня, в личине саламандры.
– Так понимаю, выбор у нас невелик, – резюмировал Илай.
– Как раз наоборот. Я целых девяносто лет прожил и уверен, что вы сочувствуете моему проекту. Но если не согласны, не буду вас задерживать. Вы попадете обратно, Арк спасет принцессу, ты… Не знаю, что собирался делать. Даже память вам сохраню. Подумайте пока, перекусите.
Воцарилось минутное молчание. А что, мне нравится этот мир, тело тоже нравится, но главное – не будет начальника, не считая Авинского. А он, насколько я понял, не вмешивается в дела смертных… Вот только скучно жить, когда все понятно.
Если разобраться, то где альтернатива? Влад Буров мертв, в реал я уже не попаду. Все мои счета арестованы, и единственная среда обитания – Сеть. Но рано или поздно мной заинтересуется АВП, устроят охоту и поймают. Наверняка найдут способ, как повлиять на цифровое сознание. Здесь я хотя бы в безопасности, да и всегда было интересно, насколько трудно быть богом. В конце концов, никто не ограничивает мое передвижение по параллельным вселенным.
– Мне нравится твоя идея, Владимир. – Я поднялся. – Только условие: не соваться с советами, как и что мне делать. Геноцид я устраивать не собираюсь, храмы в честь себя любимого строить – тоже. Если надоест, приду сюда, ты сотрешь мне память и дашь новое тело… Кстати, где тут души грешников и есть ли чистилище?
– Хорошо. Условия твои принимаю. Если не сдержу слово – ты вправе уйти.
– А грешники тут по Сарду бродят, переосмысливают жизнь, – наконец подал голос Гримли. – я там что-то типа апостола Петра. – Новое тело выбирается в пещере, ну, ты помнишь. А вообще на Сарде скучно, как в раю, так что никто долго не задерживается, зная, что смерти нет, – подмигнул он.
– И много тут наших? – спросил Илай и взял в руки бокал. – Оцифрованных, а не неписей?
– Тридцать два человека, – ответил Авинский. – Пока вам лучше не знать друг друга.
– Еще вопрос. – Илай встал. – Когда ты захочешь отсечь Мегалон от материнской реальности, мы сможем уйти?
Создатель пожал плечами:
– Ваше право.
– Тогда – за сотрудничество! – Илай поднял бокал.
Соприкасаясь, звякнуло стекло. Мы выпили стоя.
Подумалось о том, что сейчас в Шамбе. Напарники, к которым я привязался, застыли жуками в янтаре? Меня влекло обратно, как если бы хороший фильм прервался на самом интересном месте. Но и глянуть на грешников, возлежащих под смоковницами, где львы с ягнятами играют в чехарду, тоже хотелось. И было любопытно, как реагирует непись, когда попадает сюда.
– А есть ли воздаяние за праведную жизнь? – нарушил я воцарившееся молчание.
– Конечно. У тебя количество очков, по которым ты выбираешь тело и уровень сложности игры. В итоге планируется, что просветленные по желанию могут сохранять память и выбирать любое тело. Но пока таковые появятся, пройдет не одна тысяча лет.
– Все слизано с реала, – скривился Илай. – Так что, бог, откроешь мне тайну Мироздания? А то я от любопытства лопну.
– Пойдем.
Подождав, пока они удалятся, я попросил Гримли устроить мне экскурсию по райскому саду.
Бывший агент повел меня в комнату с огромным экраном. Авинский не стал заморачиваться и передрал пейзажи из книжиц свидетелей Иеговы: идиллические рощи, спокойные водоемы, вызывающие зевоту. Зверья не было, стариков – тоже. Тут присутствовали представители всех рас и предпочитали держаться кучками: тут тролли, там – эльфы с презрительными гримасами, люди тоже отдельно.
Насмотревшись, я спросил:
– Слушай, а ты в курсе, что за тайны Мегалона, кто создал Шамбу и так далее? А то ведь забуду спросить.
– О, в основе – опять-таки легенда о вражде двух рас: техногенной – лемурийцев и духовной – атлантов. Только тут лемурийцами были предки кобольдов, а атлантов – вайраны. Расы дополняли друг друга, постоянно враждовали и развивались. Потом вайраны победили, низвергли кобольдовских богов-саламандр. Но поскольку расы были взаимозависимыми, вайраны выродились, а остатки кобольдов рассеялись по миру и утратили древние знания. Красиво, правда?
– Ага.
– Ты начал квест по реабилитации древних богов, тебя ждет много интересного, так что спойлерить не буду.
Вскорости вернулись Авинский и взбудораженный Илай.
– Все гениальное просто, – резюмировал он. – Ну что, отправляемся обратно в Мегалон?
– Последний раз спрашиваю, – улыбнулся бог, – сохранять вам память или нет?
– Сохраняй. Вопрос решенный, – улыбнулся я. – Только не призывай к себе, если вдруг захочется поговорить.
– Договорились. – Авинский пожал протянутую руку и щелкнул пальцами.
Вспышка света – и я в коридоре, над телом Миа Чиа. Едва смолкло эхо свирели, девушка шевельнулась, застонала, потягиваясь. В голове было гулко и пусто, заклятие было снято.
Не приснился ли мне Авинский на Сарде? Надо будет спросить у Илая. Между тем Миа Чиа распахнула веки и глянула огромными пронзительно-синими глазами, приоткрыла рот и принялась пятиться.
– Слава… Авинскому, ты жива, – улыбнулся я. – Значит, и я буду жить.
– Кто ты? – пролепетала она.
– Твой спаситель. Все, нет больше Краснобара с Мозговиком, расслабься.
Поднявшись, я зашагал к двери, постучал, напоминая о себе. Створки разъехались, и на меня набросилась Ярина, расцеловала, уронила пару слезинок на редкий и дорогой костюм вора. Хатбор ободряюще похлопал по спине, кобольд тихонько толкнул кулаком в бедро. Илай, таинственно улыбаясь, подпер стену.
Оставив меня, наша сестра милосердия Ярина бросилась помогать Миа Чиа. Я обернулся: вайранка рыдала, закусив руку, Ярина сидела на корточках напротив и утешала, что все будет хорошо, вскоре мы отсюда выйдем. Да что ж за День Плача сегодня такой?
Будто услышав мои мысли, Миа Чиа вскинула голову и прошептала:
– Весь мой род уничтожен. Мне некуда идти, у меня ничего нет.
Ярина объясняла ей, что она может остаться с нами – это раз, два – примкнуть к другому табору. Честно, мне не улыбалась мысль, что девчонка останется с нами, у меня из-за нее было море неприятностей. А если учесть возраст Миа Чиа – неприятности еще и будут, подростки – непереносимые создания. Но, с другой стороны, если бы не она, не стал бы я богоизбранным… Кстати, надо спросить у Илая.
Бочком я пробрался к нему и озвучил вопрос:
– Что ты думаешь об Авинском? Мне он показался нормальным, адекватным мужиком.
Лицо Илая вытянулось, он посмотрел на меня как на идиота.
– Что еще за Авинский?
Пришла моя очередь разевать рот. Или Илай решил играть с полным погружением в реальность, не портить себе впечатление об игре и попросил Авинского заблокировать ему память? Или самые страшные предположения верны: у меня начала медленно ехать крыша? Но все-таки Авинскому есть материальное подтверждение: чудесное исцеление Миа Чиа…
– Давайте убираться отсюда, – проговорил я чужим голосом. – Асины вряд ли согласятся признать в нас новых правителей. Надо рассказать горожанам, может, поднять бунт.
Ярина помогла встать Миа Чиа и повела ее к выходу.
Я покинул помещение последним – ошарашенный, со звенящей пустотой в голове. Илай ждал меня у выхода, положил руку на плечо и подмигнул:
– Насчет Авинского… я тебя разыграл: он и правда был.
Не сдержавшись, ударил его кулаком в живот, он сложился пополам, отдышался и сказал:
– Справедливо. Но твоя удивленная физиономия того стоила. Идем, нас ждет новая родина и великие дела!
|
|
| |
|
|
| 30.11.15 07:07 | Мертвый Город |
ru |
Часть 1
Вспомнить все
Мне дороги мои воспоминания. Это все, что у меня есть. Это единственная истинная ценность.
Клиффорд Саймак
Глава 1
Где я?
Мое сознание, более не влекомое чужой волей, уже не летит сквозь мириады чужих снов, рассыпаясь на сотни и тысячи осколков недоумения, страха и растерянности. Да, я чувствую, что мое перемещение прекратилось, но глаза остаются закрытыми, потому что я просто боюсь разомкнуть веки. Мысли носятся в голове, как сумасшедшие, разбегаясь и отказываясь успокоиться.
Сухой и теплый воздух проникает в легкие, а пыль, что ветер бросает мне в лицо, попадает в нос, отчего помимо воли я захожусь в кашле, но глаза не открываю. Страх настойчиво продолжает удерживать их закрытыми, и для меня нет секрета в его источнике. Я боюсь того, что снова окажусь в кошмаре. Я боюсь, что снова окажусь беспомощным перед его ужасом и жутью. Как в том сне про Рэма. Попытаться уйти? Уйти прямо сейчас? … Уйти и убежать от своего страха?
– Нет смелости в том, чтобы по своей воле пережить кошмар, зная заранее о своей беспомощности, – заявляет мой разум.
– Нет смелости в том, чтобы убежать от кошмара, не попытавшись разобраться в нем, – отвечает ему мое что: сердце или воля? И добавляет, – Только слабость.
Секунды тянутся, но ничего не происходит, по крайней мере, ничего ужасающего я не слышу. Мои мысли успокаиваются и больше не напоминают взбешенных пчел в разворошенном улье. Первая из них материализуется в виде пистолета в моей руке, чья ребристая рукоятка приятно холодит ладонь. Следуя подсказке второй мысли, я «созерцаю». Не понял.… У меня ничего не получается! Я снова настраиваюсь, чтобы оглядеться вокруг, используя особое зрение, но, как и в первый раз, у меня ничего не получается. Я останавливаюсь на пятой попытке. Проклятье! Ни разу мне не доводилось слышать о том, что Плетущий не может «созерцать». Третьей мысли уже не возражают ни мое сердце, ни моя воля. Я начинаю процесс ухода из этого сна. Что за чертовщина! Неудача поджидает меня и здесь. На этот раз я не отступаю уже из принципа и настойчиво пытаюсь покинуть этот сон, но после почти целой минуты бесполезных усилий я останавливаюсь. Четвертая моя мысль материализует одежду, обувь, бронежилет на мне и другие вещи, необходимые для выживания. Моя пятая и последняя мысль полна холодной ярости, кроме которой у меня ничего и не остается. Ее плодом оказывается Абакан, под чьей надежной тяжестью напрягается левая рука, а правой я помещаю Беретту в набедренную кобуру.
Ни шестой, ни седьмой мыслей уже не было, потому что я открываю глаза, окунаясь в новую реальность неизвестного мира…
– Макс, ты в порядке? – чужая рука сжимает плечо.
– Что? – собственный голос кажется чужим.
– Ты в порядке, спрашиваю?
Картинка перед глазами странно плывет и двоится, словно взгляд не может сфокусироваться. Тупая боль сжимает виски, да так сильно, что невольно перехватывает дыхание.
– Что с ним? – этот голос отличается от предыдущего, но, как и первый, принадлежит мужчине.
Неестественная муть постепенно рассеивается, и так же неспешно отступает головная боль. Первое, что я вижу – это чьи-то ноги прямо передо мной. Они обуты в высокие армейские ботинки, в которые заправлены штаны в камуфляжном раскрасе. Мой взгляд скользит выше, фиксируя кобуру с пистолетом, разгрузочный жилет, автомат на ремне, широкие плечи и веснушчатое лицо, под ежиком рыжих волос. Зеленые глаза с тревогой следят за мной, и их обладатель снова обращается ко мне с вопросом:
– Макс, да что с тобой?
Пустота в мыслях и сознании наполняется вдруг радостью узнавания, и я, давясь сухим комом в горле, роняю:
– Семен…
Он не успевает мне ничего ответить, потому что в поле моего зрения появляется еще один человек. Он одет практически так же, но в отличие от Семена, это молодая девушка. Ее светлые волосы собраны в тугой узел, а с такого знакомого лица на меня с не меньшей тревогой взирают пронзительно-синие глаза.
– Максим, что с тобой? – спрашивает она.
Я делаю глубокий вдох и шумно выдыхаю.
– Не знаю, Соня, – слова царапают пересохшее горло, и я захожусь в сухом кашле.
– Возьми, – она протягивает мне полулитровую пластиковую бутылку с водой.
Какую-то секунду я непонимающе гляжу на нее, а потом как-то вдруг понимаю, какая нестерпимая жажда мучает меня. Я выхватываю бутылку, в которой плещется прозрачная жидкость, почему-то трясущимися и непослушными пальцами срываю колпачок и жадно припадаю к горлышку, делая длинные глотки.
– Фух, – выдыхаю я, чувствуя, как прохладная жидкость скользит по пищеводу, а мое горло уже не кажется таким сухим и колючим. – Спасибо.
– На здоровье, – следует ответ. – Что с тобой? Ты себя нормально чувствуешь?
– Не знаю, – честно отвечаю я. – Голова раскалывается.
Меня снова начинает мутить, и я опускаюсь на землю прямо там, где стою. От страшной слабости во всем теле кажется, что сейчас потеряю сознание. В мыслях творится настоящий бардак. Я совершенно не понимаю, где нахожусь, и что вообще происходит. Чтобы как-то отвлечься и собраться, я начинаю внимательно изучать землю у своих ног, пристально разглядывая каждую щербинку и скол на вот этом булыжнике.
Так, нужно разобраться во всем по порядку, а то не хватало еще в обморок упасть и подвести остальных. А почему я их не могу подводить? Странный вопрос. Ясно же, почему. Все и без того вымотаны до предела этим экзаменом, который длится уже десятый день. Конечно, друзья меня не бросят и потащат на себе, но в таком случае уровень нашей боеспособности резко упадет. А тварям, что беспрестанно нас атакуют, безразлично, кто из нас как себя чувствует. У них одна цель – достать нас. Нет, терять сознание категорически нельзя.
Тиски боли, которые сжимают виски, вроде бы ослабевают и почти не ощущаются. Слабость все еще присутствует, но меня от нее уже не трясет, как припадочного, разве что пальцы на руках дрожат, но это не критично. Ладно, отдохнул, и хватит, пора двигаться дальше. У нас итак мало времени. Опираясь на автомат, помогаю себе подняться. Чьи-то руки подхватывают меня под локти и поддерживают. Это Рыжий. Киваю ему благодарно. Звуки шагов слева. Угрюмый и Катя подходят к нам.
– В порядке? – немногословно интересуется Сергей.
– В порядке, – в тон ему отвечаю я.
Катя выглядит уставшей, но в ее взгляде, направленном на меня, без труда читается волнение и тревога.
– Идти сможешь? – снова спрашивает парень.
– Да.
Шорох ссыпающегося щебня за спиной.
– Ого! Что это с нашим Оружейником? – весело спрашивает Клаус, спускаясь с насыпи позади меня.
Я оглядываюсь, но прежде смутное, словно дежавю, чувство сжимает сердце. Горечь потери, какая-то странная печаль, злость, необъяснимая обида, разочарование, чувство узнавания и радость от него – все это я ощущаю какой-то невероятно короткий миг. Краем глаза замечаю, как еще больше хмурится Сергей, поджимает губы Катя, недовольно отворачивается Соня и тяжело глядит мне за спину Семен.
– Тебе бы ржать да беситься, – зло бросает он.
– Ага!
Клаус спускается с насыпи и оказывается рядом со мной.
– Что это с тобой тут случилось? – интересуется он не то весело, не то злорадно.
С непонятным мне самому жадным интересом я всматриваюсь в его лицо, пытаясь найти в нем что-то, хоть что-то необычное. Да что я не видел? Каждый день имею «счастье» лицезреть эту наглую рожу. Всех уже достал своим высокомерием. Надменный и напыщенный самовлюбленный индюк.
– Все нормально, Коленька, – срывается у меня с языка помимо моей воли и к моему же собственному удивлению.
– Что? – он как-то вмиг подбирается, и из его глаз исчезает спокойная невозмутимость, надменность и превосходство, уступая место откровенной злости. Он буквально шипит, произнося следующие слова. – Повтори, как ты меня назвал?
– Я назвал тебя Коленькой, или ты не расслышал? – моя ладонь опускается вниз, на торчащую из кобуры рукоятку Беретты. Это движение не скрывается от глаз Клауса.
– Зови меня Клаусом, Оружейник, – цедит он сквозь зубы, но автомат, что висит у него на плече, остается непотревоженным. Знает, что я успею выхватить пистолет быстрее, чем он – сдернуть свой Абакан с плеча.
Я не свожу с него глаз, как и он с меня.
Я уже почти забыл, какого цвета они у него. Что за бред? Как я могу забыть, если каждый день его вижу?
Он смотрит на меня зло и настороженно, готовый, как мне кажется, ко всему. А я жду того движения, что меня спровоцирует. А он ждет меня. Так мы и стоим, уставившись друг на друга, ожидая только повода, намека на повод, чтобы начать.
Напряжение повисает в воздухе и, кажется, достаточно искры, чтобы произошел взрыв. Мир будто застыл вокруг нас. Для меня остался только Клаус, его напряженно следящие за мной глаза. Это странное хладнокровие и ледяная уверенность в собственных силах запоздалыми отголосками удивления касаются меня. Безусловно, Клауса никто не любит, но сейчас я готов к тому, чтобы без лишних раздумий выстрелить в него. Убить? Не знаю. Ранить – точно. Заставить его считаться не только со своим болезненным самолюбием, но и с мнением других – этого я сейчас хочу. Если придется стрелять в него, я ни секунды не буду колебаться – я выстрелю. Не уверен, сколько мы так простояли, меряясь взглядами, но в какой-то миг выражение его глаз неуловимо изменилось. Опасаясь, что это всего лишь уловка с его стороны, я буквально взвинчиваю собственное восприятие, уже готовясь выхватывать пистолет из кобуры. Спустя еще несколько секунд Клаус нарушает звенящую от напряжения тишину:
– Отдаю должное… Максим.
Так сразу и не могу вспомнить, когда он последний раз называл меня по имени. Клаус моргает и отводит глаза, но за миг до этого я вижу в них неуверенность и даже удивление. Его лицо покрыто испариной, и я вижу, как, оставляя на пыльной коже отчетливый след, у него со лба стекает капля пота. Мне показалось, что он хочет ее смахнуть, но он подавляет в себе это желание, не желая делать резких движений. Клаус как-то ссутуливается и отворачивается, показывая спину. Только тогда мне становится ясно, что наш безмолвный поединок окончен, и я позволяю себе вдохнуть поглубже. Вдох получается шумным и чересчур резким, и с удивлением я понимаю, что последнюю минуту не дышал.
Позволяю себе оглядеться, и первое, что вижу – взгляды друзей, скрещенные на мне. В другое время и в другом месте мое тщеславие наверняка было бы довольно теми эмоциями, что в них читаются: удивление, уважение и даже опаска, если не страх. Но не сейчас. Сейчас та небольшая и ничего незначащая победа, если ее так можно назвать, над Клаусом не приносит мне ничего, кроме раздражения. Из-за чего вообще произошла эта неуместная стычка? Я назвал его Коленькой. Откуда я взял это имя? Так мы его никогда не называли, только Любимчиком. Кто же в таком случае к нему так обращается? Кажется, я знаю, кто. Нужно только вспомнить…. Тупая боль снова стягивает мою голову огненным обручем и давит в виски, отдаваясь болезненной пульсацией по всему телу и вызывая новый приступ слабости. Отголоски смутных мыслей или воспоминаний исчезают, едва я только прекращаю попытки что-либо вспомнить.
– Макс, что с тобой опять? – поднимаю глаза на Рыжего, который обеспокоенно заглядывает мне в лицо.
– Не знаю, Сема, – отвечаю ему, – наверное, я схожу с ума.
Отмечаю, как Клаус, повернувшись, как-то странно смотрит на меня, но так ничего не сказав, снова отворачивается. Я стараюсь не показывать друзьям охватившей меня слабости, и мне даже удается выпрямиться и выпятить грудь. Надеюсь, никто не замечет моих подгибающихся ног. Перевожу дыхание, но в этот момент ко мне вплотную шагает Катя.
– Нашли время отношения выяснять, – зло бросает она, обращаясь почему-то только ко мне. – Как только вернемся, я обязательно доложу о случившемся Марине Яковлевне. Если вам так охота поубивать друг друга, делайте это после экзамена! Я не собираюсь из-за вас заново его проходить и еще целый год сидеть за партой!
Она распаляется все сильнее и сильнее, словно накручивая сама себя. Катя уже практически кричит мне в лицо, вытянув шею и крепко сжав кулаки. Глухое раздражение просыпается во мне и недовольно ворочается, но я давлю его, не давая выхода. В примирительном жесте я развожу руки, показывая открытые ладони.
– Катя, успокойся, пожалуйста, – только и успеваю вставить я, пока она переводит дыхание.
Она сразу осекается, но взгляд ее становится совсем недобрым. Она широко раскрывает глаза, в которых нет ничего, кроме откровенной злости и неуместного ожесточения. Клаус, стоящий в нескольких метрах от меня, отходит еще дальше, продолжая с ничего не выражающим лицом следить за нашей «беседой». А резкое и колючее чувство неприязни к девушке напротив, что так зло смотрит на меня и собирается дать отповедь, ропщет и пытается вырваться на волю.
– Что ты сказал? – шипит она. – Успокоиться? Я тебя сейчас успокою, идиот! Что ты о себе вообще возомнил?! Нашел время для разборок! Ты самый крутой, что ли?! Что ты тут устроил?! Если мы провалим экзамен, а мы провалим, если будут труппы, придется сдавать его через год! Понимаешь?! Через год! Сдадим его, и что хотите, то и делайте друг с другом! А сейчас будь тихим и незаметным! И не провоцируй Клауса! Иначе…
Что «иначе» она не успевает договорить. Я уже просто не в силах сдерживать рвущиеся наружу раздражение и злость. Резко и без замаха я бью ее по лицу раскрытой ладонью.
– Прекрати истерику, – даже не говорю, а выплевываю я. Весь негатив, что буквально кипел во мне, требуя выхода, еще секунду назад, испаряется, а его место занимает уже знакомое ледяное спокойствие. Я холодно смотрю в остановившиеся глаза Кати. Через секунду они наполняются слезами, которые влажными дорожками бегут вниз по ее лицу.
– Ты обалдел, что ли!? – кричит мне в ухо Семен и приседает рядом с опустившейся на землю девушкой, что-то тихо говоря ей.
– Извини, – без тени раскаяния роняю я, разворачиваюсь и шагаю прочь.
– Максим! – зовет меня Соня, но я не отвечаю и продолжаю идти. Я еще успеваю поймать на себе угрюмый взгляд Сергея и до предела удивленный – Клауса.
Шагаю прочь, не разбирая дороги. Вокруг теснятся какие-то развалины. Грязно-рыжая земля под ногами. Пыль и песок. Улицы, перекрестки, разваливающиеся стены, слепые оконные провалы. Не уверен, сколько я прошел. На пересечении двух широких улиц останавливаюсь и оглядываюсь. Нет, никого уже не видно. Сажусь на какой-то крупный булыжник и приваливаюсь спиной к стене здания. Что странно, я не чувствую никаких душевных мук. Я спокоен. Меня не волнуют ни мои одноклассники, ни их мнение обо мне. Откуда-то я твердо знаю, что способен справиться с любым из них, если возникнет такая необходимость. А со всеми сразу? Не знаю… Меня сразу коробит от этих мыслей. О чем я думаю?! Я поднял руку на Катю, на одну из самых близких для меня людей. За десять лет учебы мы стали друг другу практически семьей. Не было, и нет у нас более близких по духу друзей. Мы, как братья и сестры. Пусть Клауса никто не любит, пусть Сергей вечно всем недоволен, но друг ради друга мы готовы пойти на все. А тут такое.… Сперва эта стычка с Клаусом, когда я едва не совершил непоправимое, потом пощечина Кате… Я просто не знаю, что на меня нашло. Как я смог поднять на нее руку?
Мысли путаются и мешают друг другу. Словно два разных человека сидят во мне. Один – тот, что любит и уважает своих друзей. Второй – холодный и жесткий, его ледяное спокойствие и бесчувственный расчет поражают и шокируют мое первое Я. Прикрываю глаза, чтобы собраться с мыслями и попытаться разобраться в том хаосе, что сейчас творится у меня в голове. Тотчас напоминает о себе уже знакомая боль. Накатывает слабость и, даже, головокружение. Что со мной происходит? Тиски тупой боли все сильнее сдавливают голову, и я распахиваю глаза. Не в силах сдержать болезненный стон, обхватываю голову руками и пытаюсь абстрагироваться от всех, даже самых незначительных мыслей. Вроде, помогает. Давление сразу сходит на нет, и я судорожно вдыхаю полной грудью.
Какой-то звук. Будто кто-то шелест газеты. Громкий шелест. Я как-то не сразу обращаю на него внимание, продолжая удерживать сознание на той грани, где мысли теряют смысл, а их отсутствие приносит долгожданное облегчение. Появившийся звук не утихает, напротив, он разбавляется новым, который больше всего похож на тот, с которым сбежавшее молоко попадает на раскаленную плиту. Мое сознание все еще пребывает в некоей прострации, и управление телом, видимо, берет на себя спинной мозг. Ничего еще не понимая, прямо из положения сидя, я резко отпрыгиваю в сторону, на удивление далеко, и ухожу в перекат. А то место, где я только что сидел, буквально взрывается сотнями осколков камней, наполняя воздух пылью. Но я этого уже не вижу, потому что, только прикрыв голову руками от летящих снарядов, бегу в сторону, откуда пришел. Злое шипение с каким-то присвистом за моей спиной становится громче, и я под немыслимым углом резко сворачиваю вправо. Спустя миг земля под ногами ощутимо вздрагивает, и я чувствую, как по спине бьют десятки камней, разлетающихся в разные стороны. У меня даже мысли не мелькает о том, что нужно остановиться и дать отпор нападающему. Все мое существо громко и отчаянно вопит только одно: «Беги!» Развалины здания справа. Дверной проем. Кажется, я лечу над землей, едва касаясь ее ногами. Внутрь! Прямо! Быстрее! Стена, за ней – улица. Двери нет. Плевать! Рыбкой ныряю в оконный проем, кувыркаюсь через голову, вскакиваю и отпрядаю обратно к стене, прижимаясь к ней спиной и стараясь раствориться в ней. Так, что делать?! Шипения, ни с присвистом, ни без него не слышно никакого. Тишина. Тишина? Нет, шорох камней я все же слышу. Проклятье! Что это такое?! Заряженная ракетница появляется в моей ладони. Нужно дать знать своим. Вскидываю руку, уже готовясь выстрелить вверх красную ракету, но в этот миг вдруг понимаю, что лечу. На короткое мгновенье от сильнейшего удара в спину перехватывает дыхание, а в следующую секунду, едва успев сгруппироваться, падаю на землю. Шлем спасает голову от сильного удара об грунт. Какой-то грохот, или это у меня в ушах сердце так громко стучит? Нет, все же грохот. Вкус крови во рту. Пытаюсь подняться, вскочить на ноги и бежать, бежать отсюда, как можно дальше. Мощный удар в спину и голову. Земля, летящая мне навстречу. Тьма…
Глава 2
Первое, что я ощущаю, когда прихожу в себя – это боль. Кажется, у меня болит все, что только может болеть. В районе плеч сильно саднят руки. Ноет шея, которую я, видимо, потянул. Ломит ноги в области колен и бедер. Болит спина, словно кто-то со всего размаху влепил мне кувалдой между лопаток, и это не смотря на то, что подавляющую силу удара принял на себя бронежилет. Голова просто раскалывается, но не от той уже знакомой боли, что сдавливает виски при попытках что-нибудь вспомнить. Слава Богу, переломов нет: руки-ноги целы – похоже, обошелся даже без вывихов. Я медленно открываю глаза, но ничего не вижу. На короткий миг появляется паника, но почти сразу проходит, когда я понимаю, что не вижу ничего не из-за того, что меня подводят глаза, а потому что вокруг и в самом деле темно. Уже ночь? Или погасли все источники освещения?
Потом я начинаю чихать: раз, второй, третий – пыль настойчиво лезет в нос и рот. Марлевая повязка появляется в руке, едва я только о ней думаю. Натягиваю ее на нос, закрепляя петлями за ушами. Дышать сразу становится легче. Опираясь руками в землю встаю, но внезапно бьюсь головой обо что-то сверху. Электрический фонарик, что я «достаю», светит неожиданно ярко. Накрываю его ладонью, давая глазам привыкнуть, и через какое-то время уже изучаю место, в котором невольно оказался. Примерно в метре от земли, надо мной нависает бетонная плита, одним краем она упирается в землю справа от меня, а другим лежит на груде каких-то обломков. Меня, что, завалило? Похоже на то. Выключаю электрический свет и, настроившись нужным образом, пытаюсь «созерцать». Нет, снова ничего не выходит. Плохо. Привычным движением запускаю руку под горло, просовывая ее под одежду. И вот тут я испытываю невероятный шок, когда не могу обнаружить на собственной шее ожерелье из табичей. Потерял? Но как?! Нет и еще раз нет. Я не мог потерять табичи. Ну да, а еще я не могу не «созерцать»… Какое-то время я пребываю в настоящем ступоре. Звук собственного дыхания отражается от нависшей над головой плиты и звучит приглушенно и обреченно. В тщетной попытке я снова пытаюсь настроиться нужным образом, чтобы «созерцать». Потом долго и безуспешно выворачиваю собственные карманы в поисках табичей. Нет, ни на миг я не испугался, ни на секунду не позволил усомниться в собственных силах. Только злость, глухая и темная, просыпается во мне и с отчаянной безысходностью требует сейчас выхода.
Электрический фонарик гаснет, оставляя меня во тьме, когда я выключаю его. Успокаиваю собственное дыхание, чтобы попытаться вслушаться. Через какое-то время, когда глаза уже полностью адаптировались к отсутствию света, мне удается разглядеть узкий, едва заметный лучик света или даже не лучик, а намек на него. Он пробивается как раз из-под плиты слева от меня, там, где она покоится на груде земли и обломков поменьше. Ну что же, бетон и земля – это не должно быть сложно. Я начинаю плести, работая с тканью сна. Мысленно тянусь к этим кускам застывшего раствора, представляя, как сначала небольшие из них крошатся, теряя свою структуру, и превращаются в пыль… Не понял. Ничего не происходит! Делаю глубокий вдох, успокаивая дыхание, и, концентрируясь только на одной мысли, – превратить в пыль вот этот осколок бетона размером с яблоко. Проклятье! Ничего не выходит! Этого просто не может быть! Снова и снова я повторяю доведенные до автоматизма действия, но результат остается неизменным – материя этого сна категорически отказывается подчиняться моим манипуляциям. Это было бы понятно, если бы сон, в котором я сейчас нахожусь, принадлежал другому Плетущему, но я точно знаю, что это не так. Во время нашего экзамена таких ограничений не должно быть. Не должно быть, но это так. И что? Я не могу «созерцать», у меня нет табичей, и я не могу работать с материей этого сна. Все мои возможности ограничиваются личными потребностями: оружием, одеждой, пищей и водой. Выходит, что по всем признакам это сон другого Плетущего. Позже, все рассуждения позже, сейчас главное – выбраться отсюда и как можно быстрее.
Я протискиваюсь к тому месту, откуда идет свет, и начинаю осторожно отбрасывать в сторону камни и грунт. Включаю фонарь. Как же жарко! Чувствую, что голова под шлемом уже, но его не снимаю – потерплю, пока не выберусь. Едкий пот заливает глаза, я оттираю его ладонью, а когда смотрю на нее, вижу, что она в крови. Бутылка с водой появляется в руке. Я снимаю уже почерневшую от пыли марлевую повязку и щедро лью на лицо прохладную жидкость. Остатки я опрокидываю в рот, полощу его, избавляясь от вкуса крови, и сплевываю. На этот раз вместо марлевой повязки я «достаю» респиратор. Надеваю его. Стягиваю с ладоней обрезанные, без пальцев, перчатки и надеваю такие же, но уже с пальцами – не хочу себе еще и ногти ломать о камни. Вслед за перчатками я «достаю» саперную лопату и начинаю осторожно разгребать завал в том месте, откуда падает уже отчетливо видный луч света. Осторожно и без спешки я откидываю перемешанные с землей куски бетона. Мне везет на самом деле – толщина завала в этом месте незначительная. Отверстие, через которое снаружи попадает свет, в ширину уже не менее десятка сантиметров. Еще немного, и я смогу увеличить его до необходимых размеров и выбраться, наконец, отсюда. Мне едва удается увернуться, нелепо отпрянув назад, когда немаленьких размеров булыжник скатывается в расширяемую мной дыру. Вслед за ним скользят и ссыпаются камни поменьше, и через несколько секунд я снова оказываюсь отрезанным от внешнего мира. Проклятье! Нет, останавливаться нельзя. Неизвестно, как долго еще сможет удерживаться бетонная плита, под которой я сейчас нахожусь. Мне вообще повезло, что она оказалась достаточно прочной и не рассыпалась под весом завала.
Мою одежду уже можно отжимать – такая она мокрая от пота. Едкими каплями он лезет в глаза, и я позволяю себе только вытирать его плечом, полностью занятый созданием нового лаза. Грунт и обломки все время ссыпаются сверху, не давая толком расширить отверстие, но спустя какое-то время мне все-таки удается увеличить его почти до полуметра в диаметре. Уже ввинчиваясь в проем, думаю, что сперва нужно было как-нибудь укрепить его. Когда я выбираюсь наружу почти по пояс, начинает осыпаться земля. Ругаясь сквозь стиснутые зубы и проклиная все на свете, вырываюсь из каменного мешка и отползаю прочь на несколько метров. Из-за бешеного стука сердца, громыхающего в голове, я не слышу, как обваливается проход, через который я вырвался наружу, а только вижу, как, поднимается облако пыли. Гора завала странно оседает – видимо, плита, из-под которой я выбрался, не выдержала нагрузку и обвалилась. Все мысли о счастливом спасении потом. Сейчас я оглядываюсь, стараясь выкинуть из головы картинку обрушивающейся на меня бетонной плиты. Примерно в десяти метрах слева высятся стены какого-то полуразвалившегося здания. Справа, в двух-двух с половиной десятков метров, имеется такое же здание. Не думая ни о чем, кроме того, как добраться до ближайшего укрытия, я за несколько ударов сердца, прямо на четвереньках, преодолеваю расстояние до ближайших стен. Все-таки приходится вздернуть себя на ноги, потому что дверного проема поблизости нет. Помогая себе руками и всем телом, переваливаюсь через окно и, оказавшись за стеной, коротко перевожу дух. Не вставая, чтобы не мелькать в пустых окнах, ползу по земле, стараясь преодолеть как можно большее расстояние до того, как… что? Не знаю, но почему-то я твердо уверен, что нужно убраться подальше. И побыстрее. Углом встретившая стена здания останавливает меня, и я в изнеможении облокачиваюсь спиной о бетонную поверхность, устраиваясь между двух стен. Целую минуту напряженно вслушиваюсь в окружающее пространство, но кроме ветра, заунывно выводящего свою тоскливую песню, и собственного тяжелого дыхания, ничего не слышу. Стягиваю с рук грубые перчатки, благодаря которым мои ладони и пальцы остались неповрежденными, когда я разбирал завал, и отбрасываю их в сторону. Снимаю с лица респиратор, а с головы – шлем и наслаждаюсь прохладным сквозняком. Гляжу вверх, туда, где стены бывшего некогда здания образовывают прямоугольник, через который видны низкие багровые тучи. Вода с легким лимонным привкусом из бутылки, что появляется в моей руке, кажется невероятно вкусной, и я выпиваю ее полностью.
– И что дальше? – негромко роняю я.
– Нужно искать своих, – отвечаю себе же.
Ракетница в моей руке появляется, едва только я о ней думаю. Колеблюсь всего секунду, опасаясь, что тварь, сумевшая разрушить целое здание, сможет обнаружить меня по сигнальной ракете раньше друзей. Но, с другой стороны, вечно прятаться в этих руинах нельзя – время идет, а нам еще нужно найти зеленую дверь. Даже не мысль, а всего лишь ее отголосок, возникает где-то на периферии моего сознания при мысли о зеленой двери. Я пытаюсь ухватить ее, зацепить, напрягая память, и прикрываю глаза, чтобы легче… Тиски тупой боли даже не сдавливают, а вгрызаются в мозг, немилосердно сверля и долбя его, когда я силюсь вспомнить. У меня вырывается невольный стон, и я тотчас распахиваю глаза, надеясь, что и в этот раз этот нехитрый прием сработает. Он сработал. Не сразу, но боль отступила, оставив после себя странный звон в ушах, но и он вскоре исчезает. Делаю судорожный вдох – оказывается, я и не дышал – и обессилено откидываюсь спиной на стену. Страшно сушит горло. Я «достаю» бутылку с водой и выпиваю ее, не чувствуя вкуса. Ладно, нельзя так нельзя. Сейчас главное – найти друзей. Вскидываю руку с зажатой в ней ракетницей и жму на спуск. Хлопает, и, громко шипя, ввысь уносится ярко зеленая звездочка. Ракета достигает максимальной высоты и, оцарапав низкие тучи, зависает в воздухе на раскрытом маленьком парашюте. Ну вот, теперь нужно глядеть в оба. Вдруг раздается громкий шорох, но я успеваю увидеть взмывающую вверх неожиданно далеко ярко-желтую ракету. Мои друзья дали о себе знать, но последнее, что я сейчас сделаю – это отправлюсь к ним навстречу. Знакомое шипение с каким-то присвистом раздается совсем близко, и я, холодея от страха, понимаю, что тварь, по вине которой я совсем недавно оказался под завалом, находится по ту сторону стены, совсем рядом! Я даже чувствую, как бетонная поверхность, к которой сейчас прислоняюсь, едва ощутимо вздрагивает, когда исполинская туша монстра касается ее. Я уже догадываюсь, какой облик имеет та тварь за стеной, но сейчас это знание мне ничего не дает. Она слишком близко, а я не хочу рисковать. Если бы не мои ограниченные возможности, я бы, конечно, не стал таиться и атаковал существо, но, к сожалению, это не так, и мне остается только прятаться. Единственное, что меня радует – это то, что тварь, похоже, не чувствует или чувствует слабо мое присутствие, иначе вряд ли бы она стала медлить и попыталась меня достать. Что ей стоит развалить и эту стену, за которой я сейчас прячусь? Шипение умолкает, но шорох, напротив, звучит все громче и доносится уже, кажется, отовсюду. Каких же она размеров!? Только бы монстр не стал заглядывать сюда, пусть ползет себе дальше. Внезапно звук, сопровождающий движение монстра, утихает, и наступает неестественная тишина. Даже ветер, словно в испуге, не решается ее нарушить. Капля пота скатывается по лбу, пересекает переносицу и зависает на носу. Невероятно сильно хочется смахнуть ее. Так же, как и вытереть покрывшиеся испариной виски и скулы. Я открываю рот и вдыхаю воздух животом, чтобы даже так не выдать себя малейшим звуком.
Мне страшно, по-настоящему страшно. Я боюсь, что монстр меня обнаружит, а я не смогу даже толком защититься. Я боюсь собственного бессилия, боюсь за друзей, потому что тварь не кажется уязвимой и легкой жертвой. Я боюсь, что так и не смогу помочь Мише, своему другу, который пребывает в коме… От последней мысли у меня перехватывает дыхание. В этот момент, когда у меня по венам вместо крови бежит, кажется, чистый адреналин, когда напряженные секунды нервного ожидания растягиваются в минуты, когда время замедляет свой ход, собственное восприятие становится вдруг предельно четким и ясным. Это ощущение в чем-то схоже с тем, которое бывает, когда, находясь во взлетающем самолете, закладывает уши, и нужно лишь сглотнуть и приоткрыть рот, чтобы неприятный шум в голове пропал, а слух снова стал чистым и каким-то даже резким. Миша, мой друг из Хабаровска, сейчас пребывает в коме. Мое тело в данный момент находится в кровати на съемной квартире в Минске, куда я приехал из Киева в командировку… Еще воспоминания. Я Плетущий, я сдал свой экзамен пятнадцать лет назад. Еще… Жена и две девочки, мои дети… Искристый смех и лучи солнца, яркого и теплого…Воспоминания жестко обрываются, когда стена, к которой я прислоняюсь, едва заметно вздрагивает, а тишину этого мертвого места нарушает мощное шипение и скрежещущий шорох.
Где-то я читал, что в Южной Америке была обнаружена змея длинной одиннадцать метров. Она была занесена в книгу рекордов Гиннеса. Однако позже поймали почти пятнадцатиметрового аспида весом под полтонны. С тех пор змеи длиннее не обнаружили. Признаться, тогда я был шокирован, узнав о существовании рептилий таких размеров и таких масс. Сейчас же, выглядывая в оконный проем, я наблюдаю за змеем, который в длину метров семьдесят, не меньше, а в ширину, как легковой автомобиль, наверное, или даже больше. Не знаю, сколько в нем веса, но при таких размерах это уже не так важно. Плавность движений, с которой монстр перемещается, сказать «ползет» не поворачивается язык, завораживает и приковывает к себе взгляд. Его угольно черная чешуя матово блестит, отражая свет багровых небес. Я бы мог сказать, что змей красив, не будь он настолько жутким.
Оказавшись у горы завала, из-под которого я с таким трудом совсем недавно выбрался, монстр ненадолго замирает и, словно внюхиваясь, водит из стороны в сторону своей огромной, с небольшой грузовик, треугольной башкой. Не нужно быть гением, чтобы понять, что, или точнее кого, он там ищет. Я снова укрываюсь за стеной, справедливо опасаясь попасться чудовищу на глаза, если он повернет в мою сторону голову. Это было бы, по меньшей мере, глупо. Насколько я помню, змеи прекрасно видят в тепловом зрении. Не может быть и речи о том, чтобы пытаться его атаковать при моих ограниченных возможностях. Возможно, пулеметные пули и пробьют его чешую, в чем я сильно сомневаюсь, но даже если и так, толку от этого будет чуть. Рискнуть поразить его в череп? Сомневаюсь, что он мне подарит возможность спокойно прицелиться и всадить ему в голову сколько пуль? Нет, сейчас я не готов. Для тяжелого оружия, такого, как гранатомет или огнемет расстояние слишком невелико, чтобы не пострадать самому от последствий взрывов.
Таясь за стеной, я снова пытаюсь работать с материей этого сна. К моему приятному удивлению, мне это почти удается, но… Вместо соснового ствола из-под земли выбивается едва заметный зеленый росток. Я пытаюсь расплавить грунт и превратить землю в кипящую лаву, в которой исполинский змей сгорит, но никаких видимых эффектов не наблюдаю. Касаюсь ладонью пятачка земли в том месте, куда направлено мое внимание, но едва ли грунт в этом месте стал теплее, чем был. Я пытаюсь «воссоздать» водоем и покрыть его льдом, чтобы заточить монстра в ледяной плен, но капельки влаги, появившиеся на бетонных обломках у моих ног, словно насмехаются надо мной. Пытаюсь поднять ветер, чтобы проверить, как я могу управлять воздухом, используя его в качестве ударной силы. В ответ на мои старания лица касается чуть заметный сквозняк. Чувство собственного бессилия здорово злит и раздражает. Если бы это место было сном другого Плетущего, у меня и этого не получилось бы. Но почему, в таком случае, результаты моей работы выглядят более чем скромно? Что вообще происходит?
Не думаю, что прошло больше пяти минут, когда я через оконный проем снова выглядываю на улицу. Гора обломков бетона, перемешанного с грязно-рыжей землей – то, что осталось от здания, – возвышается на прежнем месте, а гигантского змея нигде не видно, и не слышно, кстати, тоже. Не рискуя покидать укрытие, я еще целую минуту напряженно вслушиваюсь в безмолвие мертвых руин, но нет – лишь вновь поднявшийся ветер разбавляет тишину негромкой тоскливой песней. Искренне надеюсь, что мои друзья не наткнуться на чудовищного монстра.
А теперь нужно осмотреться. Та сторона здания, за которой я сейчас прячусь, выходит на улицу. Из окон примыкающей стены открывается вид на довольно большую площадь. Не могу утверждать точно, но в диаметре она не меньше трех сотен метров. От нее, насколько я могу отсюда видеть, отходят и другие улицы. Они разрезают сплошную стену зданий на кварталы. Но я не обращаю на это особого внимания и даже не пытаюсь посчитать, сколько таких улочек тянется от площади в разные стороны, потому что цепляюсь взглядом за нечто странное в полусотне метров от меня. Там, поблескивая белоснежными мраморными боками, возвышается самый настоящий фонтан. Массивная и широкая круглая чаша, вдоль которой заметен невысокий бортик, венчается пятью, нет, шестью чашами поменьше. Я не слышу и не вижу воды в нем, но и без того это удивительное сооружение выглядит более чем странно и неестественно в этом месте. Мой взгляд скользит дальше, изучая пространство. А вот здание на противоположной от меня стороне площади кажется почему-то знакомым. Массивное, прилично раскинувшееся в ширину, его венчает купол. Пустые окна темными провалами глядят на площадь, что означает, крыша там цела. Никакой головной боли не возникает при попытке вспомнить, где же я мог видеть это здание. Да это и не странно, потому что совсем недавно я уже вспомнил его. Это и есть та самая ратуша, как мы ее назвали, когда сдавали экзамен, в которой находится зеленая дверь – выход из этого мира. Так было тогда, пятнадцать лет назад. А сейчас? Что происходит сейчас? Считаю этажи: десять. А сколько их было тогда? Не помню, но это уже и не так уж важно, потому что проверить здание, особенно его пятый этаж, нужно будет обязательно. Вот только дождусь друзей.
Противоположная от площади стена здания, в котором я укрылся, выходит на небольшой двор, закрытый со всех сторон стенами других домов. Сколько уже прошло времени с тех пор, как я выстрелил ракету, и мне ответили? Четверть часа примерно. Если в ближайшую минуту ребята не выйдут ко мне, запущу еще одну ракету.
А пока нужно подумать. Итак, я оказался в этом странном месте не по своей воле. Миша, мой друг, пребывает в коме, и я отправился в мир снов, чтобы попытаться найти его с помощью его же табича. Однако некто каким-то невероятным образом смог затащить меня в место, практически ничем не отличающееся от того, где пятнадцать лет назад я и мои одноклассники сдавали выпускной экзамен, чтобы получить право называться истинным Плетущим. Главная проблема сейчас заключается в моих резко ограниченных возможностях. Личные потребности я удовлетворяю без малейших затруднений, но работать с тканью самого сна у меня не получается. И нельзя сказать, что я нахожусь в мире другого Плетущего, иначе не мог бы плести вообще. Плюс к этому, я не могу «созерцать», во что бы ни за что не поверил, не окажись сам в таком положении. И у меня нет табичей. Ах да, чуть не забыл, я не имею возможности покинуть этот сон. Кажется, все. Плохо. Да, я помню, как нам с друзьями пришлось тяжело на последнем этапе экзамена, как раз в этом самом мертвом городе, очень похожем на то место, где находимся сейчас. Я помню, как мы тогда постоянно отбивались от многочисленных монстров и как сквозь отсутствующий участок стены на пятом этаже ратуши обнаружили зеленую дверь. И какой немыслимо огромный монстр пытался нас остановить. Пытался? Да, пытался, потому что я все-таки достал его с помощью смертельного вируса. Ребята прошли в дверь раньше, а я… А я попал туда последним. Перед глазами мелькают картинки из давнего прошлого, на которых, словно на фотографиях, вижу невероятно длинные тела тварей, оказавшихся на самом деле щупальцами, багровый свет, отраженный от их хитиновых панцирей, трещины на стенах, провал в полу, пыль перед глазами, окровавленную ухмылку Клауса, висящего над клубящимся пылью провалом и его же, но уже летящего вниз, широко распахнутые глаза… Но он жив! Я же с ним разговаривал совсем недавно. Или это был не он? А кто тогда? Что-то мне это напоминает, но что именно, я даже не пытаюсь вспомнить, опасаясь новых приступов головной боли. А почему Миша в коме? И почему я вдруг оказался в Минске? Отголоски знакомой боли лишь намекнули о своем приближении, и я тотчас прекратил попытки вспомнить что-либо еще. Вот в чем я абсолютно уверен, так это в том, что тогда, пятнадцать лет назад, мы не встречали на своем пути такой яркий и запоминающийся объект, как белый фонтан посреди площади, хотя на самой площади мы как раз и останавливались. И еще тогда не было этого огромного змея…
Глава 3
Мои путающиеся мысли и боязливые воспоминания вдруг прерывает автоматная очередь. Вспарывая безжизненную тишину, она трещит несколько долгих секунд, пока магазин, видимо не пустеет. Почти сразу ей вторит такая же паническая и заполошная стрельба, а вслед за этим до меня доносится приглушенный расстоянием глухой хлопок гранаты. Дверной проем, возле которого я стою, выходит во внутренний двор здания, и дальше стен соседнего дома, расположенного в полусотне метров, ничего не видно. Снова доносится стрельба, но уже короткими очередями. А вот и Абакан заговорил двойными, почти слитными выстрелами. Насколько я помню, им был вооружен Клаус. Частый треск автоматных выстрелов звучит все ближе, и теперь уже не остается сомнений, откуда они доносятся – как раз из-за здания напротив. Гашу в себе порыв немедленно броситься на помощь ребятам. В том, что это именно они ведут бой, сомнений нет. Чувствуя, что времени очень мало до того, как они появятся, я мысленно прикидываю возможности своих друзей, касающиеся вопросов оружия. Нет, здесь нужно обойтись исключительно базовыми знаниями, поэтому вместо Печенега я «достаю» РПК с коробом на сто патронов. Сколько я смогу их «удержать» без ущерба для собственного внимания? Еще один пулемет Калашникова с таким же боекомплектом появляется у меня в руках спустя секунд пять, и я ставлю его прикладом в землю, прислоняя к стене. Две огневые точки готовы. Выстрелы слышны уже совсем близко, и через несколько секунд я вижу, как из дома на другой стороне двора появляются мои друзья. Руки напрягаются под весом появившегося автомата, и я, не медля, передергиваю затвор, досылая в ствол патрон. Мой Абакан, который так понравился когда-то Клаусу, переключен на «двойные». Какой-то шорох сзади. Или справа? Вскидывая оружие к плечу, резко оборачиваюсь, приседая, но никого рядом нет. Наверное, за грохотом выстрелов показалось. Еще раз оглядевшись, снова оборачиваюсь туда, откуда бегут ребята. Бегут? Что-то не похоже. До них еще метров сорок, поэтому я не сразу обращаю внимание на перекошенные от страха лица, да и не на лица я смотрю, а на Сергея, что едва ковыляет, упираясь на плечи Сони и Кати, которые поддерживают его с обеих сторон. Я снова заставляю себя оставаться на месте, контролируя и держа под прицелом фланги и окна зданий по бокам. До Угрюмого с девушками уже не больше тридцати метров, когда в поле зрения появляются Семен и Клаус. Они отступают, пятясь назад, и непрестанно ведут огонь из автоматов короткими очередями. Пока не видно, в кого они там стреляют, да я особо и не вглядываюсь, потому что все мое внимание приковано к тройке ребят, пытающихся не то бежать, не то быстро идти. «Только бы они не от змея отбивались», – успеваю я еще подумать, но сразу отбрасываю эту мысль. Вряд ли монстр позволил бы в себя стрелять. Я уже вижу, что у Сергея сильно окровавлена одна нога, и ткань штанов рваными лоскутами свисает на ней чуть выше колена. Катя поддерживает его левой рукой, потому что правая безвольной плетью свисает вдоль тела. Соня, похоже, цела, она одной рукой обнимает парня за спину, а второй помогает ему опираться на свои плечи. Ни девушки, ни Сергей меня не видят, глядя только себе под ноги. До них уже не больше двадцати метров, и я прикладываю серьезные усилия, чтобы оставаться на месте, а не броситься на помощь. Что-то меня удерживает и не дает двинуться с места. Их шаги, неуклюжие и торопливые, словно счетчиком отсчитывают метры, разделяющие нас. Я отчетливо слышу, как гулко стучит в висках кровь, и звук собственного сердца, накачивающего ее адреналином.
Остается девятнадцать метров… Мой взгляд скользит по стенам этого двора – колодца.
Восемнадцать… Я поудобнее перехватываю автомат.
Семнадцать… Слышу уже, как стонет Угрюмый.
Шестнадцать… Частые дульные вспышки на стволах автоматов Семена и Клауса, почему-то абсолютно бесшумные.
Пятнадцать… Соня поднимает голову, и наши глаза встречаются.
Четырнадцать… Рыжий оборачивается и вдруг что-то начинает кричать девушкам, продолжая вести неприцельный огонь по противнику.
Тринадцать… Узнавание в глазах Сони. Растерянность. Радость.
Двенадцать… Я уже вижу тварей, что гонят моих друзей. Они мелькают темными силуэтами в окнах дома напротив.
Одиннадцать… Лицо Сони сереет от ужаса. Ее взгляд устремлен выше меня.
Десяти уже нет…
Девушка начинает отпускать парня, и тот, не получая поддержки, валится на землю, увлекая за собой Катю. Время, словно замедляется, и я вижу, как Соня заторможенно тянет из-за спины автомат. Она уже кричит, широко раскрыв рот, но крика не слышу. Я вижу ее, а в следующий миг на землю, прямо передо мной, со стены здания, за которой я стою, спрыгивает тварь. Она спиной ко мне и готова к новому прыжку. Мне нужно всего лишь переместить ствол своего автомата на двадцать сантиметров, чтобы навести его на цель, и поразить ее. Я вижу под черной кожей или шкурой на спине монстра перекатывающиеся бугры мышц. Я вижу, как его ноги, будто туго сжатые пружины, начинают выпрямляться, толкая мощное тело вперед и вверх… Мои злые пули начинают рвать плоть твари уже в воздухе.
– БАМ-БАМ! БАМ-БАМ! БАМ-БАМ! – все мои свинцовые убийцы находят свою цель. Монстр падает на землю в нескольких метрах от ребят, несколько раз конвульсивно вздрагивает и исчезает, сдохнув.
Время срывается, будто обезумевшее, наполняя воздух грохотом выстрелов, криками ребят и ревом тварей. Я бросаюсь с места и за секунду преодолеваю расстояние до ребят. Соня так и не успела поднять свой автомат. Черты ее враз побледневшего лица заострились и сделали девушку гораздо старше. Она что-то говорит, но смысл ее слов ускользает от меня.
– Ты жив?! Где ты был?! – ее речь доносится точно через вату: глухо и невыразительно. И я не могу понять, чего больше в ее голосе: радости, злости или страха.
– Живо! Вопросы потом! – кричу в ответ и бросаю быстрый взгляд на Рыжего и Клауса. Они заметно приблизились и все так же продолжают пятиться, непрерывно отбиваясь от наседающих тварей.
Я подхватываю уже бесчувственное тело Сергея под руки и волоком тащу его до укрытия, облокачиваю к стене, оглядываюсь – никого с противоположной стороны – и возвращаюсь за Катей. Не церемонясь, оттираю Соню, пытающуюся помочь ей подняться, в сторону и так же, как Угрюмого, тащу по земле в укрытие. Заталкиваю следом Соню и успеваю крикнуть ей:
– Гляди по сторонам!
Уже на ходу одним движением меняю в автомате начатый магазин на полный, переключаю рычажок на автоматическое ведение огня. Парни, умело прикрывая друг друга, успешно пока сдерживают натиск монстров. Гориллы, как я про себя назвал человекоподобных созданий, тупо, но упорно лезут прямо под пули. Они не предпринимают попыток обойти стрелков и гибнут в больших количествах. Два металлических цилиндра появляется в моих ладонях, когда я подбегаю к парням.
– Назад! Бегом! – кричу им. – Бойся!
Стальные колечки летят в стороны, и две шоковые гранаты падают на землю перед атакующими тварями. Спешно отворачиваюсь, сгибаясь, открываю рот и зажимаю уши руками. Успеваю увидеть спины Семена и Клауса, бросившихся прочь, прежде чем звучат взрывы. В ушах все равно звенит, но глаза совсем не пострадали от яркой вспышки, что хорошо. Разворачиваюсь, вскидывая автомат. Совершенно предсказуемо обезумев от шока, твари с дикими и безумными криками, от которых мороз бежит по спине, бросаются друг на друга, рвут, кусают, полосуют когтями на лапах. Я выпускаю несколько очередей в самых ближних из них и снова «достаю» пару светошумовых гранат. На этот раз я зашвыриваю их в самую гущу свалки из черных тел, стараясь поразить тех, кто еще не попал под действие первых взрывов. Кажется, что гориллы просто не могут реветь, и визжать громче, чем они делают это сейчас, но, как оказывается, я ошибаюсь. После разрывов второй пары гранат шум поднимается такой, что я перестаю слышать автоматные очереди, а вижу только дульные вспышки вздрагивающих в руках парней автоматов. Остановившись за десяток метров до укрытия, Семен с Клаусом поливают свинцом обезумевших тварей. Какое-то движение слева. Рыжий тоже что-то замечает и моментально меняет угол ведения огня. Теперь он, не жалея патронов, но как-то слишком суетливо расстреливает боезапас. Семен целится куда-то влево и вверх, сбивая со стен пытающихся обойти всеобщую свалку тварей. Ровняюсь с ними.
– За стену! – кричу Рыжему в лицо.
Новая пара шоковых гранат летит в гущу обезумевших монстров. Боеприпасы взрываются, но звука разрывов не слышно – все перекрывает дикий ор. Только короткие и яркие вспышки на миг сверкают за спиной. Все, парни уже за стеной. Вижу, как они разворачиваются, готовясь открывать огонь, но почему Рыжий целится прямо в меня? Инстинктивно шарахаюсь в сторону. Вспышка короткой автоматной очереди на мгновенье, словно на фотоснимке, высвечивают перекошенное от злости лицо друга. Свистит рядом с головой, прямо над левым плечом. Скорее чувствую, чем слышу, как на землю за спиной падает что-то большое и тяжелое. Врываюсь в дверной проем, да так, что ноги идут юзом, не в силах погасить инерцию тела.
– Пулеметы! – ору я Клаусу, но он уже и сам, достреляв магазин в своем автомате, подхватывает стоящий у стены РПК, устраивает его в оконном проеме, передергивает затвор и жмет на спуск. Пыль со стен, земли и пороховой дым моментально окутывает его. Почти сразу к нему присоединяется и Рыжий, открывая огонь из второго приготовленного мной пулемета у соседнего окна.
Быстро оборачиваюсь, проверяя обстановку, но здесь все нормально – никто с тыла не лезет. Сергей продолжает пребывать без сознания. Он так и лежит в той позе, в которой я его оставил, прислоненным у стены. Парень находится как раз между дверным проемом и Клаусом. Катя отползла подальше от стены. Рядом с ней – Соня, она осматривает ее руку, не забывая поглядывать по сторонам. А ребята тем временем ощутимо прореживают ряды нападающих монстров. Огонь из двух пулеметов останавливает их и даже отбрасывает назад, почти к самой стене стоящего по ту сторону двора здания. Первым умолкает РПК Семена.
– Перезарядка! – кричит он.
Я занимаю позицию у окна слева от Рыжего, выбивая из автомата самых шустрых тварей, пока он не «достает» новый пулемет. Семен успевает, когда я достреливаю последний патрон из магазина своего Абакана. Оскалившись и свирепо что-то прорычав, он открывает огонь по монстрам, Новый автомат с уже полным магазином появляется в моих руках вместо исчезнувшего, что я просто отпустил на землю. Бросаю взгляд на Клауса, но тот еще не израсходовал свой боезапас, ведя огонь короткими экономными очередями. Он на миг отвлекается и смотрит на меня. Наши глаза встречаются, но я так и не понял, что значил этот его короткий взгляд. Я прикрываю его, пока он «достает» новый РПК, когда в старом закончились патроны.
Монстров оказалось много. Они прут на нас прямо в лоб, не предпринимая попыток обойти наши позиции с флангов, и это, воистину, дарит нам возможность эффективно сдерживать их яростный и безумный натиск. Грохот пулеметных очередей заглушает визги и вопли раненных тварей. Семен с Клаусом пока неплохо справляются со своей задачей по сдерживанию противника, и я решаюсь осмотреть Угрюмого, что так и сидит на земле у стены там, где я его оставил. Соня также приблизилась к Сергею, но заняться его осмотром не решается, видимо, испугавшись страшной раны.
– Ты как? – не смотря на стоящий грохот, она меня слышит и кивает в ответ. – Что с Катей?
– Перелом, – я скорее угадываю это слово по ее губам.
– Сама цела?
– Да, – снова кивает она.
Оглядываюсь на баюкающую свою руку Катю.
– Помоги ей, – указываю на нее Соне. Ничего не ответив, девушка, пригибаясь, смещается к ней.
А Сергей плох. Плох настолько, что в пору опасаться за его жизнь. Хорошо, что он без сознания и не чувствует боли. Ножом разрезаю штанину выше того места, где обильно кровоточит на ноге рана. Бросаю короткий взгляд на лицо друга, оно очень бледное и покрыто испариной выступающего пота. Ткань брюк поддается сразу, и моим глазам предстает страшная рваная рана. Будто некий зверь попытался откусить ногу Сергею, и, если бы не кость, ему бы это, наверняка, удалось. Это становится видно, когда я промываю его рану водой из бутылки. Угрюмому срочно нужно покидать этот сон, иначе он просто умрет от потери крови. Тугим жгутом я перетягиваю ему бедро, останавливая кровь. Зубами разрываю бумажный пакет в руках и щедро обрабатываю рану антисептиком. Аккуратно накладываю на нее повязку с серебряным покрытием и, снова помогая зубами, перевязываю ногу бинтом. Пластиковый шприц с обезболивающим появляется в моей ладони, и я делаю укол. Проверяю пульс. Он очень слабый и прощупывается не сразу. Плохо. Сергею нужно уходить, иначе он не проживет и часа. Он без сознания, и, естественно, не сможет сам покинуть сон, поэтому эту задачу возьму на себя я. Выбить из сна человека не сложно, как впрочем, и Плетущего, тем более что сейчас для этого соблюдены все условия: он рядом и не пытается сопротивляться. Шум, стоящий вокруг, мешает, но не настолько, чтобы я не смог сосредоточиться нужным образом и выполнить задуманное. Закрываю глаза, настраиваясь на особое зрение, и едва не взвываю от собственного бессилия: я не могу «созерцать», а иначе ничего не получится – я должен «видеть» Плетущего. Я пытаюсь снова и снова, но у меня так ничего и не получается. Распахиваю глаза и оглядываюсь. Если у меня ничего не выходит, может быть, получится у кого-нибудь из ребят? Соня заканчивает обматывать Кате бинтом руку с прилаженной к ней шиной. Почувствовав мой взгляд, она оборачивается, и я одобрительно киваю, а потом жестом зову ее. Девушка согласно моргает и возвращается к своей работе. Катя старается не смотреть на меня, но сейчас это неважно. Все разговоры после. Совершенно неожиданно Угрюмый вдруг приходит в себя и хватает меня за руку, глядя своими светло-карими глазами с узившимися почти в точку от действия обезболивающего зрачками. Видя, что он хочет что-то сказать, нагибаюсь к самому лицу друга.
– Сволочь, – он еле шепчет. – Гад… Из-за тебя… Чтоб тебя твари сожрали…
Я смотрю на Сергея, но он уже снова отключился. Бледное лицо, покрытое бисеринками пота.
Стараюсь выровнять внезапно сбившееся дыхание. Поднимаюсь на ноги и, пытаясь отвлечься от обидных мыслей, мысленно охватываю окружающее. Семен скоро достреляет свою ленту, и его нужно будет прикрыть. Клаус ведет огонь короткими очередями. Катя сидит на земле и качает свою руку. Соня, наконец, заканчивает с ней и, не вставая в полный рост, в несколько шагов оказывается рядом со мной и Угрюмым. Так ли он неправ, обвиняя меня в том, что с ним случилось? А что вообще с ним случилось? Сейчас это не так важно. Важно только то, что он сейчас на грани, и если не заставить его покинуть этот сон, парень умрет.
– Попробуй выбить Сергея из сна! – перекрикивая грохот выстрелов, отвечаю Соне на ее вопросительный взгляд. Несколько секунд она осмысливает услышанное, потом оглядывает бессознательное тело, проверяет пульс, снова глядит на меня и согласно кивает.
– Перезарядка! – это Рыжий.
– Помоги Соне! – кричу ему в ухо, занимая позицию у окна. Не говоря ни слова, Семен вяло кивает и отходит к девушке. Передергиваю затвор своего пулемета и жму на спуск. Оружие вздрагивает в руках, выплевывая во врага свинцовую смерть. Спустя десяток секунд замолкает пулемет Клауса, и я какое-то время контролирую и его зону ответственности, прежде чем он снова не вступает в бой. Еще несколько раз я меняю пулеметы, когда в коробах заканчиваются патроны. Лишь единожды я бросил взгляд на Соню и Рыжего, склонившихся над Угрюмым, который так никуда и не исчез. Это означает только то, что я не единственный из нас, у кого возникли серьезные сложности со своими умениями и возможностями. Ни Соня, ни Семен не могут выкинуть из сна Сергея. Я еще успел увидеть, как к ним подползла Катя, но ничего не поменялось. Угрюмый так и сидит на земле, и никуда он не исчез.
Схватка длится еще минут пять, а может и чуть дольше. За время боя я дважды сменил позицию, спасаясь от окутывающего меня облака порохового дыма. Так и не сумев преодолеть открытое пространство внутреннего двора, монстры погибают все до единого. Исчезают последние убитые нами с Клаусом твари, и уже более ничто не напоминает о стычке. Мне кажется или кто-то позвал меня по имени? В ушах все еще гремят пулеметные выстрелы, и я не могу сказать точно, поэтому поворачиваю голову, шаря взглядом по сторонам. Семен сидит на земле спиной ко мне. Он склонился над Сергеем, который уже не сидит, а лежит во весь рост на земле, потом вдруг резко отпрядает от него и начинает ритмично двигаться вверх-вниз несколько раз подряд. Затем снова склоняется над раненным.
– Максим! – оказывается, меня зовет Соня. Слезы стоят в ее больших испуганных глазах.
Рыжий продолжает делать искусственное дыхание и массаж сердца Сергею, когда я оказываюсь рядом с ними. Крепко сжатые губы, и взгляд, полный страха, брошенный Катей. Но боится она вовсе не меня. Бледная кожа и посиневшие губы приоткрытого рта на лице Угрюмого.
– Дыши! Ну же! Дыши давай! – восклицает Семен и бьет по груди друга кулаком туда, где уже не бьется его сердце. – Не вздумай умирать!
Соня беспомощно смотрит на меня, и по ее грязному лицу скатываются прозрачные слезы, оставляя на коже отчетливые дорожки. А потом, когда Рыжий в очередной раз пытается вдохнуть воздух в грудь погибшего, он просто исчезает, тает в воздухе, истончаясь в линиях и растворяясь в объеме. Семен едва не падает лицом в землю, но в последний момент успевает подставить ладони. Наверное, втайне я ожидал нечто подобное, поэтому не слишком удивляюсь произошедшему. А вот шок, который читается в глазах остальных, передать словами очень сложно. От изумления ребята потеряли дар речи, и целую минуту ничто, кроме ветра, не нарушает воцарившуюся тишину.
Глава 4
– Но как…? – Рыжий первым приходит в себя. – Почему Серега исчез?
Его вопрос, полный удивленного недоумения, повисает в воздухе, оставшись без ответа. А почему не удивлен случившемуся я? Может быть, потому что я точно помню, что во время сдачи того экзамена, что был пятнадцать лет назад, Сергей не погиб? Я знаю, кто тогда погиб, и это был вовсе не Угрюмый. Холодный циник во мне в раздражении передергивает плечами от самой ситуации, в которую я попал. Место, в котором я невольно оказался, невероятно сильно напоминает сон-экзамен. Друзья, что меня окружают, действительно выглядят, семнадцатилетними подростками, пусть физически и очень развитыми. Единственное, что выбивается из общей картины – это присутствие Клауса, который, впрочем, как и остальные, вероятней всего не является человеком. А почему я так в этом уверен? Ведь будь люди вокруг меня тварями, что после смерти исчезают, они бы не смогли «воссоздать» оружие. Нет, нет, они не могут быть созданиями. С другой стороны, я не заметил, чтобы Сергей стрелял. Он уже был ранен, когда я увидел его. И что это значит? Что только Угрюмый не был человеком? А остальные?
– Почему вы не выбили его из сна? – спрашиваю я Рыжего.
– Я не смог, – он отвечает не сразу.
– И я, – вторит ему Соня.
– Почему? – уточняю.
– У меня не получилось «созерцать», – угрюмо роняет Семен, а девушка кивает в такт его словам.
– Катя, – поворачиваю к ней лицо, – ты можешь «созерцать»?
Она глядит на меня исподлобья несколько секунд, потом, ничего не сказав, прикрывает глаза и на какое-то время замирает неподвижно. Наконец, она поднимает голову, и я вижу великое смятение в ее взгляде.
– А ты? – обращаюсь к Клаусу.
– Нет, у меня тоже ничего не получается, – он качает головой, – я уже пытался.
– Черт знает что, – бормочу я, «достаю» сигарету, подкуриваю ее от спички и опускаюсь на раскладной стул, что появляется за моей спиной.
– Я не могу понять, почему исчез Сергей, – произносит Семен, ни к кому конкретно не обращаясь, но его взгляд останавливается на мне.
– Подумай сам, – пожимаю плечами, – кто после смерти исчезает.
– Твари, – сразу отвечает Рыжий.
– Ты сам ответил на свой вопрос.
– Угрюмый не мог быть тварью, – зло реагирует Семен.
– Почему же?
Я вижу, что Рыжий готов сказать что-то резкое и грубое, но в последний момент сдерживается, замирает и, резко выдохнув, отворачивается в сторону. Соня и Катя неверяще глядят на меня, а взгляд Клауса, как обычно, ничего не выражает.
– Нет, Угрюмый не мог быть тварью, – поворачивается Семен, – он пользовался своим оружием – стрелял в монстра, который ранил его.
– Ты уверен? – быстро переспрашиваю я, быстро соображая, что же это значит, и понимая, что мои предыдущие предположения и выводы оказались поспешными.
– Абсолютно, – твердо отвечает парень.
Выбрасываю недокуренную сигарету и встаю со стула.
– Скажи мне, – обращаюсь к нему, – что ты помнишь последнее из того, что было до того, как ты здесь оказался?
Я спокойно встречаю скрестившиеся на мне удивленные взгляды ребят.
– Ты имеешь в виду этот сон?
– Да.
– Странный вопрос. Ладно… Прежде чем оказаться здесь, мы были в сне, где и получили подсказку, куда нам следует двигаться дальше, и как выглядит выход из этого мира. По-моему, это должна быть зеленая дверь.
– Хорошо, – киваю я, когда Рыжий, ответив на вопрос, выжидающе уставился на меня, – Ты можешь рассказать, чем ты занимался сегодня днем, наяву, и что ты планировал делать, когда проснешься?
– Конечно, – хмыкает он, – я сегодня…был… Сегодня днем я…
Его брови сдвигаются, а взгляд затуманивается, когда Семен пытается вспомнить события минувших суток.
– Что за…? – а в следующую секунду он с тяжелым стоном опускается на землю, где стоит, и обхватывает голову руками. Соня моментально оказывается подле него.
– Что с тобой? Семен, ты меня слышишь?
Рыжий мычит что-то нечленораздельное, а я шагаю к нему, приседаю, хватаю за плечи и с силой встряхиваю, заставляя распахнуть плотно сжатые веки. Мутные от боли зеленые глаза несколько секунд непонимающе смотрят на меня, а потом в них мелькает тень узнавания, и Рыжий шумно выдыхает.
– Выпей, – протягиваю ему пластиковую бутылку с водой.
Семен выхватывает ее у меня из рук, срывает колпачок и жадно припадает к горлышку, в несколько долгих глотков опустошая ее содержимое.
– Как ты?
– Не знаю, Макс… Хреново мне что-то, – выдыхает он, переводя дыхание, и спрашивает, изменив тон, – Ты знал, что так будет?
– Я догадывался.
– У тебя то же самое?
– Да.
– И что это значит?
– Хотел бы я знать.
– Может, у девочек получится? Или у Клауса?
– Может быть, – отвечаю я, хотя уверен, что реакция на попытку что-либо вспомнить у них будет та же.
Соня, прислушивающаяся к нашему диалогу, встречает мой взгляд и говорит:
– Я попробую, – и закрывает глаза.
Я успеваю подняться на ноги и подхватить ее оседающее тело. У девушки вырывается болезненный стон, и я, как и в случае с Рыжим, встряхиваю ее за плечи. Действует – Соня распахивает глаза и через несколько секунд приходит в себя. Она благодарно кивает и берет из моей руки бутылку с водой.
– Катя? – Семен вопросительно смотрит на нее.
Ее реакция на попытку вспомнить что-либо из жизни наяву ничем не отличается от нашей, и спустя какое-то время, когда девушка уже пришла в себя, она срывающимся голосом вдруг выдает:
– Я хочу домой! Я хочу домой! Выведите меня отсюда! Я не хочу здесь умирать! Я хочу домой! Выведите меня!
Соня порывается встать, чтобы успокоить подругу, но я удерживаю ее. Семен хмурится, но я уже не вижу этого. Шагаю к Кате, которая шарахается от меня, но так и не успевает достаточно далеко отстраниться. Слезы и страх в ее глазах неожиданно сильно задевают меня. Я тяну ее к себе и через мгновенье прижимаю к своей груди. Она на миг замирает, напрягается, но почти сразу успокаивается и тут уже дает волю эмоциям. Девушка вздрагивает от плача и громко всхлипывает, а потом даже пытается вырваться, но я держу ее до тех пор, пока сам не чувствую, что она достаточно успокоилась. Кажется, Клаус хмыкает, но я не обращаю на него внимание. Я хочу только, чтобы Катя прекратила истерику.
– Прости, – шепчу в ее каштановые волосы. Девушка отстраняется от меня, и я более не удерживаю ее. Она заглядывает мне в глаза, и я снова повторяю, – Прости.
Несколько долгих секунд она смотрит на меня, высоко вскинув брови, отчего ее небольшое круглое личико кажется совсем детским, а потом медленно и почти незаметно кивает несколько раз.
– Я был не в себе, когда позволил поднять на тебя руку, – негромко говорю я, – Клянусь, последнее, что я хотел, это причинить тебе боль.
Катя следит за моим взглядом, который я бросаю на Клауса, сдвинувшегося с места и направившегося к дальней стене здания, за которой открывается вид на площадь с белым фонтаном, а потом снова смотрит на меня и со вздохом роняет:
– И ты меня извини. Я не должна была так на тебя набрасываться. Просто я очень испугалась, что вы с ним, – кивок в сторону Клауса, – начнете выяснять отношения, и дело закончится плохо.
Соня подходит к нам, обнимает Катю за плечи и протягивает ей бутылку с водой.
– Выпей.
– Спасибо, – благодарит девушка и здоровой рукой принимает ее.
Соня одобрительно мне кивает и усаживает Катю на раскладной стул, который сама «достает». Смешно выпятив нижнюю губу, она резко дует вверх, где ее светлая челка выбивается из-под вязанной шапки и лезет в глаза.
– Клаус! – зовет Семен, – А ты что скажешь?
– Ты о чем? – поворачивается к нему парень.
– Ты можешь что-нибудь вспомнить?
– Да, – спокойно отвечает тот, и также невозмутимо встречает направленные на него взгляды.
– И что же ты помнишь? – чуть более напряженно, чем нужно интересуется Рыжий.
– Все, – следует короткий ответ, и Клаус снова отворачивается к окну, выходящему на площадь.
– А именно, – спрашиваю уже я.
– Как мы девять дней блуждали по мирам в поисках дальнейших проходов-дверей, – отвечает парень, бросив на меня взгляд, в котором мне привиделась насмешка. Или показалось? – Как я хожу днем в свою школу, у меня, кстати, послезавтра контрольная по математике. – Он уже в открытую ухмыляется, вспомнив, видимо, наше первое занятие в классе Марины Яковлевны.
– То есть ты хочешь сказать, что никаких проблем при попытке что-либо вспомнить у тебя не возникает, – переспрашиваю я еще раз.
– Именно это я и говорю, – кивает он, но задать свой новый вопрос я не успеваю, потому что Клаус сам спрашивает меня, – А ты помнишь что-нибудь?
Говорить или нет?
– Помню, – отвечаю, – кое-что.
– И что же? – его серые глаза с искренним интересом следят за мной.
– Я помню, как должен выглядеть выход из этого мира.
– Это и без того известно.
– Известно, – не спорю, – но я прекрасно помню, что этот экзамен мы уже сдали.
– Ты это о чем? – вставляет Семен, и теперь они все смотрят на меня.
– О том, что пятнадцать лет назад мы все вместе сдали этот экзамен и стали Плетущими.
– Пятнадцать лет?! – восклицает Рыжий, а у Сони вырывается изумленный вздох.
– Это так, – твердо отвечаю я. – Пятнадцать лет назад мы уже были здесь.
– Макс, ты головой не ударялся? – Семен недоверчиво смотрит на меня.
– Допустим, – вдруг совершенно серьезно говорит Клаус, – допустим, ты прав, хотя мне с трудом верится в подобное. Но тогда каков смысл нашего здесь пребывания? Для чего мы снова оказались в этом месте спустя, как ты говоришь, пятнадцать лет? И почему никто, кроме меня, ничего не помнит? И как мы здесь все вместе оказались?
– Я и сам хочу знать ответы на эти вопросы, – и добавляю, – как жажду выяснить, по чьей вине тут оказался я и вы все.
– Нет, ты что, серьезно? – недоумевает Рыжий, – Ты серьезно веришь в то, что говоришь?
– Абсолютно.
– Предположим, – говорит Клаус, не давая Семену сказать, – что все обстоит именно так, как ты нам рассказываешь. В любом случае, чтобы покинуть этот сон, нам нужно найти выход из него…
– Зачем? – в свою очередь перебивает его Рыжий.
– Что? – поворачивается к нему Клаус.
– Зачем искать выход? Можно ведь и так уйти отсюда.
– Я уже пытался, – говорю ему я, – и у меня ничего не получилось.
– Да ну.
– Ну да. И «созерцать» я также не могу. Пробуй сам.
На какое-то время разговор утихает, когда ребята прикрывают глаза, видимо, пытаясь «созерцать» или даже уйти отсюда.
– Ничего не понимаю, – Соня первой нарушает молчание, – у меня ничего не выходит.
– Как такое возможно? – не то растерянно, не то требовательно спрашивает меня Семен.
– Я не знаю, – развожу руками и обращаюсь к Клаусу, – а ты можешь «созерцать»?
– Нет, – качает он головой.
– Никогда и ни о чем подобном я раньше не слышала, – негромко произносит Соня, а у Кати предательски заблестели глаза.
– Значит так, – твердо говорю я, – давайте будем думать обо всех странностях, что с нами сейчас происходят, после того, как мы выберемся отсюда. Сейчас нам нужно искать выход из этого мира.
– Правильно, – поддержка Клауса кажется мне непривычной, – ты говорил, что помнишь, как мы сдавали этот экзамен.
– Помню. Выход из этого мира должен выглядеть, как зеленая дверь в белой стене. Она находилась в здании очень похожем на то, что стоит по ту сторону площади, – взмахом руки указываю направление, – Для того, чтобы добраться до выхода, нужно подняться на пятый этаж ратуши. Так мы ее называли.
– Твари? – бросает Семен.
– Тварей было много, но мы со всеми справились, и никто из нас не пострадал, разве что Сергей подвернул ногу, – Я молчу об исполинском монстре, который едва нас всех не достал, а Клаус так и не смог добраться до зеленой двери. Я отчаянно надеюсь на то, что мы сможем быстро найти зеленую дверь и покинуть это странное место.
– Так давайте закончим с этим, – решительно рубит воздух рукой Рыжий.
Неожиданно для себя я оказываюсь в центре внимания и понимаю, что последнее слово остается за мной.
– Нам нужен отдых, – наконец говорю я, – Десяти минут хватит. Проверьте оружие, одежду и обувь. Подкрепитесь и попейте воды – потом на это не будет времени.
Багровые небеса над головой меняют свой цвет, окрашиваясь в светло-зеленые тона. Непривычный и необычный свет придает этому негостеприимному миру новые оттенки, пугающие и зловещие.
Подчиняясь привычке, в который уже раз пытаюсь «созерцать», чтобы оглядеться, но у меня ничего не получается. Ловлю на себе изучающий взгляд Клауса, что стоит сейчас у окон, выходящих на площадь и необычный фонтан на ней. Он призывно кивает мне, и я подхожу к нему. Какое-то время мы стоим рядом друг с другом, глядя на здание по ту сторону площади. Рыжий занял позицию у противоположной стены, за которой находится внутренний двор, а Соня хлопочет с Катей.
– Странный фонтан, – Клаус первым нарушает молчание.
Я не отвечаю, глядя на него. Парень смотрит на площадь, но взгляд его затуманен, какой бывает обычно у глубоко задумавшихся людей.
– Знаешь, Оружейник, – негромко роняет он, – там, на развалинах, я едва не убил тебя.
Клаус говорит совершенно спокойно и невозмутимо, словно пересказывает сюжет прочитанной книги.
– Только один человек может называть меня так, как совсем недавно это сделал ты. И я не могу сказать, что мне не нравится это имя, – его губы раздраженно кривятся.
Я слушаю его молча, хотя, сказать по правде, хочется ответить ему что-то вроде: «Что же ты не попробовал?» Признаться, мне просто любопытно, что же он хочет мне сказать. На какой-то миг я ловлю себя на мысли, что попросту соскучился, иначе не скажешь, по общению с ним. Столько лет Клаус был для меня мертв, а сейчас он стоит рядом, только руку протяни. И еще как-то вдруг я решил для себя, что сделаю все, чтобы в этом сне, на этом экзамене, не допустить его гибели. Видимо, что-то отражается на моем лице, тень неожиданных для Клауса мыслей, потому что он говорит, похоже, совсем не то, что хотел:
– Ты изменился, Максим. Очень. Я говорю сейчас с тобой и не чувствую от тебя никакой угрозы, как это бывает обычно. И в тебе нет злости.
– Не переживай по этому поводу, – отвечаю я сухо, – Угрозы ты не чувствуешь, но это значит, что я ее не демонстрирую.
– Нет, – перебивает он, – я знаю, о чем говорю.
В ответ я лишь пожимаю плечами, оставляя за Клаусом право думать, как ему хочется. Конечно, никакой злости я к нему не испытываю, но это вовсе не значит, что с ним следует вести себя, как с другом. Все еще неясно. Да и то, что он не чувствует от меня угрозы – хорошо. Тем неожиданнее для него будет кара в том случае, если Клаус, или то, что скрывается под его обликом, только даст повод для этого. А он смотрит на меня с каким-то непонятным выражением. Черт бы его побрал с этой невозмутимостью! Я уже и забыл, как трудно «читать» его.
– Ты же ведь знаешь, почему у меня нет блока памяти, и я все помню? – на миг маска невозмутимости слетает с его лица, являя жадный интерес, – Не так ли?
– Возможно, – отвечаю я.
– Ты можешь поделиться со мной своими мыслями?
Нет никакого желания рассказывать Клаусу о том, что он мертв. Я просто не знаю, как он среагирует на это известие.
– Давай сделаем так, – предлагаю, – Я расскажу тебе все, что ты захочешь знать, но только тогда, когда мы найдем точку выхода, не раньше.
– Я понимаю смысл твоего предложения, – не сразу отвечает он, – и соглашаюсь с твоим условием: как только мы найдем зеленую дверь, ты ответишь на все мои вопросы.
Фонтан на площади поражает своей неестественной, чужеродной и стерильной белизной, но пытаться разведать и проверить его нет никакого желания. Хочется только одного – поскорее выбраться из этого странного сна и сделать это по возможности без потерь: быстро и как можно тише. Низкие и словно раздувшиеся тучи, вскипая и пучась, стремительно текут по небу. Беззвучные вспышки где-то в самом их сердце вспыхивают часто и густо. Светло-зеленый свет, что исходит от них, придает окружающему пейзажу еще более неестественный вид, чем это вообще возможно. Тишину этого мертвого мира нарушают лишь шорох оберток из-под шоколадных батончиков, что едят ребята, и их негромкие голоса.
Нельзя забывать, что где-то здесь присутствует еще и огромный змей, чьего внимания совсем не хочется привлекать – уж слишком он кажется неуязвимым, а заниматься организацией грамотной засады на него и вовсе не хочется. К слову, немного странно, что он не появился, привлеченный звуками боя. От воспоминаний об исполинском монстре сразу становится тревожно и неуютно. А ведь мы даже не сменили позицию по окончании боя! Я отваливаюсь от стены, собираясь поторопить друзей и как можно быстрее двинуться дальше, но в этот момент Клаус, не сводящий с меня своих светло-серых глаз, вдруг резко вскидывает руку и хватает меня за предплечье. Не обращая внимания на пистолет, упершийся ему в грудь, он тихо, едва слышно, но с напором произносит:
– Ментальный блок – это плохо. Невозможность что-либо вспомнить – хуже. Но еще хуже знать, что ты можешь оказаться вовсе не собой, а черте чем: плодом чьей-то фантазии, вымыслом, миражом с еще какой-нибудь гадостью в виде заложенной программой действия на случай… на какой-то определенный случай.
Я убираю пистолет и прячу его в кобуру на бедре. Голос Клауса, несмотря на его тихий тон, звучит горько и одновременно предостерегающе. Признаться, никогда раньше я не сталкивался с созданиями, так похожими на людей, как Клаус, и способными плести. На это способны лишь Стражи. Он Страж? Если да, то чей?
– Угрюмый, – он запинается на полуслове, – Сергей жаловался мне на сильные головные боли.
Клаус отпускает мою руку и уже совершенно спокойно добавляет:
– Возможно, все обстоит совсем иначе, чем мы можем себе представить. Не забывай этого. Нельзя верить своим глазам.
Какая-то мысль, совершенно сумасшедшее озарение, вспыхивает на неимоверно короткий миг в голове, и все становится предельно ясно. Ответы на все вопросы всплывают в моем болезненно сжимающемся мозгу. А через удар сердца такая знакомая боль сжимает виски. Она пульсирует и усиливается, не собираясь успокаиваться. Прежде чем окунуться в спасительное беспамятство, я с горечью успеваю осознать, что такое желанное озарение уже оставило меня, снова выкинув на просторы неопределенности. Вспышки боли настолько сильны, что не дают сознанию угаснуть полностью. Кажется, это Клаус подхватывает меня под руки, не давая упасть, когда ноги предательски подгибаются. Поддерживая, он укладывает меня прямо на землю. А потом пронзительные голубые глаза, полные тревоги, заслоняют собой полмира, и челка светлых волос упрямо в них лезет. Соня что-то спрашивает меня, но шум в ушах не дает мне расслышать, что именно. Сердитые тучи в небе озаряются изнутри странными зелеными вспышками. По-моему прошло несколько секунд или, может быть, часов, когда, словно сквозь толстый слой ваты, до меня доносится глухой крик кого-то из ребят:
– Тревога! Нападение! К бою!
Глава 5
Муть в голове не дает толком сосредоточиться, а тиски боли все никак не ослабевают своего давления. Какие-то тени проносятся мимо меня, и девушка надо мной следит за ними взглядом, порывается ринуться вслед, но вместо этого снова смотрит на меня и что-то говорит. Видимо, поняв, что я не слышу ее, Соня хватается за мое плечо, трясет и еще ниже опускается к моему лицу. С трудом узнаю в появившихся негромких хлопках выстрелы. Что же мне так плохо-то? Проклятая боль не желает успокаиваться. Нет, нельзя просто так сдаваться. Превозмогая страшную слабость, я перекатываюсь на бок. Упираясь в сухую землю руками, я пытаюсь встать. На секунду мне даже кажется, что боль утихает. Что-то влажное попадает в глаза, и я не сразу понимаю, что это мой собственный пот. Дрожащие руки складываются в локтях, и я снова оказываюсь на земле, но только уже лицом вниз. Все! Нужно передохнуть, сил вообще нет, даже повернуться на спину. Похоже, что боль прошла, потому что голова почти не болит, но мне едва ли от этого легче. Меня начинает колотить, нет, это кто-то трясет меня за плечи. Плевать! Я устал и ничего не хочу ни видеть, ни слышать. Я хочу только отдыха и покоя. Ну наконец-то – меня перестали дергать и трясти за плечи, и теперь можно нормально отдохнуть. Я устало смеживаю веки, а через мгновенье вдруг начинаю тонуть! Как я мог оказаться в воде?! Она попадает мне в рот, в нос, заливает уши, глаза. Я чувствую, что нечем дышать. Тело реагирует само, выбрасывая себя из воды. Откашливаясь и отплевываясь, не сразу понимаю, что вовсе не тону – это Соня поливает меня водой из бутылки. Неожиданно громко раздается грохот очередей: пулеметных и автоматных.
– Граната! – орет кто-то, по-моему, Семен.
Снова оказываюсь на земле, и в следующий миг земля вздрагивает. Он, что, РГД использовал? Это же наступательная граната!
– Ты как?! – кричит мне в лицо Соня, заглядывая в глаза. – Что с тобой?! Максим, ты в порядке?!
Коротко киваю ей, с удивлением отмечая про себя, что действительно чувствую себя вполне удовлетворительно, только в руках – слабость, да голова немного кружится, но это все мелочи на самом деле. Девушка еще секунду изучает меня, а потом вскакивает на ноги и рывком оказывается у одного из окон, выходящих на площадь с фонтаном. Она передергивает затвор своего автомата и, не медля, открывает огонь по неведомому противнику. Пулемет в руках Семена умолкает, и он отпускает его из рук, прикрывает глаза, сосредотачиваясь на «воспроизведении» нового. Я уже на ногах, хотя и не могу сказать, что встать у меня получилось легко. После миновавшего неожиданно сильного приступа ощущения у меня не из лучших, хотя и нельзя сказать, что я плох настолько, чтобы не мог удержать в руках оружие. Оглядываюсь. Катя твердо стоит на ногах, но участия в бою не принимает – она контролирует наш тыл, следя за тем, чтобы ни одна тварь не подобралась к нам сзади. Соня расстреливает свой магазин слишком быстро, но вместо того, чтобы «достать» уже заряженный автомат или хотя бы сменный магазин, просто роняет на землю свой Калашников, одним движением выхватывает из кобуры на бедре пистолет, передергивает затвор и открывает из него заполошный огонь, одновременно отступая от окна. Уже вскидывая свой Абакан, замечаю, как Рыжий снова вступает в бой, держа в руках пулемет.
– Перезарядка! – кричит Клаус, а я шагаю к Соне, и в тот же миг вижу тварь, что оказывается в оконном проеме. Автомат в моих руках оживает, выплевывая короткую очередь. Я оттираю плечом девушку в сторону и делаю еще шаг к стене. Ни в коем случае нельзя терять этот рубеж. Справа от меня Клаус уже снова готов к бою и открывает огонь из нового автомата. Еще через секунду я сам оказываюсь у окна и теперь могу толком разглядеть нападающих на нас тварей. Больше всего они напоминают крабов, да они, наверное, ими и являются, вот только других размеров. Их красные панцири почти метр в диаметре, и у них не одна, а две пары угрожающего вида клешней. Насколько я помню, обычные крабы передвигаются боком, эти же перемещаются прямо. И еще они прыгают. Невысоко, но достаточно, чтобы запрыгнуть в окно. Все пространство за стеной здания скрыто пылью, которую поднял в воздух усилившийся ветер, и крабы, выныривают из пылевой завесы в каких-то полутора десятках метров. Тем не менее, кинжальный огонь из двух стволов, что ведут парни, останавливает продвижение монстров, и я, пользуясь возможностью, с предупреждающим криком швыряю пару светошумовых гранат. Ребята отпрядают от окна и укрываются за стеной. Бухает два раза. Быстро выглядываю. Проклятье! Никакого эффекта! Крабы как двигались, так и двигаются.
Я останавливаю Соню, готовящуюся открыть огонь из своего автомата, и показываю на парней.
– Страхуй! – она кивает, правильно меня поняв.
Я присоединяюсь к Семену и Клаусу, и вместе мы довольно споро очищаем пространство перед стеной, насколько позволяет ограниченная видимость. Хорошо, хоть наша позиция находится с наветренной стороны, иначе вести бой в условиях, когда еще и пыль летит в лицо, было бы затруднительно. Автомат с опустевшим магазином падает из моих рук на землю, и через несколько секунд я уже сжимаю в них две металлические сферы. Долой чеки!
– Бойся! – кричу я и кидаю гранаты в крабов. Приседаю за стеной, прячу голову в плечи, закрываю уши руками и открываю рот. Спиной чувствую, как от двойной ударной волны вздрагивает стена, к которой прислоняюсь спиной. Это вам не РГД. Это РГО, то есть ручная граната оборонительная с семьюстами осколков каждая. Спешно вскакиваю на ноги, уже сжимая в руках новый Абакан. Ветер относит дым от двойного взрыва, и сразу становится ясно, что практически все нападающие на нас твари уничтожены.
– Класс! – это Семен радуется. – Макс, чем это ты их?! Давай еще парочку!
Я не обращаю на него внимания, поглощенный наблюдением за выжившими крабами. Они кажутся дезориентированными или оглушенными, потому что не спешат нападать на нас.
– Макс! Ну ты уснул, что ли?! – Рыжий все не может успокоиться.
– Не шуми, – бросаю я, не поворачивая головы.
Неожиданно ветер расчищает все пространство перед нами, вплоть до самого фонтана, открывая нашим взорам его неестественно белоснежные чаши. Невольно вздрагиваю от неожиданности, когда рядом начинает работать пулемет. Я громко ругаюсь, но вряд ли виновник слышит меня. Фонтанчики грязно-бурой в зеленом свете земли тянутся к крабам, достигают их и начинают рвать тварей на части. А монстры, словно определившись с направлением атаки, моментально переходят в наступление, стремительно сокращая дистанцию. Прежде чем использовать новую пару гранат, я все же успеваю зафиксировать появление новых монстров.
– Они лезут из фонтана! – Клаус пытается перекричать грохот пулеметных выстрелов.
Нельзя сказать, что я удивился, когда увидел, как из нижней, самой широкой чаши фонтана выпрыгивают крабы. В следующий раз, когда использовал гранаты, я попытался докинуть их до белоснежного сооружения, но, к сожалению, ни разу не попал. Особо не раздумывая, перехватываю автомат для стрельбы из подствольного гранатомета. Там у меня заряжена тушка ВОГ-17. Глухо хлопает, и, оставляя дымный след, граната попадает почти туда, куда я и целил: чуть правее основания самой большой чаши. Удивительно, но стремительно надвигающиеся на нас крабы вдруг замедлились, а после второго попадания гранатой по фонтану, вовсе остановились, замерли. Семен и Клаус, как в тире, расстреливают монстров, пока я, использовав семь гранат, полностью не разваливаю белоснежное сооружение. Словно по команде, ветер утихает, как умолкает и наше оружие. За несколько минут все оказывается кончено, и больше не видно ни одной твари-краба. На месте столь необычного и красивого белого фонтана сейчас возвышается гора грязно-серых обломков.
Семен кричит что-то радостное, пока стоящий рядом с ним Клаус не шикает, призывая к тишине. Это все нервное. Как, впрочем, и состояние Сони. Она сползла вниз, на землю, и сидит сейчас, прислонившись спиной к стене. Руки девушки заметно дрожат, и я опускаюсь рядом с ней.
– Как ты?
– Бывало и лучше, – отвечает. – Спасибо.
Протягиваю ей воду, и она с благодарностью принимает ее. Рыжий уже успокоился, подошел к нам и сел рядом с Соней. Катя, придерживая здоровой рукой повязку, подошла ближе.
– Пять минут на отдых, – говорю я негромко, – и в путь. Мы итак здесь нашумели.
– Пойдем в это здание? – Клаус взмахом руки указывает на ратушу на другой стороне площади.
– Да, – киваю, а потом добавляю, – Нам нужно двигаться максимально тихо, чтобы не привлекать к себе внимание тварей.
– Если они нападут, тихо не получится, – возражает Семен.
– Почему нет? Достаточно использовать глушители.
– Неплохо придумано, – поддерживает Клаус, – только оружие станет громоздким и неудобным.
Действительно, если накрутить на ствол Калашникова глушитель, автомат значительно теряет в мобильности. Однако идея, возникшая у меня, достойна ее воплощения.
– Клаус, – обращаюсь я к парню, – тебе знаком Вал?
– Нет, но я видел, как ты из него стрелял.
Ну да, устройство этого автомата мне удалось узнать примерно за два года до выпускного экзамена. Спасибо Егору Дмитриевичу, нашему Учителю по боевой подготовке, именно благодаря ему, я смог изучить это во всех отношениях отличное оружие.
– Смотри сюда, – говорю Клаусу.
Передо мной появляется легкий пластиковый стол белого цвета. Спустя еще какое-то время мои руки напрягаются под приятной тяжестью автомата. Не спеша и объясняя свои действия, я полностью разбираю Вал, раскладывая на столе все его комплектующие. Клаус схватил все сразу, благо устройство этого автомата во многом идентично устройству досконально изученного Калашникова.
– Удобный, – удовлетворенно говорит он, перекидывая через шею ремень своего Вала, отличающегося от моего лишь отсутствием коллиматорного прицела и немного другим по форме прикладом.
К сожалению, ни Семен, ни девочки не смогли в такой короткий срок освоить новое для них оружие, поэтому вместо Валов они держат укороченные, без прикладов, Калашниковы с навинченными на них трубами глушителей. Только Катя из-за поврежденной руки идет без автомата, но в ее набедренной кобуре находится пистолет с глушителем.
– Как пойдем? – спрашивает Клаус.
– К ратуше двинем домами, – отвечаю и снова выглядываю в окно. – На площадь выходить не будем – велик шанс, что нас заметят.
Ребята кивают. Они уже готовы идти дальше.
– Первым иду я, – оглядываю друзей, – за мной – Семен, Катя и Соня, замыкающим – Клаус.
Они собраны и сосредоточены, даже Катя перестает болезненно морщится от боли в раненной руке. Такими они мне нравятся. Такие достигают цели.
Без особых проблем и задержек мы двигаемся сквозь развалины зданий, окружающих площадь по периметру. Фонтан, еще совсем недавно белый и красивый, так и лежит на земле грудой грязно-серых обломков. И это, признаться, радует. За тот неполный час, что мы добирались до стен ратуши, мы так и не увидели ни одной твари. Лишь однажды до нас донесся звук, больше всего походящий на волчий вой. Он не повторялся, а мы лишь ускорили темп передвижения, насколько это было возможно не в ущерб собственной безопасности.
Странные сердитые тучи продолжают озаряться изнутри беззвучными зелеными вспышками. Скорость, с которой движутся по небу эти угрюмые и косматые лохмы впечатляет.
Здание, к которому мы так стремимся, уже совсем близко, но тут нам приходится столкнуться с неожиданной преградой в виде высоко расположенных окон первого этажа. Так просто нам через них не перебраться, нужна лестница. До ратуши – около тридцати метров открытого пространства. До виднеющегося с нашей позиции дверного проема, к которому ведет каменная лестница с широкими ступенями, – примерно полсотни метров, а до ближайшего угла здания – все сто. Можно попытаться попасть внутрь и с обратной стороны, но, как мне кажется, там мы столкнемся с такими же высоко расположенными окнами. Я так и говорю об этом ребятам.
– Мы можем проникнуть внутрь по приставной лестнице, – предлагает Клаус, – что-то не хочется идти через центральный вход.
– А Катя? – переспрашивает Соня.
– Поможем. Не так уж и высоко нужно лезть.
– Я думаю, можно рискнуть, – высказывается Семен, – тем более неизвестно – может быть, с окон внутрь тоже придется слезать по лестнице, и тогда мы станем очень легкими целями, особенно если кто-то ждет нас внутри.
Клаус и Рыжий, и девочки смотрят на меня в ожидании ответа. Как же не хочется выходить на открытое пространство, а тем более бежать эти полсотни метров до зияющего темным провалом входа. За сколько времени мы сможем добежать до него? За полминуты? А если как раз в этот момент на площади появятся твари? С другой стороны, Семен совершенно точно подметил, неизвестно, как нам придется спускаться внутрь с окон, если мы заберемся в них по приставной лестнице. Я как представлю, что вот мы по одному взбираемся в окно, «достаем» новую лестницу, если там высоко, спускаем ее вниз, начинаем так же по одному слезать по ней на пол, и тут появляются твари, и хорошо, если только с одной стороны, а не сразу с двух. И что тогда?
– Сделаем так, – говорю, – Я сейчас выясню, как высоко расположены окна изнутри здания, а вы ждете здесь. Дадите знать, если вдруг заметите тварей.
Соня хочет что-то возразить, но ее опережает Рыжий:
– Я тебя подстрахую.
Клаус одобрительно кивает на мое предложение и произносит:
– Мы с девочками проследим за территорией.
В последний раз внимательно оглядываю площадь и окружающие здания. Нет, никого и ничего.
– Готов? – спрашиваю Семена.
– Готов, – сразу следует ответ.
– Тогда вперед!
Легкую алюминиевую лестницу мы несем вдвоем. Стена здания уже совсем рядом.
– Давай! – бросаю Рыжему.
На ходу перехватываем лестницу и вскидываем ее вверх. Крючья на ее вершине с негромким скрежетом фиксируют лестницу в оконном проеме. Прежде чем взбежать по ступеням, «достаю» пару химических светильников, разламываю их и зашвыриваю в темнеющее окно.
– Гляди в оба! – бросаю Семену, вбираясь по узким ступеням.
Как могу, быстро преодолеваю примерно четырехметровую высоту и осторожно заглядываю внутрь. Освещая небольшое помещение, на полу ровным зеленым светом горят оба светильника. Показываю Рыжему большой палец и забираюсь внутрь. Здесь лестница не нужна – до пола чуть больше метра. Прямо напротив меня темнеет дверной проем, ведущий из этой комнаты. Сухой воздух не пахнет ничем. В этом помещении пять окон. Я отхожу от своего и замираю на несколько секунд, вслушиваясь в тишину. Включаю фонарь, закрепленный на автомате, и выглядываю в дверной проем. Там – коридор, разбегающийся влево и вправо. Пусто и тихо. Насколько я помню, лестница должна быть где-то с задней стороны здания, но бродить по улице, чтобы обойти ратушу может оказаться слишком опасной затеей. Я еще помню о гигантском змее. Будет лучше, если мы сразу проникнем в здание и доберемся до лестницы наверх изнутри. Уже подходя к окну, через которое я попал сюда, снова слышу тот же вой. Мне кажется, или он звучит ближе? Неважно, сейчас нужно поспешить.
– Семен! – громким шепотом зову друга.
– Что? – поднимает ко мне лицо.
– Зови остальных. Здесь все нормально.
– Понял.
Одно за другим в окнах ближайшего здания появляются лица ребят, ждущих от нас новостей. Я не смотрю на Рыжего, но и так понятно, что сейчас он жестами призывает их поспешить. Стараясь не маячить в окне, я оглядываю площадь, внимательно изучая дом за домом, но нет, в поле зрения так никто не появился, пока ребята бежали к нам, и пока они по одному поднимались по лестнице, исчезнувшей в воздухе, как только Клаус, идущий последним, взобрался по ней.
– Что тут? – выдыхает Семен.
– Пока все спокойно, – отвечаю ему, – тварей не видно.
– Куда дальше?
– Насколько я помню, лестница, ведущая наверх, находится у противоположного края нашего здания.
– Двигаем?
– Да, порядок тот же: я – впереди, за мной ты, Катя и Соня. Клаус идет замыкающим. Если уже отдышались, то выступаем.
Они кивают по очереди, подтверждая свою готовность двигаться дальше. Растянувшись в цепь, мы выбираемся в коридор и отправляемся в сторону центрально входа. Дверные проемы, зияющие темными прямоугольниками слева, ведут в темные замкнутые помещения. Несколько раз до нас доносится знакомый уже вой, но толстые стены здания мешают определить, стал ли он ближе. Наконец, спустя почти полчаса осторожного передвижения коридор, по которому мы идем, выводит в невероятно просторное помещение с очень высоким потолком. Мощные колонны, кажется, совсем не пострадали от времени. Они взмывают высоко вверх, и там, на высоте четвертого этажа, упираются в потолок. Из этого огромного холла на улицу, под зеленые небеса, выходит широкий и высокий дверной проем, тот, который мы видели с улицы. Почти от самого порога поднимается серпантином широкая каменная лестница. Повторяя очертания зала, она тянется вверх вдоль стен. Анфилады верхних этажей полукругом охватывают холл, кроме стены, выходящей на площадь.
– А вот и лестница, – шепотом бормочет Семен.
– Что-то не так? – Соня первой замечает мое замешательство.
– Я не помню этой лестницы, – честно отвечаю я, – ее не было.
– Мне кажется, что сейчас это не так уж и важно, – так же шепотом высказывается Клаус. – Главное, что по ней мы сможем подняться на нужный нам этаж.
Звериный вой, очень похожий на волчий, раздается вдруг где-то совсем недалеко, и это решает все мои сомнения.
– Похоже, что твари приближаются, – быстро говорю я, – поэтому медлить не будем. Поднимемся по этой лестнице.
– Правильно, – кивает Семен.
Широкие и удобные для ноги ступени вблизи оказываются не такими уж хорошо сохранившимися. То тут, то там видны провалы и дыры. Клаус опережает меня буквально на несколько секунд, когда «достает» бухту каната.
– Перевяжемся, – предлагает он.
– Обязательно, – отвечаю за всех, и мы тратим какое-то время на то, чтобы организовать связку. Покончив с этим, мы ступаем на лестницу.
Все так же, растянувшись цепью, мы начинаем подъем по покрытым толстым слоем пыли ступеням. Приходится двигаться очень медленно, аккуратно перенося вес с ноги на ногу. Несколько раз пришлось обходить проваливающиеся прямо подо мной ступени, благо ширина лестницы это позволяет. Натужное пыхтенье и сопенье друзей за спиной выразительнее и лучше всяких слов говорит о том, с каким напряжением им сейчас приходится справляться. Они ступают за мной след в след. Пару раз было слышно, как от лестницы отвалились куски и с грохотом упали на все отдаляющийся пол.
Мы уже поднялись на три этажа, и впереди остается изгиб лестницы, ведущий на четвертый. Дальше, видимо, придется искать другой путь наверх, но это не беда, главное, что мы ушли с улицы и заметно приблизились к цели нашего пути, ну а подняться еще на один этаж, на пятый, не должно составить особых трудностей. Межэтажные перекрытия, как я могу видеть с лестницы, сохранились на удивление неплохо, хотя нельзя сказать, что они находятся в идеальном состоянии. Признаться, я ожидал, что они будут разрушены сильнее, и это может в какой-то мере затруднить наше передвижение, когда мы покинем подъем. Я слишком засмотрелся по сторонам, и тотчас поплатился за невнимательность. С неприятным треском ступенька, на которую я поставил ногу, разламываясь на десятки осколков, просто ушла из-под нее. Я даже не успел толком испугаться, когда по самое бедро проваливаюсь ногой вниз.
– Макс, держись! – тут же выкрикивает Семен, но я быстро оборачиваюсь к нему и вскидываю руку в останавливающем жесте.
– Стой! Не подходи! Сначала я сам попробую выбраться.
Рыжий послушно замирает на месте, не сводя с меня тревожного взгляда. Осторожно, чтобы не спровоцировать дальнейшие разрушения, я пытаюсь вытянуть из дыры ногу, и мне это не сразу, но удается. Сквозь отверстие, из которого я выбрался, прекрасно виден неожиданно далекий пол. Ну да, высота потолков здесь совсем не та, к которой я привык, – метров по семь-восемь примерно. Оглядываюсь на напряженно замерших ребят и успокаивающе машу им рукой:
– Все нормально, – и так, чтобы они не видели, вытираю об одежду взмокшие ладони и смахиваю с глаз едкий пот.
По широкой дуге, насколько позволяет лестница, мы обходим опасное место и продолжаем подъем.
Глава 6
До последних ступеней осталось десятка полтора метров, когда напряженную тишину разрывает неожиданно близкий звериный вой. Его подхватывает сразу несколько глоток, и почему-то становится ясно, что неведомые твари взяли наш след. Соня или Катя, я не вижу, вскрикивает в страхе, а Семен, идущий за мной, сквозь зубы ругается. Я невольно оборачиваюсь и как раз вижу, как Катя в испуге бросается вперед и, естественно, натягивает трос, который тянется от нее к Соне. Та что-то кричит ей и пытается удержать канат руками. В этот момент в здание врываются твари. Мы их видим, и реакция следует незамедлительно. Теперь девочки вскрикивают одновременно и, не слыша предостерегающих криков Семена, рвутся вперед.
– Стойте! – кричу я, но меня не слышат.
Сохраняющий спокойствие Клаус как раз заносит ногу над очередной ступенькой, и в этот момент трос, идущий от него к Соне, натягивается и рвет за собой. Парень теряет равновесие, взмахивает руками и падает на лестницу, как подкошенный. Ненадежные ступени не выдерживают и начинают разваливаться прямо под ним. Все это происходит за несколько секунд, и никто ничего не успевает предпринять. Соня вдруг резко взмахивает руками и тоже падает на ступени. Катя успевает удивленно обернуться, прежде чем страховочный трос дергает вниз и ее.
– Семен! Держи их! – кричу я, лихорадочно нащупывая на груди узел.
Решение приходит моментально. Даже если мы и сорвемся вниз, то вряд ли насмерть, а вот твари никуда не денутся. Поэтому я освобождаю себя из связки. Мне уже не видно Клауса – он провалился под лестницу, зато я вижу Соню. Она распласталась на краю провала, в котором исчез парень. Катя, широко раскинув руки и ноги, лежит на лестнице чуть выше. А Рыжий изо всех сил цепляется за трос, не давая тому скинуть себя с ног. Все это я охватываю взглядом за удар сердца и тут же переключаю внимание на тварей. Больше всего они похожи на вставших на задние лапы волков, вот только ростом они кажутся даже выше «горилл». Больше десятка монстров уже проникло внутрь здания, и они все продолжают прибывать. Быстрые и слишком уж резвые, твари моментально определяют наше местонахождение. Они тотчас начинают подъем по лестнице, стремительно прыгая по ступеням. Одним махом я преодолеваю оставшиеся до вершины подъема метры и, оказавшись на надежном полу, сажусь на пол, выбрав позицию для ведения огня. Изгиб лестницы предоставляет мне достаточно неплохой угол обстрела подъема. Еще через несколько секунд монстры, преодолев треть лестницы, оказываются как раз подо мной.
Красная точка коллиматорного прицела ловит тварь, и я открываю огонь. Щелкает почти неслышно, Вал толкает меня в плечо, и голова первого монстра взрывается облаком алых брызг. На этом моя стрельба с тщательным прицеливанием и прекращается. Я жму на спусковой крючок, практически не целясь, но эффективность огня от этого едва ли страдает, потому что тяжело не попасть по многочисленным тварям. Тяжелые девятимиллиметровые пули, предназначенные для выведения из строя техники противника и поражения живых целей, защищенных любым типом бронежилетов, наносит тварям ужасный урон. Попадания одной пули достаточно, чтобы остановить любого из этих монстров. Однако не все из них погибают, некоторые оказываются тяжело раненными, они визжат и катаются по лестнице, сбивая других тварей. Помимо этого неожиданным препятствием для волков становится разрушающаяся лестница. Прямо под лапами монстров начинают обваливаться широкие ступени.
– Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, – я считаю выстрелы и на девятнадцатом прекращаю огонь, оставив в стволе один патрон. Металлический цилиндр появляется в моей руке. Я выдергиваю чеку и с криком: «Свет!» – швыряю в тварей на лестнице светошумовую гранату, вырывая у врага несколько секунд для перезарядки. Отворачиваюсь, закрываю уши руками. Гулко бахает, и я выпрямляюсь, сжимая в руке уже полный магазин. Выщелкиваю пустой, вставляю на его место новый. Шоковая граната вносит ожидаемую сумятицу среди тварей, но, к моему удивлению, они довольно быстро приходят в себя. Следя за ребятами краем глаза, я открываю. На ногах стоят уже и Семен, и Катя, а Соня вроде бы тоже поднимается. Они все, и Катя с ее раненной рукой тоже, тянут за трос, вытягивая из провала Клауса.
Я старательно считаю выстрелы и, оставив в стволе патрон, снова меняю опустевший магазин. Тварей не становится меньше. Успеваю бросить взгляд вниз, где у лестницы, ожидая своей очереди, толпятся злые монстры. Сколько же их там? Не меньше четырех десятков навскидку и еще примерно столько же на самой лестнице. Хорошо, что они хоть не воют, а штурмуют лестницу в тишине. Странный, почти беззвучный бой продолжается уже больше пяти минут. За это время я успеваю сменить семь или восемь магазинов, а ребята на лестнице практически вытягивают Клауса, уже видны его голова и плечи. А тварям приходится гигантскими прыжками преодолевать все ширящийся провал на лестнице, и новые ступени с грохотом рушатся вниз, не выдерживая веса многочисленных монстров. Наконец наступает момент, когда монстров остается не много, и новые в здании больше не появляются. Считаю патроны, выщелкиваю опустевший магазин и тут же вставляю полный. В очередной раз бросаю вниз короткий взгляд и успеваю увидеть, как несколько волков из основной массы, продолжающей толпиться у основания лестницы, вдруг срываются с места и исчезают из вида, скрывшись в коридорах первого этажа.
Проходит, наверное, еще минута, и от моей пули погибает последняя тварь-волк. Еще несколько раненных особей не в силах продолжить атаку ползает по полу и на лестнице. Я добиваю и их, меняю полупустой магазин на полный. Шарю взглядом по окнам на первом этаже и дверным проемам, но новые монстры так и не появляются. Уже поднимаясь на ноги, слышу за спиной какой-то невнятный шум, шорох и хруст камней. Тело реагирует само, моментально разворачивается, припадая на колено, а палец жмет на спусковой крючок уже вскинутого Вала. От перепуганной злости я открываю беспорядочный огонь и на трех волков, появившихся у меня из-за спины, я трачу едва ли не целый магазин. Последний из монстров падает в каком-то метре от меня. Его алые глаза стекленеют, и последняя судорога сводит истерзанное пулями тело. Трупы исчезают, оставив после себя лишь четко различимые в пыли следы на полу. Слишком спешно я меняю магазин на полный, но от внезапного страха не сразу могу попасть в приемник. Еще целую минуту я не могу отвернуться от зияющего темным провалом дверного проема, уходящего вглубь этажа коридора, из которого так неожиданно появились твари. Судя по всему, это были те из них, что отделились от основной массы на первом этаже и скрылись с глаз. Конечно, я помнил о них, но даже не мог предположить, что волки смогут так быстро добраться до меня. Нет, ничего, кроме голосов ребят на лестнице, не слышно. Все еще оглядываясь на темнеющий коридор, подхожу к краю лестницы. Семен с девочками последним рывком втягивают на ступени Клауса. Он глупо улыбается, а Соня радостно приветствует его.
– Ну ты и кабан… – выдыхает Рыжий и, подойдя к парню, помогает тому подняться на ноги. Неожиданно ступень, на которую встал Семен, с противным треском-хрустом разламывается, и он падает вниз. Клаус успевает ухватить его и удержать над провалом. Катя испуганно вскрикивает и пятиться подальше от опасного места. Соня не двигается, расширенными от страха глазами глядя на ступени под своими ногами. А в следующую секунду целый участок лестницы, на котором находятся мои друзья, обваливается, увлекая их за собой. Слышу короткие вскрики. Я спешно покидаю продолжающие разваливаться ступени, на которые спустился, стремясь помочь ребятам. Затаив дыхание вслушиваюсь в неожиданную тишину, но так и не слышу грохота падающих камней. Появившийся сквозняк рвет поднявшуюся в воздух пыль, и я в немом изумлении гляжу вниз, не в силах поверить своим глазам. Нервный и истерический смех нарушает напряженную тишину, а я все смотрю на четырех ребят, пытающихся подняться с огромной подушки, оказавшейся под ними. Большие розовые сердечки на ее белоснежной наволочке еще больше добавляют нереальности происходящему, и тут начинает смеяться Семен. Он ржет, как лошадь, не в силах подняться на ноги и только держится за живот. Эхо разносит его безумный смех по всему зданию, а я пытаюсь утешить себя мыслью, что он не сможет покинуть его стены. Наконец, парень немного успокаивается и дает Клаусу помочь себе покинуть эту огромную и несуразную подушку. Все-таки ребятам здорово повезло, что ни один обломок из тех, что падали вместе с ними, не задел их и не нанес серьезной травмы.
– Эй! – кричу я вниз, и эхо искажает мой голос. – Как вы там?!
Один за другим упавшие поднимают головы.
– Нормально! – отвечает Клаус.
– Все целы?!
– Да!
Ребята оттряхиваются от пыли и оглядываются по сторонам.
– Вам нужно как можно быстрее подниматься!
Теперь они все смотрят на разрушенную лестницу, преодолеть которую нет никакой возможности.
– Постарайтесь найти следы тварей, которые поднялись другим путем!
– Каких тварей?! – Семен уже достаточно пришел в себя, чтобы нормально разговаривать.
– Которые напали на меня здесь!
Ненадолго повисает молчание, и Клаус, наконец, нарушает его:
– Хорошо! Мы постараемся найти их следы!
Ребята рассредоточиваются по холлу, занимаясь поиском следов. Спустя несколько минут тревожного ожидания до меня доносится возглас Сони. К ней тут же подбегают остальные, и Клаус, задрав голову, кричит мне:
– Мы нашли следы!
– Отлично! – отвечаю я и спешно добавляю, пока ребята не ушли, – Берегитесь щупалец!
– Что?! – переспрашивает парень.
– Бегите, если наткнетесь на огромных мокриц! – поправляюсь я, чтобы меня поняли правильно.
– Хорошо!
– Я пойду вам навстречу!
Они машут мне руками и скрываются из виду. Еще какое-то время я контролирую пространство внизу, но кроме шороха сквозняка, да звука собственного дыхания, ничто не нарушает тишину. Признаться, я испытываю немалое облегчение и даже радость от того, что в последней схватке никто из нас не пострадал. Конечно, мы сейчас разделены, но это не критично. Единственное, что заставляет меня постоянно находиться в нешуточном напряжении – это воспоминание о чудовищном монстре и его практически неуязвимых отростках-щупальцах. Естественно, я не могу не принимать во внимание тот факт, что это здание отличается от того, что я помню по экзамену, и даже нельзя исключать возможность, что здесь нет того исполинского чудовища. Но лучше ожидать худшее и быть к нему готовым.
Глава 7
Цепи звериных следов отчетливо видны в толстом слое пыли на полу коридора. Помимо фонаря, закрепленного на автомате, я включаю еще и тот, что «достав» закрепил на шлеме на шахтерский манер. Два узких ярких луча света шарят по грязно-серым стенам, потолку и полу, на котором отчетливо различимы вереница следов тварей. Сколько всего их покинуло холл внизу? Не могу сказать точно. На меня напали трое. Темные помещения за дверными проемами по обе стороны коридора утопают во мраке, и я старательно проверяю каждое, хотя следы на полу ясно говорят о том, что твари не разделялись и нигде не прятались. Я дышу ртом, чтобы звук собственного дыхания не мешал мне слушать. Впереди Т-образный перекресток. Следы уходят вправо за угол. Отхожу к левой стене и выглядываю в коридор справа. Никого, только темный проход. Слева же виден только черный прямоугольник дверного проема. Соблюдая все меры предосторожности, проверяю помещение за ним. Двигаясь по коридору, через равные промежутки оставляю на полу химические светильники, горящие ровным зеленым светом. Как хлебные крошки Гензеля, они отмечают мой путь. Я ступаю так тихо, как это возможно, высоко задирая колени и ступая с пятки на носок. Тяжело, но сейчас никто не прикроет мою спину, поэтому пусть лучше я перестараюсь с осторожностью, а отдохнуть еще успею. Вообще, создается такое ощущение, будто я не в здании, а где-то глубоко под землей – так темно вокруг, и ни в одном помещении по обе стороны коридора нет окон.
Я замираю на месте и медленно-медленно опускаю занесенную уже ногу. Что это было? Показалось? Непонятный шум больше не повторяется, но я жду целую минуту и, так ничего больше не услышав, продолжаю идти. Тьма обволакивает со всех сторон, но свет фонарей упорно отгоняет, заставляя жаться в углах и пустых провалах дверных проемов по сторонам. Тихо, как в могиле. Меня невольно передергивает от подобного сравнения. Небольшой зал впереди. Цепочка следов ведет из него во второй коридор справа. Внимательно осматриваю поверхность пола, но больше нигде слой пыли не потревожен. Нет, я не буду проверять другие коридоры – слишком много времени для этого потребуется, да и смысла особого я в этом не вижу. Вереница следов надежно ведет меня сквозь лабиринт переходов и помещений. На счастье, здание сохранилось достаточно хорошо, и я ни разу не видел обвалившийся потолок или провалившийся пол. Стены, впрочем, также целы. Шум. Я замираю и вслушиваюсь. Вот, снова. Голос или голоса. Эхо коверкает и искажает их. Значит лестница уже близко. Вокруг становится заметно светлее. Уже без дополнительного освещения я вижу дверной проем не далее чем в паре десятков метров. Не теряя бдительности, я все также проверяю каждое помещение по обе стороны коридора и, наконец, оказываюсь у выхода на небольшую площадку.
– Эй, Макс, ты где?! – вдруг доносится откуда-то совсем рядом.
Я едва не кричу в ответ, чтобы Рыжий немедленно заткнулся, но сдерживаюсь. Сейчас я ему покажу, как нужно вести себя в незнакомом и опасном месте. Надеюсь только, что когда я его напугаю, он не будет вопить от страха слишком сильно.
Два узких высоких окна на противоположной стене дают достаточно освещения. Здесь светло настолько, что необходимость в фонаре отпадает сама собой, и я выключаю тот, что закреплен у меня на шлеме. Тянусь уже погасить оружейный, когда мой взгляд цепляется за то, что сразу и не заметил, а все из-за Рыжего. Неужели Клаус не может его успокоить? Вот, снова до меня доносится смех Семена. А я гляжу, замерев, на цепочку следов на полу. Они ведут с лестницы, но в помещение за стеной слева от меня отходит иной след. Он введет в помещение, которое находится как раз между выходом на лестницу и коридором, откуда я только что вышел. Признаться, сперва я испугался, потому что принял его за тот, что оставляли после себя щупальца огромного монстра из экзамена, но потом, присмотревшись, пришел к выводу, что такой след могла оставить после себя тварь, что не могла передвигаться обычным образом, а только ползком. Вот и отпечатки пятипалых лап. Да, судя по всему, монстр оказался серьезно ранен, чтобы продолжить движение. Какова вероятность того, что он все еще жив и ждет, пока к нему кто-нибудь не зайдет? Недостаточно велика, пожалуй. Если монстр все еще жив, то он наверняка на последнем издыхании. Иначе не стал бы волк отлеживаться, а продолжил движение, и, скорее всего, я встретил бы его в одном из многочисленных коридоров.
– Макс, ты где?! – Рыжий все никак не успокоится, но на этот раз его голос слышен уже довольно близко.
Приставным шагом медленно-медленно достигаю входа в помещение, куда уводят следы раненной твари. Какой-то неясный звук, словно глухой рык, доносится из-за стены. Вот и хорошо. Значит тварь все еще жива и не нужно это проверять. Шаги на лестнице слышны уже совсем близко. Опускаю Вал, чтобы фонарь на нем не слепил Семена и жду его. Рык за стеной повторяется. Ну же! Где там этот Рыжий? Словно в ответ на мои мысли, парень появляется из дверного проема, ведущего на лестницу, видит меня, стоящего на полусогнутых ногах, с автоматом наизготовку, да так и замирает с открытым ртом. Делаю ему страшные глаза и знаком показываю: «Тихо!» Он кивает. Металлический цилиндр появляется в моей ладони, я выдергиваю чеку и закидываю гранату в помещение, где находится монстр. Отворачиваюсь, крепко зажмурившись и открыв рот. Успеваю увидеть, как Семен отпрядает назад, за угол.
– Бам! – гремит за стеной.
Рукоятка автомата, будто живая, сама ложится в ладонь. Врываюсь внутрь, шаря лучом фонаря. Небольшое помещение. Дым и вонь. Плотным облаком в воздухе стоит пыль, но я все равно сразу нахожу взглядом фигуру волка в дальнем углу. Не спешу стрелять. Тварь сидит на полу и совсем по-человечески прикрывает глаза мощной лапищей. Звон в ушах проходит, и я слышу жалобные скулеж и подвывание волка. Когда-то лоснящаяся черная шерсть сера от пыли, и мне удается разглядеть в районе живота монстра несколько бурых, маслянисто поблескивающих в лучах света пятен. Видимо, эти раны и лишили его возможности нормально передвигаться. Судя по всему, пули нанесли серьезные повреждения позвоночнику твари. Ну и живучая же она! Несмотря на страшные раны, волк сумел подняться по лестнице на такую высоту. А вот это интересно – под лучом фонаря шерсть монстра темнеет, будто обугливается. Волк начинает скулить громче, видимо, свет причиняет ощутимую боль. Смещаю оружие так, что теперь фонарь светит в стену прямо над головой монстра. Он сразу перестает издавать жалостливые звуки и опускает лапу, которой прикрывался от света. А потом наши взгляды встречаются. Меня сразу же охватывает странное ощущение, будто кто-то пытается влезть в мысли. Глаза твари, неожиданно ярко-алые, словно в душу заглядывают, стараются вызвать страх, ненависть, жалость, злость, любую эмоцию, которая помогла бы ей. Я будто снова оказался на уроке Марины Яковлевны, когда та впервые показала нам тварь, выглядевшую вполне обычным человеком. А волк, я чувствую, многократно сильнее и хитрее той, что демонстрировала нам Учительница. Алый свет из его глаз заполняет собой всю комнату, и время словно замедляет ход. Я опускаю ствол Вала ниже, и луч света бьет монстру в морду. Странное наваждение моментально исчезает. Волк тотчас начинает жалобно скулить и прикрывается лапой от света. Затворная рама щелкает, выплевывая три дымящиеся гильзы. Тварь, что пыталась овладеть моим разумом, исчезает, сдохнув, и я теперь уже спокойно выхожу из комнаты. А сейчас кто-то получит за крики и лишний шум. Никого.
– Семен! Клаус! – громким шепотом зову я.
Осторожно выглянув из дверного проема, показывается Рыжий.
– Какого черта, ты шумишь? – сразу набрасываюсь на него, а парень лишь пожимает плечами.
– Тебя искали, – отвечает он, – Думали, ты встретишь нас на лестнице. Еще и твари эти проклятые…
– Вы наткнулись на тварей? – Сразу подбираюсь я, а у меня перед глазами живо встают образы огромных щупалец.
– Нормально все. Никто не ушел. – Рыжий почему-то избегает смотреть мне в глаза. Он опускает плечи и отворачивается. – Здесь на лестнице…
Семен не заканчивает фразу и так и стоит, отвернувшись. Куда девалось его хорошее настроение?
– Да что случилось в конце концов?! – не выдерживаю я и кричу на него.
– Там…
– Что там?! Где твое оружие?! – я шагаю к нему и хватаю за плечо, разворачивая лицом. – Что за…?!
Я не чувствую ткани под пальцами! В последний миг Рыжий дает себя повернуть, и полыхающие алым глаза впиваются в меня. А под ладонью я явственно чувствую жесткую, как щетина, шерсть.
Никогда прежде я не сталкивался с тварями так близко. Тот, которого я принял за друга, резко поднимает руки так, что моя ладонь соскальзывает с его плеча. Я успеваю схватить его за грудки. Точнее не схватить, а упереться в грудь монстру обеими руками и остановить надвинувшуюся на меня оскаленную страшными клыками пасть. Челюсти монстра громко щелкают в каких-то сантиметрах от моего лица, и смрад из нее сбивает собственное дыхание. Мой Вал бесполезно болтается на груди, да и возможности схватить его или же «достать» хотя бы пистолет у меня попросту нет – все силы уходят на то, чтобы сдержать волка и не дать ему вцепиться мне в лицо. Тварь продолжает напирать и одновременно тянет меня к себе. Он не пытается со мной бороться, кидать или швырять, хотя сил ему на это вполне хватит. Зачем, когда я вот – перед ним? Ему нужно только дотянуться до меня. Тварь все еще в облике Рыжего, только лицо, еще человеческое, претерпевает ряд пугающих перемен. Челюсти сильно вытянулись и раздались вширь, обзаведясь устрашающего вида и количества клыками. Лицо друга являет собой страшную и отвратительную смесь животного и людского. И глаза – глаза монстра торжествуют, сверкая алым, чувствуя мою беспомощность.
Преодолевая мое сопротивление, монстр все усиливает свой натиск и сантиметр за сантиметром приближает свою страшную морду к моему лицу. Я чувствую, как когти на его лапах впиваются в мое тело и погружаются все глубже, раздирая мышцы, сухожилия и кровеносные сосуды. Потом я слышу треск. С ужасом понимаю, что это хрустят, ломаясь мои кости. Обе ключицы сломаны! Сейчас мои руки опустятся, не в силах более сдерживать тварь. Щедро разбавленная тоскливым ужасом, на миг мной овладевает самая настоящая паника. Все, отжил свое Плетущий по прозвищу Оружейник. Я все еще пытаюсь найти выход, лазейку, хоть что-нибудь, что поможет мне. Мгновения противостояния растягиваются неимоверно. Алые буркала монстра, только они остались на свете. Их кровавый свет заливает все вокруг. Сколько же ненасытного голода в них! Тварь жадно и быстро насыщается моими эмоциями: моей болью, моим ужасом и чувством беспомощности. Неожиданно легко мне удается закрыть глаза, уговаривая чужую волю, что это я от безысходности и страха – покоряюсь.
Моментально пропадает боль в сломанных ключицах. Я чувствую, что лапы твари больно, очень больно сжимают мои плечи и основание шеи, но когти не в состоянии прорвать титановые пластины и кевларовую ткань бронежилета, а шея моя надежна защищена высоким воротником с титановой же вставкой. Синяки – да, останутся, но на мясо меня не порвали. Пока.
Страх уходит. Уходит и ужас. Я четко осознаю, что не могу погибнуть. Не должен и не имею права. Мгновенья все так же тянутся, липкой патокой растягиваясь в минуты. Внезапно чувствую, как хватка монстра усиливается. Видимо, тварь ощутила изменение в ситуации. Я уже не донор для нее. Открываю глаза за миг до того, как волк начинает злобно рычать. Его алые уголья глаз жадно ищут мой взгляд. Больше я не таюсь. Сейчас я уже готов. Красный свет снова заполняет собой все вокруг. Я буквально заставляю себя испытать страх и панику. Глаза твари разгораются ярче, но хватка ее немного ослабевает. Когда становится ясно, что больше монстр захват не ослабит, я «закрываюсь», отключая эмоции. Бесполезно пытаться ударить волка ментально. В ответ он просто откусит мне голову, и все. Готов поклясться, что в самый последний миг где-то на дне кровавого колодца сверкает удивление, и я падаю. Подняв правую ногу, я жестко упираюсь ею в живот монстра и тяну на себя изо всех сил. От невероятного напряжения мои кости трещат, а жилы, кажется, сейчас лопнут, но мне удается перекинуть через себя тяжеленную тушу. Тварь разжимает передние лапы, отпуская мои плечи. Нельзя сказать, что она перелетела через меня, скорее перекатилась, но своего я добился – освободился. Невероятно ловко монстр группируется и вместо того, чтобы упасть на пол, приземляется на все четыре конечности. В страшной спешке и боясь ошибиться даже в самом незначительном движении, отработанным многие тысячи раз движением, прямо из положения лежа выхватываю из кобуры пистолет и, не вставая и не переворачиваясь на живот, начинаю стрелять, когда волк уже снова готов прыгнуть. Пустотелые пули останавливают его прыжок, а потом и отбрасывают назад, нанося страшные раны. Я быстро перекатываюсь и поднимаюсь на ноги. Тяжело дыша и зло скалясь, мне достает сил громко ругаться. Тварь все еще жива. Продолжая сквернословить, я расстреливаю оставшиеся патроны, целясь монстру в глаза. Это все нервное. Я слишком зол и слишком испуган, чтобы просто добить тварь. Несколько секунд спустя тело волка, у которого практически не осталось головы, исчезает. Меняю обойму в пистолете на полную и помещаю его обратно, в кобуру на бедре. И тут я чувствую, как ноги буквально подкашиваются, а в спине, в районе поясницы, отдает резкой колючей болью. На негнущихся ногах, охая и постанывая, словно столетний дед, отхожу к дальнему углу площадки и, тихо ругаясь сквозь зубы, сажусь прямо на пол, прислонясь спиной к стене. Вся площадка передо мной – как на ладони. Справа от меня – два узких высоких окна. Ничего больше стандартных, то есть человеческих, размеров через них не пролезет. Слева – выход в коридор, дверной проем, ведущий в комнатушку, где была раненная тварь, и выход на лестницу. Прямо напротив и за спиной – глухие стены без окон и дверей. Дрожащими пальцами «достаю» сигарету и нервно закуриваю. Глубоко затягиваюсь, не чувствуя крепости и аромата табака и шумно выдыхаю. Честно говоря, продолжать поиски друзей нет никакого желания. И никаких сил. Найдут дорогу сами – не маленькие, тем более что следы на полу четко видны и легко читаются. Наконец мне удается успокоить дыхание, и я анализирую недавнюю схватку. А ведь я был близко, очень близко к смерти. Как никогда прежде. И должен признать, в этом была, в первую очередь, моя собственная вина. Я доверился глазам, и это едва не погубило меня. Сразу вспомнились нестыковки и необъяснимые противоречия в поведении твари, притворившейся моим другом: отсутствие оружия и противоречивое поведение. Хотя смеялась и разговаривала тварь в точности, как Рыжий. Я вспомнил, как темнела и обугливалась шерсть раненного волка под светом фонарей, и еще больше разозлился на себя. Ну что мне стоило хотя бы вскользь посветить на волка, перекинувшегося Семеном? Внезапная и шокирующая мысль вдруг приходит в голову. А что если это и был настоящий Рыжий? Что если он уже перебил Клауса и девочек, напав на них в самый неожиданный момент, и теперь пришел за мной? Мысль кажется настолько ужасной в своей нелепости, что я моментально отбрасываю ее. Для начала нужно дождаться ребят. Вот если они не появятся… Я сплевываю с досады, памятуя о том, как исчез труп Угрюмого. Стоп! Хватит ломать голову над заранее бессмысленными догадками. Сейчас мне нужен отдых. Если бы Рыжий был монстром – возвращается навязчивая мысль – он не стал бы так долго тянуть с расправой. Что ему мешало, в таком случае, еще на лестнице просто скинуть Клауса, Соню и Катю вниз? К тому же, твари неспособны полноценно плести и работать с более-менее сложными предметами, какими является оружие. Убедив себя окончательно в неразумности своих страхов и решив, что паранойя хороша в разумных пределах, я перестал мучить себя беспочвенными домыслами и догадками. Я просто жду, вслушиваясь в тишину.
Мои руки уже не трясутся, и едва я докуриваю сигарету, как слышу звуки. В который уже раз, действуя на автомате, пытаюсь «созерцать», но снова у меня ничего не получается. Прислушиваюсь. Да, с лестницы доносятся голоса. Что же, буду надеяться, что это поднимаются мои друзья. А если нет, я достаточно легко смогу удерживать свою позицию, не давая врагам покинуть лестницу. Стиснув зубы от боли в спине и беззвучно ругаясь, поднимаюсь на ноги и готовлюсь к контакту.
Спустя какое-то время я уже совершенно отчетливо слышу Рыжего. Как обычно, Семен разговаривает громче, чем нужно. Слов я разобрать не могу, но создается впечатление, будто он с кем-то спорит, хотя голоса оппонента не слышу. А потом ко мне приходит припозднившееся озарение. Мысленно хлопнув себя по лбу, «достаю» по очереди три достаточно мощных фонаря, устанавливаю их таким образом, чтобы их лучи были направлены точно на дверной проем. Я уже слышу Клауса, это он разговаривает с Семеном. Более не мешкая, включаю все три фонаря, и их мощные лучи освещают выход с лестницы. Голоса моментально стихают. Держа под прицелом дверной проем, громко и членораздельно говорю:
– Выходим по одному! Руки держать так, чтобы я видел!
Глава 8
Скудный свет, льющийся из окон, поменял свой цвет. Теперь тучи в небе вспыхивают не мертвенно-зелеными, а странными и неожиданными фиолетовыми вспышками. Будто некто огромный и невидимый просвечивает ультрафиолетом этот мертвый мир.
Мы сидим полукругом у стены, держа под наблюдением выходы на лестницу и в коридор. Вид у ребят после моего рассказа о схватке с монстром ошалелый.
– Ничего себе, – выдавливает наконец Семен без своих привычных шуток. – Значит выглядел, как я, говоришь? Но почему?
Я пожимаю плечами, но Рыжий сидит сбоку и не видит моего жеста, и я отвечаю вслух:
– Не знаю наверняка, – и добавляю, – Может ты чем-то приглянулся?
Он глядит на меня с испуганным недоумением, потом до него доходит, что я пытаюсь шутить и фыркает сердито:
– Да иди ты…
– Вероятно, – подает голос Клаус, – каким-то образом тварь решила, что Семен эмоционально ближе тебе, чем остальные из нас, и доверия к нему ты испытываешь соответственно больше.
Рыжий снова фыркает, я же не спешу отвечать. В словах Клауса на самом деле присутствует зерно истины.
– Получается, твари могут принимать любой облик? – испуганно спрашивает Соня, чем привлекает к себе всеобщее внимание.
– На уроках Марины Яковлевны мы изучали эту их способность, – говорю я девушке. – Ты, что, не помнишь?
– Помню, но… – она запинается. – Просто я не думала, что вот так… Что они могут принимать наш облик.
Она нервно машет рукой, а меня посещает странное ощущение. Я знаю, что и Соня, и Катя, и Семен – опытные и искусные Плетущие. Я знаю, что мы все через многое прошли, чтобы ими стать. Нагрузки, которыми мы себя подвергаем из ночи в ночь имеют больше моральный характер, ведь зачастую нам приходится бывать в самых настоящих кошмарах других людей. По сравнению с ними сегодняшние события отнюдь не кажутся какими-то действительно страшными. Странно видеть своих друзей еще такими молодыми и неопытными юнцами. Мою короткую задумчивость прерывает Клаус:
– Так как ты убил монстра, ты говоришь? – спрашивает он.
– Я не говорил о том, как именно с ним расправился, – отвечаю я, стараясь контролировать свои эмоции. – Я сказал, что просто убил тварь, и все.
– Мы слышали выстрелы, – подает голос Катя, – но их было слишком много для одной твари.
Ловлю ее недоуменный взгляд.
– Сколько их было на самом деле? – снова спрашивает она, но я слышу испуг в ее голосе.
С некоторым недоумением я вдруг понимаю, что Катя волнуется за меня. И меня трогает подобная забота.
– Просто пришлось побороться, – отвечаю уклончиво, – и в пылу схватки всадил в тварь всю обойму.
– Почему же не из Вала? – удивляется Клаус. – Было бы не так громко.
У меня перед глазами мелькают образы оскаленной пасти, огромных клыков в ней. И эти ярко-алые глаза, чей свет залил все вокруг, лишив воли и вселив ужас. Лапы, вцепившиеся в меня и тянущие, тянущие… Невольно передергиваю плечами, отгоняя воспоминания.
– Потому что я не успевал дотянуться до автомата, а не то, чтобы стрелять из него, – отвечаю я не в силах скрыть злое раздражение от того, что приходится рассказывать ребятам такие подробности схватки. Сразу жалею, что дал волю чувствам, но молчу.
– Это тварь следы оставила? – осторожно спрашивает Соня, прикасаясь к моему плечу.
Опускаю глаза, чтобы только сейчас увидеть, что разгрузочный жилет разорван у основания шеи. Ругаюсь про себя на собственную невнимательность.
– Да, – отвечаю коротко и начинаю стягивать с себя испорченную разгрузку. Ребята молча наблюдают за моими действиями.
– Самое главное, – говорю я, натягивая новый жилет и продолжая прерванный разговор, – это то, что у волков обнаружено уязвимое место. Они боятся электрического света.
– Если бы все твари боялись его, – вздыхает Рыжий.
– Надеюсь, что мы не встретим больше ни одной твари, и нам не придется проверять эту теорию в деле, – говорю я.
– Да, было бы неплохо, – соглашается Семен.
– Как вы сами добрались?
– Нормально, – отвечает он, – твари оставили на полу четкие следы, хотя нам и пришлось поплутать, следуя им.
– Лестница, по которой мы сюда поднялись, ведет выше, на верхние этажи, – произносит Клаус.
– Это хорошо, – отвечаю, и на этом разговор как-то сам заканчивается.
Мы провели на площадке четверть часа. За это время мы успели немного передохнуть, прежде чем снова отправиться в путь. Каждый из нас уже навесил на оружие фонари. Никого не приходится уговаривать закрепить дополнительные осветители и на шлемах. Я встаю, разминая ноги. Основание шеи, ключицы и плечи моментально отзываются тупой ноющей болью. Стараюсь внешне не выдать неприятных ощущений. Боль вполне терпима, в общем, нужно не обращать на нее внимание. У меня всего лишь синяки. Оглядываю ребят. Вид у них уставший, я бы сказал, изможденный, но глаза горят упрямой решимостью. То, что нужно.
– Как рука? – спрашиваю негромко у Кати.
– Нормально. Жить буду, – она поправляет повязку через плечо.
Клаус уже стоит у выхода на лестницу, выглядывая. Семен несколько раз подпрыгивает на месте, проверяя, ничего ли не гремит. Соня, смешно выпятив нижнюю губу, дует вверх, сгоняя с глаз выбившийся из-под шлема светлый локон.
– Идем прежним порядком, – говорю я, когда мы собираемся выходить на лестницу, – я первый, за мной – Семен, Катя и Соня. Клаус – замыкающим.
Лестница встречает нас пыльной тьмой. Она сохранилась не в пример лучше той, на которой мы приняли бой с волками, в центральном холле. Легкий шорох шагов и шум собственного дыхания вкупе с заунывным пением сквозняка, приятно холодящим лицо, разбавляют тоскливую тишину. Лучи наших фонарей мечутся по стенам, потолку и ступеням, вырывая из мрака каждый темный угол. Здесь нет окон, только голые стены вокруг. Ковер пыли под ногами, приглушающий наши шаги, нетронут, и лишь следы ботинок остаются на нем после нас. Между этажами три лестничных пролета по четырнадцать ступеней в каждом.
Изумленный вдох раздается за моей спиной, когда мы поднимаемся к двери, ведущей на пятый этаж. Да, здесь, в мертвом городе, в этом безжизненном здании мы вдруг натыкаемся на самую настоящую дверь. Обычная белая дверь с изогнутой толстой пластиковой ручкой. Насколько она привычно выглядит в реально мире, настолько и нелепа здесь. Поднятый мной вверх кулак моментально прекращает усиливающийся шепот за спиной. Оглядываюсь назад. Взглядом нахожу Семена и делаю ему жест. Он понимает правильно и, протиснувшись мимо меня, поднимается на несколько ступеней следующего пролета.
– Чисто, – шепчет он.
Дверь открывается внутрь. Показываю на Клауса, а потом – на дверь. Парень кивает и подходит совсем близко, берясь за ручку. Показываю ему три пальца, два, один и коротко машу ладонью. Он толкает дверь, вваливаясь внутрь, и смещается влево, давая мне дорогу. Захожу и занимаю позицию справа у стены. С десяток секунд мы шарим стволами по помещению в поисках целей, но никто так и не показывается. Просто удивительно, но помещение, в котором мы оказались, резко отличается от всего, что мы видели здесь. В лучах наших с Клаусом фонарей видны белые стены, облицованные мрамором, отражающим свет. Самый настоящий красный ковер под ногами…
– Соня, Катя, Семен! – громким шепотом зову я. – Давайте сюда.
Умело прикрывая друг друга, ребята, втекают в помещение, водя стволами по сторонам. С тихим, почти неслышным скрипом дверь закрывается. Чуя неладное, быстро шагаю к ней и дергаю за ручку. Дергаю еще раз, сильнее, но дверь остается закрытой. Ловлю испуганный взгляд Кати и недоуменный – Семена. Вышибить ее к чертовой матери? А зачем? Если будет нужно, мы наверняка сможем подорвать эту дверь, а сейчас совсем не хочется шуметь на все здание и ближайшую округу.
Странно, но здесь темно, хотя, по идее, свет с улицы должен проникать сюда через точно такие же окна, как этажом ниже. Ну не может быть планировка этажей разной. Луч моего фонаря скользит по гладкой белой стене и, наконец, натыкается на окно. Машинально отмечаю, что на месте проема в стене находится самое настоящее застекленное окно, а рядом с ним – другое, точная копия соседнего. Стекла отражают свет, но в ступор мены вводит нечто другое. Ребята опускают стволы своих автоматов, когда я прохожу мимо них и подхожу вплотную к окну, за которым царит мрак. Шарю взглядом по его раме в поисках ручки, но не нахожу ее.
– Где это мы? – сдавленно шепчет Семен.
«Может, – думаю, – стекло так сильно затонировано, что ничего за ним не видно?» Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть, что за ним. Нет, ничего не вижу, будто в бездну гляжу. Делаю шаг от окна, и в этот момент загорается свет. Кажется даже, что кто-то из девушек негромко вскрикивает от неожиданности. Замерев в напряженных позах, целую минуту мы ждем чего угодно. Мой взгляд скользит по белым стенам (похоже, они и вправду облицованы мрамором), полу под ногами, на котором лежит красная ковровая дорожка, а там, где между ней и стенами остается свободное место, виден пол, выложенный черным с какими-то золотисто-белыми прожилками мрамором. Гляжу на светильники, закрепленные на стенах и потолке, на коричневые двери с блестящими позолоченными ручками. Время идет, но ничего так и не происходит. Никто на нас не нападает. Ничего не слышно, и никого не видно. Шум нашего дыхания – единственный звук, да и тот впитывается толстым ковром под ногами без остатка. Тишина звенит от напряжения. Слева от выхода на лестницу, над которым в зеленой табличке изображен стилизованный человечек, идущий вниз по лестнице, располагается дверь. Клаус чувствует мой взгляд, когда я смотрю на него и кивает согласно, едва только я показываю на дверь. Подходим к ней. Оглядываю косяк – она открывается наружу. Пальцы в обрезанных перчатках ложатся на круглую ручку. Влево или вправо? Пробую вправо, медленно и осторожно, – ручка поддается. Негромко щелкает, я рывком распахиваю дверь, и Клаус влетает в помещение. Оно идентично по площади с такой же комнатой на четвертом этаже, где я обнаружил раненную тварь. На этом вся схожесть и заканчивается. Здесь на полу – серый ковролин, у стены напротив двери – совсем небольшой стол и стул подле него. Стены какого-то невнятного мышиного цвета. На потолке – казенный плафон, и в нем ярко светит, наверное, «сотка». На другой стене – полки, сейчас пустые. В углу стоят ведра и несколько швабр. Рядом – машина, судя по всему, одна из тех, которыми убирают: моют и пылесосят полы. Мы с Клаусом покидаем помещение, выходя к ребятам, они тревожно встречают нас настороженными взглядами.
– Что там? – громким шепотом спрашивает Рыжий.
– Ведра и швабры, – отвечаю вполголоса.
Сверкающие белым мрамором стены и потолок отражают нас, как в зеркале. Конечно, не так четко и ясно, но все равно в этой неестественной чистоте наше присутствие кажется здесь совсем неуместным. А потом появляются звуки. Как будто издалека, они становятся все громче и громче. От неожиданности и испуга мы группируемся в самом углу площадки рядом с выходом на лестницу, ощетиниваясь во все стороны стволами.
В бескрайнем изумлении в какофонии наступающих на нас звуков я отчетливо слышу автомобильный клаксон. Гул голосов, звуки закрывающихся и открывающихся дверей здесь, в помещении, завывания сирены не то пожарной, не то «скорой» на улице окружают и обволакивают нас, будто погружая в новый мир. Достигнув какого-то определенного уровня, шум более не усиливается, но и не становится слабее. Вдруг неожиданно где-то звонит телефон. Это кажется настолько нелепо, что ни на миг не возникает сомнений, что сейчас кто-то поднимет трубку. Казенный офисный звонок звучит трижды, а потом пропадает. Это где-то совсем рядом. Проходит совсем немного времени, и я отчетливо слышу, как с характерным звуком трубку кладут на место. Мы переглядываемся друг с другом круглыми от удивления глазами. До нас снова доносится звук автомобильного клаксона, и я оборачиваюсь к окну. За ним уже нет мрака – за ним стоит ночь. И за ним находится город. Не тот, через который мы с таким трудом совсем недавно пробирались. Это совсем другой город. И там идет дождь. По мокрому асфальту едут самые обыкновенные автомобили, сверкая фарами и багровея задними «стопами». Ярко освещенные улицы сходятся на перекрестках со светофорами. Неоновые вывески освещают фасады зданий. Мне без труда удается прочитать некоторые из них: «Кафе у друзей», «Аптека», «Ночной клуб Рыжая бестия», «Продукты». И по улицам идут люди. В плащах, куртках с накинутыми капюшонами, пиджаках с поднятыми воротниками. Под зонтами и без них. Самые обычные с виду люди. Самый обычный городской пейзаж. Поднимаю взгляд. Подсознательно ожидаю увидеть все те же сердитые, несущиеся куда-то тучи, подсвечиваемые изнутри вспышками молний. Но мои ожидания не оправдываются – темное небо скрыто обычными дождевыми облаками. Машинально пытаюсь «созерцать», чтобы проверить природу наблюдаемого мной необычного города внизу, но, как и прежде, мои попытки бесполезны.
Приникаю к холодному стеклу, закрывая ладонями лицо, чтобы свет в помещении не мешал мне. Оно моментально запотевает от моего дыхания, и приходится его протирать. Дождевые капли ползут по окну, оставляя за собой мокрые дорожки. Да, по улицам идут люди, по дорогам, разбрызгивая воду из луж, едут автомобили, а с неба льет дождь. Короткая вспышка молнии освещает на миг вполне обычные, хотя и недобрые, грозовые облака. По привычке начинаю считать секунды. На седьмой – громыхает. Близко. Раскаты гремят, все усиливаясь. Стекло начинает дрожать, и я отлипаю от него. Постепенно гром стихает, а дождь начинает лить сильнее.
Где-то за спиной резко хлопает дверь. Это будто служит сигналом. Появляются новые звуки: жужжат принтеры, выплевывая бумагу, начинают звонить сразу несколько телефонов, слышен даже цокот каблуков по полу, где-то громко забулькал куллер, глотая воздух.
Растерянные и одновременно настороженные лица ребят. Надеюсь, я выгляжу более уверенным.
– Уходить отсюда нужно, – выдавливает Семен, когда наши взгляды встречаются.
– Ты помнишь что-нибудь подобное? – негромко спрашивает меня Соня.
– Нет, – качаю головой, – ничего такого.
– Что это за город внизу? – Катя осторожно выглядывает в окно.
– Какая разница? – резко отвечает Рыжий, – Мне здесь не нравится. Валить отсюда нужно.
– Ты говорил, что зеленая дверь находилась на пятом этаже? – обращается ко мне Клаус.
– Да, и мы сейчас как раз на пятом этаже.
Семен хмурится и спрашивает:
– А где именно, ты помнишь?
– Нет.
– Все слишком странно.
– Я считаю, нужно искать зеленую дверь здесь, – с нажимом говорит Катя. – Мы не можем оставаться тут вечно.
Соня кивает ей, а Клаус с каким-то непонятным выражением глядит на город внизу.
– Так что мы делаем? – недовольно бросает Семен через плечо, продолжая удерживать под прицелом выход в коридор.
– Мы найдем зеленую дверь, – отвечаю ему. – Здесь, на этом этаже.
– Тогда давайте покончим со всем этим как можно быстрее.
Мы идем прежним порядком: я впереди, за мной Семен с девушками, и Клаус – замыкающим. Соблюдая все меры предосторожности, проверяем каждое помещение по пути, но нигде никого нет. Пусто. Везде пусто, хотя звуки, характерные для обычного рабочего офиса, сопровождают нас повсюду. Столы, стулья, кресла и диваны, журнальные столики, компьютеры, принтеры, телефоны и факсы, девственно чистые корзины из-под мусора, настенные картины и настольные фотографии, скоросшиватели и пресс-папье, дорогие и дешевые безделушки, пепельницы – мы находим это все в пустых офисах и кабинетах. Дождь за окнами не прекращается, и изредка до нас доносится ворчание грозы за окнами. В одном из помещений, с огромным ризографом и стоящим возле него куллером, девушки надолго приникают к окну, наблюдая за ночной жизнью неведомого города. Неожиданно Семен вдруг пытается открыть окно. Предчувствуя нехорошее, я не успеваю ему крикнуть, чтобы он не делал этого, но ничего не происходит. Семен несколько раз безрезультатно дергает за ручку, но окно не поддается.
– Не нужно открывать окна, – Клаус успевает сказать это раньше меня.
– Душно просто, – Рыжий отходит от окна.
Мы продвигаемся очень медленно. Помещение за помещением – мы проверяем каждую дверь. Напряжение не столько физическое, сколько моральное дает о себе знать. Да и мышцы рук, плеч и шеи, впрочем, тоже сводит от усталости. Плюс ко всему прочему у меня до сих пор болит и ноет там, где волк схватил меня. Мы блуждаем по коридорам уже, наверное, целый час. Может быть, мы проверили уже половину всех помещений на этаже, а может быть и нет. Я не знаю.
Мы останавливаемся на отдых в небольшом зале с мягкими кожаными диванами у стен. Девушки опускаются на них, а мы с Клаусом и Семеном занимаем позиции у широких выходов в коридоры. Их здесь три, два из которых мы уже проверили. Остается только один, выводящий к той стене здания, что выходит окнами на площадь. Звуки вокруг нас не умолкают ни на миг. Мы слышим даже человеческую речь, но, как ни вслушиваемся, слова ускользают от нас, оставляя только смутный и невнятный говор. Периодически звонят телефоны и хлопают двери. Вот и сейчас – совсем рядом, не дальше, чем в десяти метрах, слышно, как проворачивается и щелкает язычком замка дверная ручка. Тихо скрипят петли. Мы глядим во все глаза, но ни одна дверь так и не шелохнулась. Спустя несколько секунд мы слышим громкий щелчок замка закрывшейся двери.
– Я чувствую себя каким-то призраком, – глухо роняет Семен, ни к кому конкретно не обращаясь.
Он попал в «яблочко». Всего несколькими словами он описал ощущения, которые испытывает сейчас, наверное, каждый из нас. На самом деле жутковато слышать, как вокруг кипит жизнь, но не видеть ее проявлений. Действительно начинаешь чувствовать себя призраком, бесплотным и невидимым.
Мы очень устали. В каждом проверяемом помещении ожидаем увидеть зеленую дверь, но нигде ее до сих пор не обнаружили, а белые стены, окружающие нас со всех сторон, будто усмехаются и скалятся издевательски… Так, что-то я совсем расклеился. Бездействие во время отдыха дает о себе знать ненужными и опасными мыслями, заставляя усомниться в себе и своих силах.
– Семен, – зову я друга.
Он стоит к нам спиной и все время то нервно теребит ремень своего «укорота» с глушителем, то поправляет шлем на голове. Парень напряжен и кажется взведенным, как пружина.
– Рыжий! – снова зову его, но уже громче.
– Что? – недовольно бросает он через плечо.
– Помнишь, как ты засунул всех нас в свой кондитерский сон?
– А?!
Стараясь говорить спокойно, повторяю:
– Тот мир из карамели, глазури, шоколада, зефира и еще много чего.
Семен оборачивается ко мне полностью, и я вижу, как многие морщины на его лице разглаживаются, когда он расслабляется, вспоминая. А потом Рыжий белозубо улыбается так, как обычно: весело и задорно, – и коротко хохочет:
– Конечно, помню! И как потом в снежки из мороженого игрались!
– А я помню шоколадные деревья, – неожиданно улыбается Клаус. – Это был очень хороший сон.
Спустя совсем немного времени ребята уже веселятся, вспоминая тот чудесный и необычный мир из сладостей. И это хорошо. Нервозность и напряжение, сопровождающие нас всюду в этом месте, если не пропадают, то хоть на время отступают. Смех заполняет помещение, а я ловлю себя на том, что и сам невольно улыбаюсь. Тем не менее, я не забываю об осторожности и продолжаю наблюдать за выходами из нашего зала: моим и Семена, потому что он уже вовсю хохочет вместе с Катей и Соней, предаваясь добрым воспоминаниям. Пусть.
Звуки, окружающие нас, никуда не делись, но теперь, после моральной разрядки, воспринимаются всего лишь фоном, неотъемлемой частью окружающей обстановки и не заставляют нервно вздрагивать, когда где-то рядом звенит телефон или хлопает дверь. Постепенно ребята успокаиваются и умолкают. Семен «достает» небольшую тарелку с выложенными на ней эклерами и протягивает девушкам. Те с улыбкой благодарят его и принимают угощение. Перевожу взгляд на Клауса, и наши глаза встречаются. Он продолжает улыбаться, но его глаза цвета стали смотрят на меня со спокойной серьезностью. Он слегка кивает, как мне кажется, одобрительно и отводит глаза. Из них четверых он выглядит и ведет себя уверенней и спокойней остальных. Все вопросы и предположения я оставляю на потом. Сейчас не время и не место заводить разговоры или даже ломать голову над его проблемой.
– Ну что, Макс, двигаем? – выводит меня из легкой задумчивости Семен. Катя и Соня встают с дивана, поправляя одежду и только потом – оружие. Они о чем-то шепчутся между собой и даже негромко смеются при этом.
– Конечно, – отвечаю. – Двигаем. Осталось проверить только один коридор.
Никто не спрашивает меня, что мы будем делать, если не найдем зеленую дверь. Никто не хочет об этом думать. Я в том числе.
– И еще, – негромко, но твердо говорю я, заглядывая в глаза каждому, – мы не призраки. Призраки вокруг нас, и пусть себе они занимаются своими делами. Нас это не должно волновать, потому что мы Плетущие, самые настоящие, даже если вы об этом не помните. Ну а если все это, – делаю широкий жест рукой, – просто иллюзия, то тем более нам нечего беспокоиться.
Улыбки пропадают с лиц ребят. Их лица твердеют, губы крепко сжимаются, а глаза заполняются решительной твердостью. Хорошо. Киваю им и коротко бросаю:
– Вперед.
Часть 2
Белая комната
Если подглядывать за Временем в замочную скважину чужих зрачков, то и не стоит рассчитывать на подробные объяснения!
Генри Лайон Олди
Глава 1
На дверях нет никаких табличек. Они все одинакового цвета, с одинаковыми круглыми ручками. Спустя полчаса, когда мы проверили уже все помещения в коридоре и не нашли ничего, кроме пустых комнат, перед нами осталась необычная двустворчатая дверь, расположенная как раз в самом конце коридора. Из-за нее доносится звук работающего принтера. Действуя по привычной схеме, дергаю на себя дверь, одну из створок, и Клаус быстро заходит внутрь. Водя стволом своего Вала по сторонам, следом захожу я, оставляя в коридоре Семена с девушками.
Первое впечатление, которое возникает лично у меня, что мы оказались в приемной какого-то руководителя. Площадь помещения составляет никак не меньше полусотни метров. Стены покрыты резными деревянными панелями. Вдоль одной из них стоят несколько кожаных диванов. На полу лежит толстый и дорогой даже на вид ковер. Стена напротив застеклена от пола до потолка. За высоким окном все также мокнет под дождем ночной город. В стене справа фиксирую еще одну дверь. У самого окна стоит широкий стол со всеми офисными атрибутами: компьютером, монитором, папками для бумаг, стаканом для ручек и принтером, из которого один за другим выползают листы бумаги. Однако все эти детали я отмечаю краем сознания, полностью и всецело сосредоточив внимание на том, кто сидит за этим самым столом. Стволы наших с Клаусом автоматов смотрят на хозяина помещения, точнее хозяйку.
– Добрый вечер, – произносит она приятным голосом. – Прошу, проходите. Сейчас вас примут.
Я пытаюсь «созерцать», забыв о невозможности данного действия, и у меня ожидаемо ничего не выходит. А молодая женщина, я бы сказал девушка, продолжает подхватывать листы бумаги, что непрерывно исторгает из себя принтер. У нее правильное, практически идеально очерченное лицо с в меру полными губами. Над ее зелеными глазами изгибаются две изящные брови. Безупречно уложенная прическа дополняет образ неизвестной. На ней белая блуза и строгий пиджак темно-серого цвета. Девушка ведет себя спокойно и уверенно, не обращая внимания на нацеленное на нее оружие.
– Если вы подождете секунду, я доложу о вашем приходе, – она пытается встать, но я останавливаю ее.
– Сидеть, – негромко приказываю ей, и та остается на месте. – Руки держать на виду и ничего не трогать, – добавляю я, видя, как она тянется к телефону.
– Вас ждут, я должна доложить, – повторяет девушка, но прекращает всякое движение.
– Я сам решу, когда докладывать. А сейчас сиди тихо.
Прохожу в помещение и занимаю позицию сбоку от нее в нескольких метрах, продолжая целиться ей в корпус. Под столом, как я вижу, у девушки стройные ноги в такого же цвета, что и пиджак, юбке.
В дверь заглядывает Рыжий.
– Что тут у вас…? – он умолкает на полуслове, когда видит незнакомку.
– Семен, заходите сюда все, – говорю ему, не поворачивая головы. Через секунду ребята входят в помещение, грамотно растекаясь под стенами и беря под контроль дверь, ведущую, судя по всему, в кабинет начальства, или кто там сидит.
– Кому ты должна доложить? – спрашиваю я, когда все занимают свои позиции.
Девушка смотрит на меня, повернув голову, и отвечает:
– Вашей Учительнице, Марине Яковлевне. Она в кабинете.
Изумленный и радостный вздох вырывается у ребят, когда они слышат ответ. Кто-то даже опускает оружие.
– Наконец-то…
– Неужели нашли…?
– Я так устала…
Только Клаус стоит, не шелохнувшись. Его позиция – напротив стола секретаря.
– Кто ты такая, тварь? – зло цедит он, и у меня по спине пробегает холодок от его тона и взгляда, какого я у него никогда не видел. – Отвечай.
Ребята тотчас умолкают. Честно говоря, я и сам чувствую, что что-то пропустил, какую-то мелочь, на что-то не обратил внимание. Верить на слово этой девушке я не собираюсь, но поддаваться такой вспышке ненависти, охватившей Клауса, мне кажется неуместным. Сначала нужно все проверить, потому что кто знает…
– Меня зовут Наталья, – девушка словно не обращает внимания на тон, которым ей был задан вопрос. Она отвечает на него все также спокойно, глядя прямо на Клауса, невозмутимо и уверенно. – Я должна сообщить о вашем приходе.
– Встать! – бросает Клаус, и девушка послушно поднимается.
– К двери! – продолжает он командовать и коротко показывает стволом на дверь, ведущую в соседнее помещение.
Секретарша подходит к ней и говорит:
– Я должна доложить…
– Заткнись! – обрывает ее парень.
Рыжий и девушки уже не радуются. Оглядываюсь на миг, чтобы увидеть непонимание, удивление и даже недовольство в их глазах.
– Клаус, что происходит? – напряженно спрашивает Рыжий.
– Семен и все! Не расслабляться, это ловушка, – огрызается он.
– Да откуда ты…?
– Семен, – зову я друга, и он замолкает на полуслове, оборачивается ко мне. – Все вопросы потом.
Он смотрит недовольно, но больше ни о чем не спрашивает.
После встречи с лже-Рыжим я понимаю, что доверять этой Наталье глупо и опасно. Неизвестно, кто или что скрывается под обликом секретарши, а проверить ее сущность, «созерцая», нет никакой возможности. Лучше уж потом извиниться, если мы окажемся неправы. Но она и в самом деле поставила меня в тупик тем, что упомянула Марину Яковлевну. Кто она? Она же так и не ответила, представившись лишь Натальей. Тем не менее, Клаус ведет себя чересчур эмоционально. Утешает только одно – реакция девушки на свет наших фонарей, а точнее ее отсутствие.
– Открой дверь и входи, – командует Клаус.
Вдруг до меня доходит, что вокруг царит тишина. Пропали все звуки, до того нас окружающие. Больше не слышно ни телефонов, ни звуков хлопающих дверей, ни гула голосов, ни жужжания кофейных автоматов. Тишина. Даже гроза за окнами потеряла звук, и дождь барабанит по стеклу абсолютно беззвучно. Шум дыхания, шорох одежды, да приглушенные ковром шаги ребят, меняющих свои позиции, звучат неестественно громко.
Наталья тянет дверь на себя и шагает через порог. Клаус толкает ее стволом оружия в спину, заставляя ускориться, и буквально влетает в помещение, сразу смещаясь вправо и давая дорогу мне. Секретарша делает по инерции еще несколько шагов и останавливается практически в центре помещения, оказавшегося по площади едва ли меньше предыдущего. Зайдя следом за Клаусом, я занимаю позицию слева от двери. Девственно чистые стены, ни намека на мебель, окно во всю стену, из которого должен открываться вид на площадь, черный мрамор на полу. Никого. В стене справа от нас – дверь. Зеленая дверь, именно такая, какой я помню ее по экзамену. Шаги за спиной – это входят Рыжий и девушки.
– Всем оставаться на местах! – громко приказываю я, замечая, как Катя с Соней протискиваются за спиной Клауса по направлению к двери. После моего окрика они останавливаются.
– В дверь не лезть! – Я не отрываю взгляда от секретарши. – Это может быть ловушкой.
– Максим, – Клаус зовет меня.
– Что? – откликаюсь, даже не глядя на него.
– Ты помнишь нечто подобное? Я хочу сказать, то ли это место, где располагается точка выхода?
Правильный вопрос и своевременный.
– Нет, – отвечаю громко, – я не помню ни этого места, ни этой Натальи.
– Это ловушка. Я чувствую это, – твердо говорит Клаус.
– И что же нам делать? – это Соня, и интонации в ее голосе мне не нравятся. Она с Катей стоит за Клаусом. Скашиваю на нее взгляд, и она упирается в меня своими голубыми глазами.
– Что нам делать? Отвечайте! Сколько еще можно бродить по этому городу?! Я устала, и я хочу домой! – ее резкие слова обжигают меня своим страхом и обидой, но с места девушка все же не двигается.
– Макс, – как-то неуверенно зовет меня Рыжий. Бросаю на него взгляд и вижу, как он выжидающе смотрит на меня.
А что тут говорить? Проверять нужно. Но две вещи все не дают мне покоя. Первое – это резко изменившееся за последние несколько минут поведение Клауса. Уж слишком он внезапно преобразился и слишком эмоционально реагирует на происходящее, слишком агрессивно. И понять природу его нескрываемой ненависти я пока не могу. Ведь вполне может быть и так, что точка выхода в этом варианте сна об экзамене выглядит именно так и находится не где-нибудь среди разваливающихся стен, а здесь, в этом странном месте, живущем по каким-то своим законам. Да и сам сон совсем не повторяется. Я бы сказал, что все происходит иначе: на нас нападают другие твари, погиб Угрюмый, мы едва не понесли потери на «парадной» лестнице, меня и самого чуть не достала тварь, обернувшаяся Семеном. К тому же, мы до сих пор не обнаружили следов того исполинского монстра, от которого мы с таким трудом спаслись в оригинальном сне-экзамене. Исходя из всего этого, можно ожидать и того, что точка выхода из этого сна находится сейчас перед нами. Немного напрягает только та сравнительная легкость, с которой мы ее нашли – уж слишком рьяно за нас взялись с самого начала, чтобы так просто отпустить сейчас.
Но Клаус ведет себя так, будто абсолютно уверен, что мы попали в ловушку или вот-вот окажемся в ней. Этим, в принципе, можно было бы объяснить его агрессивный настрой. Или же здесь дело в другом. Вероятно, его изменившееся поведение является той самой программой, заложенной в существо, прячущееся под его обликом. Я ведь точно помню, как он погиб. И вот момент активации этой программы настал именно тогда, когда мы нашли зеленую дверь. И его задачей является не допустить нас к выходу?
А второе, что мучает меня…. Я и сам не могу понять, в чем дело. Что именно не так. Что-то важное, жизненно важное ускользает от меня. Лихорадочно перерываю все доступные мне воспоминания, все виденное здесь, в этом городе, но так и не могу понять, что конкретно так сильно меня беспокоит. И времени, я чувствую, остается катастрофически, смертельно мало.
Секретарша, представившаяся нам Натальей, стоит на прежнем месте, посреди помещении, и смотрит на Клауса. Она совершенно спокойна. Ничего не выражающий взгляд зеленых глаз, словно смотрит в пустоту – таким он кажется отрешенным. И мне это спокойствие не нравится. Нормальный человек вряд ли бы вел себя так невозмутимо под дулами автоматов. Я снова, в который уже раз пытаюсь «созерцать», но результат остается неизменным, то есть никаким. Как будто почувствовав мои старания, Наталья переводит глаза на меня, и, я готов поклясться, в ее взгляде что-то мелькает.
За те мгновения, что я посвящаю напряженным размышлениям, спор между ребятами достиг критической точки. Клаус что-то зло кричит Соне и Рыжему, вплотную подошедшим к зеленой двери. Катя стоит на прежнем месте, она не участвует в споре и как-то растеряно глядит то на Клауса, то на Семена.
– Чего же ты такой упертый?! – орет Рыжий. – Почему нельзя просто посмотреть, что за дверью?!
– Идиот! – Клаус покраснел от злости. – Сколько раз повторять, что эту дверь нельзя даже открывать?!
– Откуда ты знаешь?! – не менее эмоционально выкрикивает Соня.
– Не знаю! – кипит парень, но все равно не сводит глаз с девушки в темно-сером костюме.
– Максим.
Я ищу взглядом, кто меня зовет.
– Максим!
Меня зовет Катя. Она смотрит на меня как-то беспомощно и сердито.
– Максим! – снова зовет меня она.
Спорящие умолкают, и все, кроме Клауса, оборачиваются к Кате.
– Максим, что нам делать? – тихо, но так, что все слышат, спрашивает Катя.
А что нам делать?
– Клаус, объясни, почему нельзя трогать дверь? – спрашиваю.
– Я не знаю! – бросает он. – Просто чувствую, что нельзя ее открывать, иначе – смерть.
– Но она выглядит точь-в-точь, как и должна выглядеть точка выхода! – снова заводится Соня.
– Тихо! – приходится повысить голос. – Всем спокойно!
– Да знаю я, как она должна выглядеть, – огрызается Клаус, – но все здесь не так. Это не точка выхода.
Семен, зло прищурившись, смотрит на него.
– Послушай, Коленька… – начинает он.
Проклятье! Зачем он так?!
Лицо Клауса, словно судорогой сводит, и он неуловимым движением разворачивается к Рыжему, отворачиваясь от Натальи. И наводит ствол своего автомата на Семена.
– Как ты меня назвал? – его слова медленно и тягуче, словно яд, стекают во вдруг наступившей тишине. – Повтори, если не боишься.
Он стоит сейчас спиной ко мне, забыв о секретарше, и целиться в Рыжего. Семен почти одновременно с Клаусом вскинул свое оружие, наведя на того. Мой автомат смотрит в лицо Наталье, и в ее глазах больше нет пустого безразличия. Они внимательно и выжидающе следят за мной.
– Всем спокойно! – в отчаянной злости кричу я. – Вы что творите?!
Все также периферийным зрением замечаю, как и Соня поднимает свой автомат и наставляет его на Клауса.
– Опусти оружие! – зло бросает она ему.
– Вот значит как? – слышу в ответ. Клаус стоит, широко расставив ноги, готовый в любой миг уйти с линии огня.
– Опустить оружие! – ору я и от собственного бессилия что-либо сделать скрежещу зубами. – Всем успокоиться!
Я не свожу глаз с Натальи, а она продолжает смотреть на меня с уже откровенным интересом. Застрелить ее? А если она и вправду от Учительницы?
– Кто ты? – выплевываю я. – Кто ты такая? Отвечай!
И глазом не моргнула. Уверена, что не выстрелю.
Боковым зрением замечаю движение. Это Катя. Он отходит от стены, где все время стояла, и подходит к Соне и Семену, обходит их и оказывается сбоку от Клауса, совсем рядом. Медленно, словно нехотя, она вытаскивает из набедренной кобуры пистолет и приставляет его к голове парня.
– Опусти оружие, – устало произносит она.
В наступившей тишине неестественно громко звучит взводимый курок.
– Опусти оружие. Я больше повторять не буду. Опусти, или я стреляю.
В какой-то миг мне кажется, что Клаус сейчас начнет действовать: резко уйдет вбок и, закрываясь Катей…
– Я устала, – роняет она, – и я хочу домой.
Он медленно опускает автомат.
– Стреляй, – едва слышно шепчет он.
– Я не хочу никого убивать, но тебе я не верю. И я хочу домой, – она делает ударение на последнее слово. – И ты мне не помешаешь.
– Делай, как хочешь, – негромко отвечает Клаус. – Хочешь умереть – вперед. Мешать не стану.
Катя ничего не отвечает, только кивает каким-то своим мыслям. Потом прячет пистолет и, придерживая перевязанную руку, направляется к зеленой двери.
– Зря, – тихо роняет ей в спину Клаус.
Я не свожу глаз с секретарши, поэтому вижу, как ее губы едва заметно кривятся в усмешке.
– Стой! – кричу я. – Катя! Стой!
Но она уже у двери. Берется за ручку и, не обращая ни на что внимания, проворачивает ее. Щелкает замок, а потом за окном, где-то совсем рядом, сверкает молния. Ее мощная вспышка, рисуя причудливые тени, высвечивает все вокруг в мельчайших деталях. Белые мраморные стены вокруг отражают ее свет, усиливая его. Почти ослепленный, я не смотрю на них. Мой взгляд устремлен только на девушку передо мной, и в момент вспышки он невольно опускается вниз, к полу. В его черном мраморе я вижу отражение того, что стоит сейчас в нескольких метрах от меня. Я не успеваю толком разглядеть, что именно отражается в полу. Мне хватает того, что вместо Натальи, девушки в темно-сером строгом костюме, я вижу что-то угловатое на нескольких лапах, тварь. Не медля больше ни секунды, я открываю огонь, целясь монстру в корпус. Удивленный страх мелькает в ее глазах в самый последний момент. Негромкие хлопки выстрелов звучат глухо. Лязгает затвор, выплевывая одну за другой дымящиеся гильзы. Существо в человеческом облике буквально складывается пополам, и его отбрасывает назад на несколько метров. Сломанной куклой оно валится на пол и спустя несколько секунд исчезает, но я этого уже не вижу, потому что оборачиваюсь к Кате. Девушка все-таки открывает злосчастную дверь. Я вижу только, как вспыхивает ярким белым светом прямоугольник дверного проема.
– Стой! – ору я не своим голосом и бросаюсь к ней, отчаянно понимая, что никак не успеваю. – Стой!
В последний миг девушка оборачивается, и улыбка трогает ее губы. Она даже не заметила, как я убил тварь под человеческим обликом. Усталый взгляд карих глаз на секунду, на какое-то мгновенье вспыхивает сомнением, но потом сияние, исходящее из двери, охватывает ее, обволакивает и как будто утягивает в себя. Рыжий и Соня стоят от нее всего в нескольких метрах, но с места так и не двигаются, наблюдая за разыгрывающейся сценой в немом молчании. Или мне просто так кажется? Клаус, находящийся к Кате ближе меня, так же, как я, срывается с места, когда я уже миную его. Но все равно не успевает. Все происходит слишком быстро. И очень медленно, потому что секунды неимоверно растягиваются, тягуче и нехотя перетекая одна в другую.
Если бы только она стояла на метр ближе… Если бы только она не стала сразу заходить в дверь…
Сияние, что обволакивает девушку, слепит глаза, заставляя их слезиться, но я все равно успеваю увидеть, как из этого проклятого света выметаются длинные щупальца и в мгновенье ока обхватывают ее. Изумление, страх, а потом и просто ужас стремительно мелькают на лице Кати за какие-то доли секунды. А потом ее, успевшую лишь коротко вскрикнуть, сильным рывком утягивает в свет.
«Вытащу! Я успею!» – бьется в голове. До дверного проема остается совсем немного. Я задерживаю дыхание, будто готовый к прыжку в воду пловец. И почему-то вдруг лечу на пол, сбитый в спину сильным ударом чего-то тяжелого.
– Куда ты лезешь?! Сдохнуть хочешь?! – орет мне в лицо Клаус.
Я отчаянно вырываюсь, пытаясь встать, но парень наваливается на меня всем весом, не давая толком пошевельнуться.
– Дверь! Закройте эту чертову дверь! – надрывается он в крике.
Соня и Рыжий стоят, словно в оцепенении. Проклятые истуканы! Нужно помочь Кате! Еще можно успеть!
Наконец мне удается освободиться. Болевым приемом перехватываю руку Клауса и скидываю его с себя. Поднимаюсь тяжело, но, к сожалению, не могу быстрее – уж больно гад сильно меня приложил. Хрип вырывается из моего внезапно пересохшего горла, когда я пытаюсь крикнуть что-то.
– Да стой же ты, болван! – Клаус никак не успокоится.
Соня и Семен наконец оживают и шагают к двери. Я уже почти достиг ее. Остается совсем немного. Я не бегу, а еле иду, ковыляя, как инвалид. Краем сознания отмечаю, что Клаус просто висит на мне, сковывая движения. Остается сделать последний шаг. Тот, что пытается удержать меня, орет в ухо совсем уж что-то неразборчивое и злое. Я вижу, как Соня и Рыжий вдруг останавливаются, практически достигнув раскрытой двери.
В этот миг я даже не думаю о щупальцах, что утянули Катю, о том, что они совсем не похожи на те, которые в свое время были нами приняты за самостоятельных монстров. Моя мысль застывает только на том, чтобы успеть, вытащить, спасти.
Усилившееся сияние будто вытекает из двери, протягивая свои лучи ко мне. Инстинкт, мой собственный инстинкт самосохранения предает меня, заставляя вдруг остановиться, а потом и вовсе отпрыгнуть назад и в сторону. Точнее попытаться это сделать, потому что Клаус так и висит на мне. Мы оба неуклюже падаем, но тем самым избегаем атаки. Молниеносно выметнувшееся из света щупальце не дотягивается до меня совсем немного. Спустя миг оно снова исчезает в слепящем свете, но почти сразу появляется, уже не спеша выползая из двери, как гигантская змея полуметровой толщины. Лихорадочно перебирая ногами и руками, мне удается подняться достаточно быстро, а из света появляется еще несколько щупалец. Клаус вскакивает на ноги почти одновременно со мной.
Вижу, как Семен вскидывает свой автомат, целясь в проклятые отростки, и как Соня повторяет его действия. Они стоят впереди справа от нас, сбоку от дверного проема, прикрытые от твари раскрытой дверью.
Мне кажется, или мои руки действительно с радостной охотой перехватывают поудобнее Вал, крепко прижимая его приклад к плечу? Мы с Клаусом открываем огонь на секунду позже Семена и Сони. Странную тишину вспарывает стрекот наших автоматов, будто заработала большая швейная машинка. Шквальный огонь на миг останавливает движение щупалец. В стороны летят брызги чего-то фиолетового, наверное, крови твари.
Это похоже на овсяную кашу, которая кипит в кастрюле на сильном огне и всё лезет и лезет из-под крышки, тягучими струями вываливаясь наружу. Щупальца заполняют собой весь дверной проем, затмевая свет, исходящий из него.
– Перезарядка! – кричит Семен, выпуская из рук автомат с опустевшим магазином, и замирает неподвижно, сосредотачиваясь, чтобы «достать» новое оружие.
Пули наносят значительный урон монстру, но щупалец не становится меньше. Разлохмаченные бесчисленными попаданиями, они, тем не менее, продолжают двигаться и шарить вокруг в поисках жертв.
– Нужно уходить! – кричит рядом Клаус.
Да, нужно уходить. Умом я понимаю, что другого выхода нет, и что Катю уже не спасти. Не могла она уцелеть в этом диком клубке. Умом я понимаю, но дикая ярость душит меня, не давая дышать. Сердце сжимается в груди в какой-то ледяной ком и отказывается верить в то, что случилось. Это я виноват. Как же больно…
Магазин моего Вала пустеет, и я выпускаю оружие из рук. Спустя несколько секунд я уже сжимаю ЮСАС-12, дробовик, внешне напоминающий мутированную М-16. В его барабане двадцать патронов двенадцатого калибра со стальной картечью. Передергиваю затвор, досылая патрон в ствол, и жму на спусковой крючок.
– Бам! Бам! Бам! – грохот выстрелов заглушает наши злые крики.
Дробовик в это ситуации гораздо эффективнее, чем автомат. Стальные шарики шрапнели буквально мочалят серую плоть щупалец. Чувствую, как на меня летят брызги из разрываемых прямыми попаданиями конечностей твари.
– Бам! Бам! Бам! – яростно торжествует в моих руках оружие.
Замечаю, как Клаус, отстреляв магазин, тоже меняет автомат на дробовик. Что он там «достал»? Похоже на восьмизарядный Бенелли или Беретту.
– Бам! – Бам! Бам! – Бам! Бам! – Бам! – наши дробовики почти слитно выплевывают снопы огня и дыма. Языки пламени из оружейных стволов яростно кусают плоть монстра, взрывая ее и превращая в ошметки. Фиолетовые брызги летят во все стороны, нелепым цветом уродуя белоснежные стены и потолок.
Рыжий и Соня стоят сбоку от двери на прежних позициях. Они ведут беглый огонь по монстру из одинаковых дробовиков. Это классические самозарядные Браунинги А-5 на пять патронов двенадцатого калибра. Ребята вносят посильный вклад в противостояние с чудовищем, отстреливая щупальца со своей стороны и не давая им пробраться дальше в помещение. Семен слишком быстро использует свой боекомплект, выпускает из рук ружье и замирает неподвижно, «доставая» новое.
Свет больше не падает из двери – весь проем сейчас загородила собой гигантская туша выползающего то ли осьминога, то ли кальмара, толком не видно. Зато видно черные яблоки глаз чудовища. А потом тварь начинает кричать. Ее клокочущий крик-вой звучит все громче и громче. Я кричу тоже. Кричу дико и безумно. Вот она тварь, показалась! Спешно, словно боясь куда-то опоздать, отбрасываю в сторону дробовик с опустевшим барабаном и за несколько секунд «достаю» новый. Стреляю в эти ненавистные черные, как огромные яблоки, глазищи. От прямого попадания одно сразу взрывается, а второе поразить я не успеваю – монстр умудряется отпрянуть, и стальная картечь рвет его плоть в другом месте.
Он уже не кричит и не воет. Звук, который издает гигантский моллюск, переходит в визг и бьет по ушам, заставляя кривиться, как от зубной боли. Монстр визжит все сильнее. Возникает желание просто заткнуть уши и бежать отсюда, бежать как можно дальше, спасаясь от этого свербящего звука. Еще через несколько секунд безумный визг набирает такую силу, что кажется, будто внутренности завязываются в узел.
– Бам! Бам! Бам! – я стараюсь заткнуть чудовище.
Вижу, как Соня роняет свой Браунинг и безвольно оседает на пол. Семен еще держится на ногах. Отстреляв боекомплект, он замирает с пустым дробовиком в руках, но продолжает держать его, будто не зная, что делать. Потом парень падает на колени и зажимает уши руками.
Мы с Клаусом, делая небольшие шаги, продолжаем продвигаться к проклятой двери. Щупальца уже не показываются из нее, но источник ужасного звука остается все также недосягаемым.
– Бам! – Бам! Бам! – Бам! Бам! – Бам! – мы все долбим и долбим эту мерзкую стену из плоти, заполнившей собой весь дверной проем. Краем затуманенного сознания я, впрочем, замечаю, что тварь медленно отступает вглубь помещения за дверью. От порохового дыма и вони, исходящей от монстра, тяжело дышать, но я не обращаю внимания на подобные мелочи.
– Бам! – Бам! Бам! – Бам! Бам… Бам…! – наши с Клаусом выстрелы больше не звучат слаженно. Я скашиваю глаза, чтобы увидеть, как он сломанной куклой валится на пол.
Кажется, я кричу, да я, наверно, и не переставал орать. Какое-то кровавое безумие охватывает меня. Визг твари сводит с ума. Невыносимая боль терзает сознание, заставляя бросить все и бежать отсюда, как можно дальше.
Что-то теплое касается моей шеи. Я дергаюсь, но никого рядом со мной нет. Это кровь бежит у меня из ушей и теплой струйкой стекает вниз по шее. Я уже ничего не слышу и почти ничего не вижу – глаза заливает пот. Или это кровь? Плевать! Главное – уничтожить тварь, порвать ее на тысячи кусков!
Я достреливаю барабан, стоя уже практически в дверях. В каком-то безумном приступе отбрасываю в сторону уже ненужное оружие и «достаю» широкий изогнутый клинок почти метровой длины. Бросаюсь на монстра, в сумасшедшем остервенении рубя и кромсая мерзкую плоть. И я понимаю, что схожу с ума. И сейчас я умру.
Словно со стороны наблюдаю за собой, как «достаю» два металлических цилиндра с яркими полосами на них и, выдернув чеку у одной и второй гранаты, почти бережно укладываю их в страшные раны. И стою. Оказывается, слух все еще служит мне, потому что слышу, как визг чудовища меняет тональность, становясь будто бы глуше. Я уже целую секунду стою перед тварью, с яростным предвкушением ожидая, когда же взорвутся мои термические гранаты. А потом мое тело, живя отдельной от бестолкового мозга жизнью, начинает действовать самостоятельно и выталкивает себя за дверь. Шаг назад, и шаг вправо. Успеваю упасть на пол рядом с Клаусом, прикрывая его собой. Кажется, я успеваю потерять сознание, но моментально прихожу в себя. Пол уходит из-под меня и больно бьет в грудь, когда где-то сзади дважды громыхает. Нестерпимый жар опаляет спину, но я продолжаю лежать, не двигаясь.
Не с первого раза, но мне удается приподняться на локте. Клаус лежит рядом. Он жив? Не знаю и проверять не хочу. Нет, вроде бы жив – его грудь равномерно вздымается и опадает в такт дыханию. Оглядываюсь. Из дверного проема валит густой дым, а сама дверь висит раскрытая на одной петле. Мне не видно, что там внутри, но в нос бьет вонь и смрад, словно от горелой резины.
С огромным трудом поднимаюсь и встаю на ноги. Шатаясь, как пьяный, пытаюсь не то идти, не то брести, и мне это отчасти удается. Странный звон в шах. Ах да, так громко может звенеть только тишина. Или я контужен? Какая разница.
«Достаю» на ходу ЮСАС, и едва не выпускаю его из дрогнувших рук. Страшная слабость мешает и начинает раздражать. Несчастные несколько метров до двери я преодолеваю, наверное, за целую минуту. Однако с каждым шагом силы возвращаются ко мне. С внезапным грохотом с потолка падает и разбивается об пол кусок бетона. Я вздрагиваю от неожиданности. Ага, значит слух все еще при мне. Соня и Семен лежат на полу неподвижно, но, думаю, с ними все в порядке. Как и Клаус, они просто без сознания.
Жду какое-то время, пока густой дым хоть немного развеется и, надев на лицо респиратор, шагаю в помещение. Вонь стоит страшная. Как будто кто-то жег не просто резину, а резину, вымазанную в дерьме. Снова что-то падает с потока, но я уже не обращаю на это внимания.
Дым рассеивается уже достаточно, чтобы я мог видеть огромную тушу передо мной. В помещении темно и толком ничего не видно, поэтому мне приходится включить фонарик на шлеме. Даже сквозь одежду я ощущаю сильный жар от продолжающего работать термита, заживо сжигающего плоть чудовища. А потом тварь шевелится. Я едва не открываю огонь, но сразу понимаю, что это всего лишь судороги. Брезгливо морщась и осторожно ступая, чтобы не споткнуться, обхожу развороченные взрывом останки монстра. Еще одна волна судороги сводит исполинскую тушу. Ну и живучая же мразь! До сих пор не сдохла – раз все еще не исчезла.
Делая небольшие шаги и часто останавливаясь, чтобы передохнуть, я прохожу, наверное, метров двадцать, обходя по широкому кругу останки монстра, когда нахожу то, что совсем не ожидал здесь увидеть. Катя, а точнее то, что от нее осталось, лежит на полу. Я опускаюсь на колени перед ней. Единственное, что уцелело – это лицо. Вдруг широко распахнутые глаза смотрят на меня с таким ужасом, что я вздрагиваю. Не могу поверить, что она жива. Как? Почему? Это просто невозможно. Растеряно оглядываюсь, не зная, что делать. А потом как-то вдруг успокаиваюсь и смотрю на девушку в ответ, стараясь взглядом, мыслью, поглаживанием по остаткам уцелевших волос на голове успокоить.
– Я пришел, – хочу сказать, но вместо слов из горла вырывается какой-то хрип. – Прости…
Ее глаза закрываются, и Катя умирает.
Что это на моем лице? Слезы? Нет… Не знаю…. Мгновенья тянутся медленно и вяло, заставляя мысли застыть, завязнуть в некоей прострации.
Не знаю, сколько проходит времени, но когда я снова гляжу вниз, Кати уже нет. Она исчезла. Как и Угрюмый. Не хочется думать о том, что и она не та, за которую себя выдавала, но вдруг заупрямившиеся мысли всё лезут и лезут, настойчиво ломясь в голову, заставляя думать, анализировать…
Какой-то звук отвлекает меня, и я, очнувшись, прихожу в себя. Оглядываюсь. Луч фонаря высвечивает тушу монстра. Судороги продолжают сотрясать его. Встаю с колен и начинаю искать то, зачем пришел сюда. Есть, нашел! Луч света выхватывает из дымной тьмы черный, размером с крупное яблоко, глаз без зрачков, радужной оболочки и белка. Тот самый, что я не смог поразить. Делаю шаг, подходя настолько близко, насколько это возможно. Снова судорога. Или это тварь дергается, пытаясь пошевелиться? Она, что, пытается убежать от меня? Я вешаю дробовик на ремень через плечо, и спустя секунду моя ладонь тяжелеет под весом широкого и тяжелого длинного ножа. С каким-то садистским удовольствием подношу клинок к самому глазу монстра. Тот начинает бешено вращаться, словно пытаясь спрятаться. Мой рот под маской кривится в злом оскале.
– Что, мразь, не нравится?
Из-за респиратора на лице мои слова звучат глухо и невнятно. Я срываю его с лица и наклоняюсь к самому оку, уставившись на него в упор. Мне почему-то важно, чтобы тварь меня услышала. И тут она начинает стонать. Ни намека на прежний сводящий с ума визг. Это стон смертельно раненного зверя. Я запинаюсь на миг, но через секунду перед моим мысленным взором появляется Катя. Вот она устало улыбается и берется за ручку зеленой двери. Яркий свет… Резкий рывок… Безжизненное лицо и живые еще глаза… Я резко выпрямляюсь. Перехватываю тесак поудобней и вонзаю его в тварь. Тугая струя бьет меня в лицо. Вверх-вниз, вверх-вниз. Движения мои скупы. Все. Я закончил. Стон не прекращается. Он становится каким-то всхлипывающим. Не обращая на него внимания, я начинаю обратный путь. Делаю два шага и останавливаюсь. Возвращаюсь обратно. Поднимаю дробовик и подношу его к башке монстра, или где там у него глаза растут. Всхлипывающий стон умолкает, и только судорога прошивает тело чудовища.
– Раз ты так просишь, – мои слова падают сухо, как прошлогодние листья. А потом одной очередью, не снимая пальца со спускового крючка, расстреливаю в упор весь барабан, все двадцать патронов. Звон в ушах и звезды в глазах от ярких в темноте дульных вспышек. Тварь больше не шевелится. Мертвое тело исчезает, когда я уже практически дохожу до выхода из помещения. Проклятые нематериальные твари несут самую настоящую смерть.
Глава 2
В фонарике уже нет необходимости. Света достаточно, и я выключаю его. Звук передергиваемого затвора застает меня в дверном проеме, а резкий электрический свет слепит, не давая толком рассмотреть, что происходит.
– Стоять! – резкий крик.
Кто это еще? Ах да, со мной же был еще кто-то, и кричит, похоже, Клаус. Поднимаю руку, закрываясь от света, который после темного помещения кажется просто ослепляющим.
– Макс, ты?! – снова обращаются ко мне, но уже другим голосом.
Свет меркнет и больше не слепит глаза. С каким-то вялым интересом осматриваюсь вокруг, ищу глазами тех, кто называет меня по имени.
Пустота внутри. Мысли, словно заторможенные, не спеша шевелятся в голове. Пустота в сердце. Я ничего не чувствую. Я устал.
– Опусти ствол, – снова говорит молодой парень с зелеными глазами. Это Семен. Он обращается к Клаусу. Значит выжил. Я рад, но радости не ощущаю.
На полу рядом с ним лежит девушка. Это Соня. Она без чувств. Надеюсь, с ней все в порядке, но у меня нет желания проверять ее состояние. Мне все равно.
Прямо передо мной, в нескольких метрах, широко расставив ноги, стоит Клаус. Он не спеша опускает ствол своего дробовика. Как-то на автомате фиксирую, что это все же Бенелли. Ну и видок и парня. Грязное, в разводах, лицо. Белки глаз сверкают на почти черном лице. Он внимательно оглядывает меня. Пусть смотрит. Мне все равно.
Рыжий выглядит почище, но все равно чумазый, как шахтер. Он уже не смотрит на меня. Вообще отворачивается, сильно ссутулившись. Что с ним? Не знаю. Мне все равно.
Клаус что-то говорит мне, но смысл его слов ускользает от меня. Он опять обращается ко мне и, видя, что я никак не реагирую, подходит. Берет меня за плечи и начинает трясти. Зачем так грубо?
– Да очнись ты наконец! – доносятся до меня его слова, и я, словно, водолаз, выныриваю на поверхность собственного сознания. Нехотя, через силу, осмысленность возвращается ко мне. Мысли начинают шевелиться, оживать.
Клаус все еще трясет меня, держа за плечи, и я, наконец, отвечаю:
– Хватит, – мой голос звучит мертво и глухо.
Он сразу отпускает меня и, всматриваясь в лицо, спрашивает:
– Ты цел?
– Да, – отвечаю все тем же незнакомым бесцветным и глухим голосом.
Он как-то странно смотрит на меня, а потом говорит:
– Мне очень жаль…
Что ему жаль, я не понимаю. О чем он вообще?
– Катя, – еле слышно роняет он, опуская голову.
Катя… Катя! Мои мысли, мое сознание замирают на миг, а потом взрываются яркими образами и картинками, запечатленными будто на фотопленке. Катя…
Хриплый стон вырывается у меня из горла, и я окончательно прихожу в себя. В бессилии сжимаю кулаки. Мы потеряли ее. Теперь, когда мой мозг снова заработал после кратковременной отключки, я вспомнил. Но почему Клаус…?
Я резко хватаю его за грудки.
– Ты знал? – рычу ему в лицо. – Ты знал?! Отвечай!
Трясу его так, как он тряс меня еще минуту назад. Он не сопротивляется и не пытается вырваться. Я что-то ору ему прямо в лицо. Злость. Злость и обида душат меня.
– Отвечай!
– Нет! – наконец произносит он. – Нет! Я не знал!
Я перестаю его дергать, но продолжаю держать, не отпуская.
– Тогда почему? Объясни мне, почему ты так громко кричал, что нельзя входить в эту проклятую дверь?! Откуда ты знал это?! Откуда ты знал, что там нас ждет?!
Клаус вытирает лицо от капелек моей слюны, но все также не делает попыток освободиться.
– Я не могу объяснить. Я просто чувствовал… – произносит он тихо.
Гляжу на него. Шлема на нем нет, видимо, успел снять. Его серо-стальные волосы всклокочены и покрыты слоем пыли и грязи. Его глаза не смотрят на меня, но все равно я вижу, какие они усталые, и как они налиты кровью от полопавшихся кровяных сосудов.
– Не верю тебе. Ты врешь.
Отпускаю его одежду, потом резко вскидываю руку, хватая его за горло, толкаю и одновременно делаю подсечку. Клаус падает, будто подкошенный. Я сразу же наваливаюсь сверху, вытягивая из кобуры пистолет. Взвожу курок и упираю ствол ему в горло под самый подбородок. Руки у Клауса свободны, но он не шевелится, сперва испуганно, а после зло, глядя на меня.
– Говори! – приказываю я.
– Что тебе говорить?
– Не играй со мной словами, Клаус. Я сейчас серьезен, как никогда, и если ты мне не расскажешь все, что я хочу знать, я убью тебя.
Он молчит и смотрит на меня. Ни тени его вечной усмешки в глазах. Но и ни тени страха.
– Ты уверен? – спрашивает он.
– Говори, – отвечаю, – откуда ты знал, что нельзя входить в зеленую дверь.
Клаус не спешит отвечать и тянет время.
– Эй, вы что устроили? – слышу голос Рыжего за спиной, но не оборачиваюсь. – Парни! Успокойтесь!
Я молчу, как молчит и Клаус. Мы глядим в глаза друг другу.
– Да, – наконец произносит он негромко, – я знал, что дверь – это ловушка.
– Откуда? – быстро спрашиваю я.
– Я не могу сказать, – совсем тихо отвечает он.
– Ты не оставляешь мне выбора, – не уверен, готов ли убить Клауса, да и вообще я вдруг нахожу, что веду себя чересчур неадекватно, что ли. Тем не менее, я делаю вид, что собираюсь выстрелить. Отстраняюсь от Клауса и раскрываю ладонью вторую руку, чтобы меня не забрызгало кровью.
– Подожди! – вскрикивает Клаус.
– Макс! Ты спятил?! – надрывается за моей спиной Рыжий. – Убери пушку!
– Давай договоримся…
– Ты не в том положении, чтобы торговаться со мной, – обрываю я зло.
– Тем не менее, – настаивает Клаус, – давай все же договоримся, что когда мы найдем точку выхода, я расскажу тебе все, что ты хочешь знать из того, что знаю я сам, – он делает короткую паузу и добавляет, – а ты расскажешь мне то, что обещал еще там, у фонтана. Но одно ты должен знать – я сделаю все, чтобы мы смогли без потерь добраться до цели. Я сам этого очень хочу. А насчет Кати… Мне действительно очень жаль. Я старался удержать ее и остальных от опрометчивых действий. Я предупреждал, но меня не слушали. Даже ты.
Мне нечего возразить на последние слова. Да, он предупреждал. Мало того, едва стрельбу не устроил. А Катя… Я прекрасно помню, как она держала пистолет у его головы, и как она требовала не мешать ей, и как сильно она хотела поскорее выбраться отсюда.
Глупо. И обидно. И винить некого, потому что сама виновная погибла. А вина Клауса…
– Кто такая Наталья?
– Откуда мне знать? – у него получается в таком положении пожать плечами.
– Ты знал, что она тварь?
– Практически был уверен в этом, но проверить не мог. Все мои попытки «созерцать» проваливались.
Ярость вдруг пропадает, исчезает и злоба, оставляя после себя горькое послевкусие и усталое разочарование.
– Так как, мы договорились? – очень серьезно спрашивает Клаус.
Прячу пистолет в кобуру и встаю на ноги.
– Договорились, – киваю, – но с одним условием. – Если кто-нибудь из нас пострадает по твоей вине, тебе не сдобровать.
– Но я же сказал, что…
– Клаус, – перебиваю его на полуслове, – ты можешь говорить, что угодно, но запомни то, что сказал я.
– Ты настолько мне не доверяешь? – он поднимается и начинает оттряхиваться.
– Настолько, – отвечаю холодно.
– Почему?
«Потому что ты уже пятнадцать лет, как мертв», – едва не вырывается у меня, и его вопрос остается без ответа. Все, больше не хочу с ним разговаривать.
Способность ясно мыслить окончательно возвращается ко мне. Способность рассуждать трезво не отстает, и теперь собственная вспышка ярости, направленная на Клауса, кажется мне чересчур эмоциональной. Однако, должен признать, его реакция на мою агрессию оказалась более чем спокойной. Почему? О чем он не может рассказать? Что он может знать? Новые вопросы, и ни одного ответа. Лишь догадки, полные предположений и гипотез. Надеюсь только, что Клаус искренне хочет выбраться из этого мира, как и все мы. Все мы… Нас осталось уже четверо…
Семен помогает Соне подняться с пола. Она уже пришла в себя и, держась за парня, встает на ноги. Оглядывается вокруг беспокойным взглядом, спрашивает негромко о чем-то Рыжего. Тот, опустив голову, качает ею из стороны в сторону, и лицо девушки сводит гримасой скорби. Ее большие синие глаза наливаются влагой, и слезы, прочерчивая светлые дорожки, катятся по грязному лицу. Она опускается на колени, придерживаемая Семеном, и закрывает лицо руками, содрогаемая беззвучным плачем. Шлем ее где-то потерялся, и сейчас бывшие некогда светлыми длинные волосы лохматыми прядями скрывают ее лик.
Я не расскажу своим друзьям о том, что видел там, за дверью Я не расскажу, что видел Катю. И о том, что она была еще жива. Я просто не смогу этого сделать.
Рыжий стоит подле Сони, растерянно оглядывается на нас, не зная, что ему делать, как успокоить девушку. Наконец, он наклоняется к ней, что-то тихо говоря. Пытается помочь справиться. Внезапно Соня вскидывает голову, уставившись на него, и что-то спрашивает. Я шагаю в их сторону, чтобы сделать хоть что-нибудь, чтобы она не плакала. Рыжий отвечает на ее вопросы, и Соня вдруг резко переводит взгляд на меня. Я замираю на полушаге, уже догадавшись, что последует дальше. Не спуская с меня ставших внезапно злых глаз, она довольно живо поднимается на ноги и неожиданно стремительно преодолевает разделяющее нас с ней расстояние.
Я не закрываюсь. Она кидается на меня с кулаками и яростным криком:
– Это ты! Это все ты виноват! Это ты завел нас сюда!
Мое сердце сжимается от боли, но эмоции заметно поутихли и не так неистово рвут мою душу. Я не сопротивляюсь ее злому напору. Соня бьет своими кулачками мне в грудь и несколько раз попадает по лицу.
– Сволочь! Скотина! Из-за тебя Катя погибла!
Ее ногти впиваются мне в кожу лица и шеи, наверное, оставляя следы. От ненависти, исходящей от Сони, дышать становится тяжелее. Нет, это моя собственная боль душит меня. Я судорожно пытаюсь вдохнуть полной грудью, и у меня это даже получается. Поднимаю руки и молча притягиваю к себе Соню
– Гад! Гад! Гад…
Она прячет лицо у меня на груди, продолжая руками. Рыдания сотрясают ее тело. Я держу девушку крепко, боясь отпустить и стараясь оградить, закрыть от окружающего мира, не дать забрать ему еще и Соню.
Не знаю, да и не хочу знать, сколько прошло времени, пока девушка постепенно не успокоилась. Теперь только короткие и редкие всхлипы заставляют ее вздрагивать. Наконец, она отстраняется от меня и спрашивает просто:
– Почему?
Ее огромные синие глаза опухли и покраснели от слез. Она задала самый главный вопрос всех времен, и что я могу ответить ей? Что мне жаль?
– Я не знаю, – отвечаю честно, а слова с трудом даются мне.
Она не сводит с меня глаз.
– Ты убил эту тварь? – она делает ударение на «убил».
– Да. Я убил ее.
Глаза Сони полны боли и ненависти.
– Я взорвал тварь гранатами, а потом рубил на части.
Глажу ее по волосам, успокаивая, а перед глазами мелькают образы, как я точно так же гладил по остаткам волос Катю за мгновенье до ее смерти. Соня уже практически успокоилась, хотя слезы все еще текут по ее лицу.
– Прости, – тихо говорит она. – Прости мне…
Я лишь киваю в ответ, не в силах подобрать слова. Замечаю, что Рыжий и Клаус стоят возле нас. Семен трет кулаками глаза, часто отворачиваясь, а Клаус смотрит на меня, удивленно вскинув брови. Поймав мой взгляд, бормочет, почти не размыкая губ:
– Не ожидал… – но я все равно слышу.
Потом он отворачивается и направляется в помещение, откуда явилась тварь.
– Ты куда? – бросает ему в спину Рыжий.
– Проверю, – отвечает тот, не оборачиваясь.
Он включает фонарь на шлеме. Аккуратно переступая через особо крупные осколки бетона, упавшие с потолка, Клаус скрывается в дверном проеме. С громким треском поднимая тучу пыли, валится распахнутая дверь, висевшая до того, на одной петле.
– Подстрахуй, – киваю Семену на дверной проем. Парень кивает и направляется туда, включая свет на своем фонаре и перехватывая автомат.
Похоже, Соня уже успокоилась – она не всхлипывает и дышит спокойно. «Достаю» бутылку с водой.
– Выпей.
Девушка отстраняется от меня, какое-то время глядит в глаза, потом принимает бутылку и, открутив крышку, надолго приникает к горлышку. Остатками воды она умывается, смывая с лица грязь и слезы.
Я отхожу к двери, ведущей в соседнее помещение, откуда мы попали сюда, и осторожно выглядываю, чуть приоткрыв дверь. Никого. И это хорошо, потому что нашумели мы сильно, и кто знает, что могло явиться сюда, привлеченное шумом. Стены, облицованные деревянными панелями, стол, компьютер на нем, принтер, продолжающий что-то печатать, окно во всю стену – здесь все, как прежде, не хватает только «секретарши». Что за монстр скрывался под ее личиной? Не знаю, и знать не хочу. Однако назойливая мысль о том, что это была не обычная тварь, настойчиво крутится у меня в голове. Слишком уверенно и слишком спокойно она себя вела. И слишком осторожно, настолько осторожно, что лишь чистая случайность помогла распознать в ней монстра. Боюсь даже думать о том, что было бы, прими и она участие в схватке. А она естественно должна была напасть на нас. Насколько я опередил ее?
Невольно вздрагиваю от неожиданности, когда на столе «секретарши» начинает звонить телефон. В неестественной тишине его звонок звучит пугающе и заставляет моментально собраться. Эхо звонка гуляет по помещению, и я подаюсь к столу, но сразу останавливаюсь. Нет. Хватит с нас непонятного. Еще и телефон этот. Нет уж… Я уже у стола, а рука ложится на трубку. Проклятое любопытство заставляет делать то, против чего яростно сопротивляется разум. А что если…
– Стой!!! – дикий крик из-за спины заставляет меня отдернуть руку от белой трубки.
– Не поднимай трубку! Стой! – это Клаус. Он врывается в помещение, буквально подлетает ко мне сбоку и едва не сбивает с ног, еще что-то крича при этом, какой я идиот.
– Все! Хватит, – обрываю я его. – Признаю, едва не сглупил.
Он смотрит на меня зло и говорит:
– Здесь ничего нельзя трогать, ничего брать, ничего…
– И откуда у тебя эта информация, ты мне снова не можешь сказать?
Клаус мрачно смотрит на меня и выдает:
– Если ты погибнешь, не выживет никто, – разворачивается на каблуках и исчезает за дверью, где остались Соня и Семен.
Телефон умолкает и больше не звонит. Еще раз окидываю помещение взглядом и возвращаюсь к ребятам.
– Что там? – Соня встревожена.
– Все хорошо, – успокаиваю ее.
Девушка недоверчиво глядит на меня, но вслух ничего не говорит. Рыжий стоит рядом с ней, и с его головы текут настоящие водопады. Похоже, водные процедуры в самом разгаре. Соня поднимает с пола большую бутыль с водой, оставляя в покое свой автомат, который она схватила, видимо, услышав крики Клауса, и продолжает прерванное занятие – поливание Рыжего. Тот склоняется, подставляя голову и, громко фыркая, моет волосы, лицо и шею.
Я «достаю» раскладной стул и усаживаюсь на него в углу, где белая стена сходится с огромным окном, выходящим на ночной город, продолжающим жить своей ночной жизнью.
Нам действительно повезло, что монстр под обликом секретарши Натальи так неожиданно раскрылся. Да, тварь действительно была сильна. Сильна настолько, что могла частично контролировать эмоции и желания сразу нескольких людей. Сейчас у меня нет сомнений в том, что так и было, иначе объяснить наше поведение нельзя, да и не нужно, если честно. Тварь смогла одновременно вызвать агрессию, острое желание вернуться домой и ступор, в который впали Рыжий и Соня, когда Катя всего в нескольких шагах от них открыла зеленую дверь. Я зло сжал зубы и горько сплюнул. Прокручивая в голове события и различные варианты их развития, прихожу к выводу, что, как бы цинично это не звучало, мы отделались малой кровью. Все могло сложится гораздо хуже. Не блесни так ярко вспышка молнии за окном, не отразись от нее в мраморных плитах пола истинный облик твари, я бы не выстрелил и не уничтожил ее. Тем временем из-за зеленой двери. на нас напал бы монстр. Естественно, мы с Клаусом отвлеклись бы на него, и тварь, скрывавшаяся под личиной секретарши, на нас тут же напала. А Семен и Соня… Не хочу даже думать о том, что бы с ними было. Они стояли ближе всех к зеленой двери и вряд ли бы смогли вовремя среагировать на угрозу, да и что бы они могли сделать? Я вздрагиваю невольно, когда вспоминаю тот приступ ярости и жажду смерти, охватившие меня.
Клаус стоит у другой стороны огромного окна и в угрюмом молчании глядит за стекло. Словно почувствовав мой взгляд, он ежится, но так и не поворачивает головы. Что он скрывает? Насколько он для нас опасен? Сколь много он знает и о сколь многом молчит? Могло ли все повернуться по-другому, если бы он повел себя иначе? Не знаю. Кажущаяся ясность собственного сознания, наступившая после временного помутнения рассудка, затуманивается усталой обидой и нешуточным утомлением, как физическим, так и моральным. Нам действительно нужен отдых, пусть небольшой, но отдых. А потом мы решим, что делать дальше, где искать выход из этого мира.
Не взирая на почти половину разбитых плафонов на потолке, в помещении достаточно светло. А за огромным окном во всю стену живет своей жизнью ночной город. Насколько обычной и обыденной, будь это в любом другом месте, настолько странной и чуждой здесь, в этом мертвом мире. Город играет яркими красками неона вывесок, огромных освещенных витрин. Горят фонари на улицах, горят окна в домах. Сверкают фарами проезжающие автомобили. И не смотря на сильный дождь и сопутствующую ему грозу, людей на улице много. Широкие карнизы, навесы, даже козырьки остановок общественного транспорта помогают им укрыться от льющей с неба воды. Тем временем гроза заметно стихает. Молнии все еще сверкают, но уже не так яростно и часто. Дождевые струи стекают по стеклу бесчисленными ручьями, впрочем, благодаря размерам окна, они не создают проблем с обзором. Ливень слабеет и уже не льет с неба целыми водопадами. Водяная пелена в воздухе редеет, и из дождливой ночи проявляется простирающийся во все стороны город.
Соня и Рыжий уже закончили водные процедуры и теперь сидят у окна, расположившись на раскладных стульях. Они с неподдельным интересом наблюдают за городом. Сказываются усталость и напряжение последних часов, и ребята откровенно клюют носами. Небольшой отдых нам не повредит.
Помещение, откуда на нас напал чудовищный монстр-осьминог, зияет темным провалом. Из него нет выхода, там только глухие стены. За дверью, ведущей в приемную, поглядываю я и Клаус. Да и Семен что-то там наворотил, прежде чем усесться на стул – обмотал тросом дверные ручки обеих створок и вбил под них в пол клинья, лишая кого бы то ни было возможности неожиданно к нам ворваться.
Я не расскажу своим друзьям о том, что видел там, за дверью Я не расскажу, что видел Катю. И о том, что она была еще жива. Я просто не смогу этого сделать.
Рыжий стоит подле Сони, растерянно оглядывается на нас, не зная, что ему делать, как успокоить девушку. Наконец, он наклоняется к ней, что-то тихо говоря. Пытается помочь справиться. Внезапно Соня вскидывает голову, уставившись на него, и что-то спрашивает. Я шагаю в их сторону, чтобы сделать хоть что-нибудь, чтобы она не плакала. Рыжий отвечает на ее вопросы, и Соня вдруг резко переводит взгляд на меня. Я замираю на полушаге, уже догадавшись, что последует дальше. Не спуская с меня ставших внезапно злых глаз, она довольно живо поднимается на ноги и неожиданно стремительно преодолевает разделяющее нас с ней расстояние.
Я не закрываюсь. Она кидается на меня с кулаками и яростным криком:
– Это ты! Это все ты виноват! Это ты завел нас сюда!
Мое сердце сжимается от боли, но эмоции заметно поутихли и не так неистово рвут мою душу. Я не сопротивляюсь ее злому напору. Соня бьет своими кулачками мне в грудь и несколько раз попадает по лицу.
– Сволочь! Скотина! Из-за тебя Катя погибла!
Ее ногти впиваются мне в кожу лица и шеи, наверное, оставляя следы. От ненависти, исходящей от Сони, дышать становится тяжелее. Нет, это моя собственная боль душит меня. Я судорожно пытаюсь вдохнуть полной грудью, и у меня это даже получается. Поднимаю руки и молча притягиваю к себе Соню
– Гад! Гад! Гад…
Она прячет лицо у меня на груди, продолжая руками. Рыдания сотрясают ее тело. Я держу девушку крепко, боясь отпустить и стараясь оградить, закрыть от окружающего мира, не дать забрать ему еще и Соню.
Не знаю, да и не хочу знать, сколько прошло времени, пока девушка постепенно не успокоилась. Теперь только короткие и редкие всхлипы заставляют ее вздрагивать. Наконец, она отстраняется от меня и спрашивает просто:
– Почему?
Ее огромные синие глаза опухли и покраснели от слез. Она задала самый главный вопрос всех времен, и что я могу ответить ей? Что мне жаль?
– Я не знаю, – отвечаю честно, а слова с трудом даются мне.
Она не сводит с меня глаз.
– Ты убил эту тварь? – она делает ударение на «убил».
– Да. Я убил ее.
Глаза Сони полны боли и ненависти.
– Я взорвал тварь гранатами, а потом рубил на части.
Глажу ее по волосам, успокаивая, а перед глазами мелькают образы, как я точно так же гладил по остаткам волос Катю за мгновенье до ее смерти. Соня уже практически успокоилась, хотя слезы все еще текут по ее лицу.
– Прости, – тихо говорит она. – Прости мне…
Я лишь киваю в ответ, не в силах подобрать слова. Замечаю, что Рыжий и Клаус стоят возле нас. Семен трет кулаками глаза, часто отворачиваясь, а Клаус смотрит на меня, удивленно вскинув брови. Поймав мой взгляд, бормочет, почти не размыкая губ:
– Не ожидал… – но я все равно слышу.
Потом он отворачивается и направляется в помещение, откуда явилась тварь.
– Ты куда? – бросает ему в спину Рыжий.
– Проверю, – отвечает тот, не оборачиваясь.
Он включает фонарь на шлеме. Аккуратно переступая через особо крупные осколки бетона, упавшие с потолка, Клаус скрывается в дверном проеме. С громким треском поднимая тучу пыли, валится распахнутая дверь, висевшая до того, на одной петле.
– Подстрахуй, – киваю Семену на дверной проем. Парень кивает и направляется туда, включая свет на своем фонаре и перехватывая автомат.
Похоже, Соня уже успокоилась – она не всхлипывает и дышит спокойно. «Достаю» бутылку с водой.
– Выпей.
Девушка отстраняется от меня, какое-то время глядит в глаза, потом принимает бутылку и, открутив крышку, надолго приникает к горлышку. Остатками воды она умывается, смывая с лица грязь и слезы.
Я отхожу к двери, ведущей в соседнее помещение, откуда мы попали сюда, и осторожно выглядываю, чуть приоткрыв дверь. Никого. И это хорошо, потому что нашумели мы сильно, и кто знает, что могло явиться сюда, привлеченное шумом. Стены, облицованные деревянными панелями, стол, компьютер на нем, принтер, продолжающий что-то печатать, окно во всю стену – здесь все, как прежде, не хватает только «секретарши». Что за монстр скрывался под ее личиной? Не знаю, и знать не хочу. Однако назойливая мысль о том, что это была не обычная тварь, настойчиво крутится у меня в голове. Слишком уверенно и слишком спокойно она себя вела. И слишком осторожно, настолько осторожно, что лишь чистая случайность помогла распознать в ней монстра. Боюсь даже думать о том, что было бы, прими и она участие в схватке. А она естественно должна была напасть на нас. Насколько я опередил ее?
Невольно вздрагиваю от неожиданности, когда на столе «секретарши» начинает звонить телефон. В неестественной тишине его звонок звучит пугающе и заставляет моментально собраться. Эхо звонка гуляет по помещению, и я подаюсь к столу, но сразу останавливаюсь. Нет. Хватит с нас непонятного. Еще и телефон этот. Нет уж… Я уже у стола, а рука ложится на трубку. Проклятое любопытство заставляет делать то, против чего яростно сопротивляется разум. А что если…
– Стой!!! – дикий крик из-за спины заставляет меня отдернуть руку от белой трубки.
– Не поднимай трубку! Стой! – это Клаус. Он врывается в помещение, буквально подлетает ко мне сбоку и едва не сбивает с ног, еще что-то крича при этом, какой я идиот.
– Все! Хватит, – обрываю я его. – Признаю, едва не сглупил.
Он смотрит на меня зло и говорит:
– Здесь ничего нельзя трогать, ничего брать, ничего…
– И откуда у тебя эта информация, ты мне снова не можешь сказать?
Клаус мрачно смотрит на меня и выдает:
– Если ты погибнешь, не выживет никто, – разворачивается на каблуках и исчезает за дверью, где остались Соня и Семен.
Телефон умолкает и больше не звонит. Еще раз окидываю помещение взглядом и возвращаюсь к ребятам.
– Что там? – Соня встревожена.
– Все хорошо, – успокаиваю ее.
Девушка недоверчиво глядит на меня, но вслух ничего не говорит. Рыжий стоит рядом с ней, и с его головы текут настоящие водопады. Похоже, водные процедуры в самом разгаре. Соня поднимает с пола большую бутыль с водой, оставляя в покое свой автомат, который она схватила, видимо, услышав крики Клауса, и продолжает прерванное занятие – поливание Рыжего. Тот склоняется, подставляя голову и, громко фыркая, моет волосы, лицо и шею.
Я «достаю» раскладной стул и усаживаюсь на него в углу, где белая стена сходится с огромным окном, выходящим на ночной город, продолжающим жить своей ночной жизнью.
Нам действительно повезло, что монстр под обликом секретарши Натальи так неожиданно раскрылся. Да, тварь действительно была сильна. Сильна настолько, что могла частично контролировать эмоции и желания сразу нескольких людей. Сейчас у меня нет сомнений в том, что так и было, иначе объяснить наше поведение нельзя, да и не нужно, если честно. Тварь смогла одновременно вызвать агрессию, острое желание вернуться домой и ступор, в который впали Рыжий и Соня, когда Катя всего в нескольких шагах от них открыла зеленую дверь. Я зло сжал зубы и горько сплюнул. Прокручивая в голове события и различные варианты их развития, прихожу к выводу, что, как бы цинично это не звучало, мы отделались малой кровью. Все могло сложится гораздо хуже. Не блесни так ярко вспышка молнии за окном, не отразись от нее в мраморных плитах пола истинный облик твари, я бы не выстрелил и не уничтожил ее. Тем временем из-за зеленой двери. на нас напал бы монстр. Естественно, мы с Клаусом отвлеклись бы на него, и тварь, скрывавшаяся под личиной секретарши, на нас тут же напала. А Семен и Соня… Не хочу даже думать о том, что бы с ними было. Они стояли ближе всех к зеленой двери и вряд ли бы смогли вовремя среагировать на угрозу, да и что бы они могли сделать? Я вздрагиваю невольно, когда вспоминаю тот приступ ярости и жажду смерти, охватившие меня.
Клаус стоит у другой стороны огромного окна и в угрюмом молчании глядит за стекло. Словно почувствовав мой взгляд, он ежится, но так и не поворачивает головы. Что он скрывает? Насколько он для нас опасен? Сколь много он знает и о сколь многом молчит? Могло ли все повернуться по-другому, если бы он повел себя иначе? Не знаю. Кажущаяся ясность собственного сознания, наступившая после временного помутнения рассудка, затуманивается усталой обидой и нешуточным утомлением, как физическим, так и моральным. Нам действительно нужен отдых, пусть небольшой, но отдых. А потом мы решим, что делать дальше, где искать выход из этого мира.
Не взирая на почти половину разбитых плафонов на потолке, в помещении достаточно светло. А за огромным окном во всю стену живет своей жизнью ночной город. Насколько обычной и обыденной, будь это в любом другом месте, настолько странной и чуждой здесь, в этом мертвом мире. Город играет яркими красками неона вывесок, огромных освещенных витрин. Горят фонари на улицах, горят окна в домах. Сверкают фарами проезжающие автомобили. И не смотря на сильный дождь и сопутствующую ему грозу, людей на улице много. Широкие карнизы, навесы, даже козырьки остановок общественного транспорта помогают им укрыться от льющей с неба воды. Тем временем гроза заметно стихает. Молнии все еще сверкают, но уже не так яростно и часто. Дождевые струи стекают по стеклу бесчисленными ручьями, впрочем, благодаря размерам окна, они не создают проблем с обзором. Ливень слабеет и уже не льет с неба целыми водопадами. Водяная пелена в воздухе редеет, и из дождливой ночи проявляется простирающийся во все стороны город.
Соня и Рыжий уже закончили водные процедуры и теперь сидят у окна, расположившись на раскладных стульях. Они с неподдельным интересом наблюдают за городом. Сказываются усталость и напряжение последних часов, и ребята откровенно клюют носами. Небольшой отдых нам не повредит.
Помещение, откуда на нас напал чудовищный монстр-осьминог, зияет темным провалом. Из него нет выхода, там только глухие стены. За дверью, ведущей в приемную, поглядываю я и Клаус. Да и Семен что-то там наворотил, прежде чем усесться на стул – обмотал тросом дверные ручки обеих створок и вбил под них в пол клинья, лишая кого бы то ни было возможности неожиданно к нам ворваться.
Дождь за окном уже практически прекратился, оставив после себя легкую водяную взвесь в воздухе. Умытые улицы сверкают чистотой в свете фонарей и неоновых вывесок. Люди на улице покидают свои убежища от дождя и теперь старательно обходят многочисленные лужи на асфальте. Только теперь видно, что снаружи лето, а именно поздний летний вечер или ночь. Женщины и девушки одеты в легкие яркие платья, а мужчины – в шорты, светлые брюки и футболки. Люди прячут зонты и снимают плащи и ветровки.
Наше окно выходит на большую площадь. Ярко освещенные здания, подсвечиваемые снизу мощными лампами, окружают ее со всех сторон. Несмотря на позднее время, автомобилей довольно много, они медленным, тягучим потоком двигаются по площади, въезжая и уезжая с нее. А в самом центре находится красивый фонтан. Незаметный ранее из-за дождя, сейчас он сразу бросается в глаза. Круглыми чашами он возносится вверх и кажется больше, чем я помню. Подсвечиваемые разноцветными огнями, которые только что зажглись, бьют вверх из нижней, самой большой чаши тугие струи воды, они достигают самого верха и уже оттуда каскадами, переливаясь с яруса на ярус, стекают вниз. Несколько минут я просто любуюсь удивительным фонтаном.
Несмотря недавно закончившийся дождь, на улице немало людей. Кажется, даже вспышки фотоаппаратов сверкают там внизу. Небольшое летнее кафе расположилось неподалеку от фонтана. Официанты, парни и девушки, в белоснежных блузах снуют между столиками, часто и услужливо наклоняясь к многочисленным посетителям, разместившихся в плетенных креслах. Широкие и массивные навесы скрывают их от непогоды, но с нашего ракурса кафе видно хорошо. Потом появляются голуби. Поодиночке и небольшими стайками они слетаются к фонтану в поисках пищи. Люди кидают им какие-то крошки, создавая среди птиц настоящий ажиотаж.
Погода становится все лучше. Ветер разгоняет остатки туч на небе, но звезд еще не видно. Где-то справа мне даже удается разглядеть багровеющее в закате небо. Тротуары и улицы за окном сохнут быстро, и лужи на земле исчезают буквально на глазах.
Фонтан на площади выглядит совершенно нормальным. Нет в нем ничего опасного и сверхъестественного. Единственное, что в нем необычно – это его завораживающая красота. Жители этого города, должно быть, гордятся им. Ловлю себя на мысли, что хотел бы сейчас оказаться там, внизу. Полной грудью вдохнуть свежий воздух, присесть в одно из плетенных кресел кафе и насладиться покоем. Покормить голубей и выпить свежевыжатого апельсинового сока. Или просто прогуляться. Я даже глаза прикрываю, представляя, как иду по этим чистым улицам, разглядывая вывески и витрины. Вдыхаю полной грудью прозрачный воздух. И теплый ласковый ветер обдувает мое лицо, приятно холодя его…
– Эй, Макс! – недовольный вскрик заставляет меня открыть глаза. – Перестань!
– Максим, хватит пыль поднимать! – вторит Рыжему Соня.
Оглядываюсь недоуменно. Чего они там раскричались? И едва не задыхаюсь от пыли, сразу попавшей в нос. Несколько раз чихаю, сразу же «достаю» респиратор и натягиваю его на лицо. Пыль, много пыли стоит в воздухе плотной завесой, а ребята зажимают носы, кашляют и громко чихают. Что вообще происходит?
Клаус сидит на своем месте у противоположного от меня края окна и, давясь пылью, смеется. Привычным, исключительно рефлекторным усилием мысли я заставляю воздух увлажниться настолько, насколько это необходимо, чтобы потяжелевшая от влаги пыль осела на пол. Совсем скоро воздух очищается достаточно, чтобы можно было снять с лица маску.
– И кто может сказать, что здесь произошло? – мой вопрос повисает в воздухе, как и давешняя пыль.
Ребята продолжают кашлять и временами чихать, но умудряются бросать при этом на меня взгляды, полные удивления. Думаю, они бы многое сейчас сказали, если бы могли. Все еще не веря в происшедшее, я, тем не менее, привычным усилием воли формирую мысль, заставляя подчиниться ткань сна, и в дальнем от нас углу комнаты появляется небольшая лужа воды, она расширяется и увеличивается в границах. Хватит. Новая мысль заставляет жидкость покрыться тоненькой корочкой льда, а потом и вовсе замерзнуть полностью. Все происходит так, как и должно, но все равно как-то слишком медленно, что ли, будто с задержкой. Невероятное чувство, ощущение силы, словно вернувшейся ко мне или заново приобретенной, охватывает меня. Не останавливаясь и боясь поверить, что силы вернулись, я продолжаю плести. До боли знакомая, досконально изученная и тысячи раз повторяемая за многие годы последовательность мысли и ее материализация заставляет воду испаряться. Моя воля заставляет атомы воды двигаться все быстрее, быстрее, еще быстрее… Облачко пара взмывает в воздух и растворяется без следа. Но снова все происходит как-то медленно, будто через силу. Тем не менее, я ликую! Как же здорово снова чувствовать свою силу!
– Ну как, получается? – Клаус уже не кашляет и не чихает, он пристально и почему-то насмешливо следит за мной и результатом моих манипуляций с лужей воды. Нельзя сказать, что мою радость, как ножом отрезало под взглядом его серых глаз, в которых еще секунду назад не было этой тени грусти, но я сразу успокоился, оставив все ликования на потом.
– Получается, – отвечаю ему осторожно.
Он отворачивается к окну, опуская взгляд на город внизу. Слышу радостные возгласы Сони, а потом и Семена. Чему это они там радуются? Возле ног девушки, словно из ниоткуда, прямо на мраморе пола появилась горстка земли, а из нее уже показались зеленые ростки. Соня снова кричит что-то радостное, не в силах сдержать ликование. А Семен радуется от того, что прямо на него падают редкие снежные хлопья, появляющиеся из миниатюрного облака под самым потолком. Снова перевожу взгляд на Клауса, но тот так и наблюдает молча за ночным городом за окном, не обращая внимания на происходящее. А что же происходит? В перипетии схваток и боев, в суматохе событий у нас ведь даже не было времени нормально и без спешки поговорить, обсудить общую проблему, связанную с невозможностью работать с тканью сна. Есть ли оно у нас сейчас? Мой взгляд скользит по городу внизу, цепляясь за удивительный фонтан, перебегает на здания вокруг площади, потом устремляется дальше, постепенно теряя фокус.
Багровый закат в небе над городом виден теперь совершенно отчетливо – туч на небе не осталось. Высота зданий, насколько мне отсюда видно, не превышает шести-семи этажей. Хотя мы находимся на пятом этаже, но, благодаря более высоким потолкам, из окна виден город на довольно значительное расстояние. Наверное, в километре или чуть дальше от нас как раз на фоне багровеющего неба видны два весьма высоких здания. Небоскребами их, конечно, назвать трудно, но над окружающими домами они возвышаются, как взрослые над детьми.
– Клаус? – негромко зову я, и он поворачивается ко мне. – Как поживают твои способности?
Он как-то неопределенно пожимает плечами.
– Судя по всему, лучше, чем час назад.
– И что ты думаешь по этому поводу? – мне не очень нравится его показное равнодушие. Или оно не показное?
– Не знаю, – он снова пожимает плечами.
Молчим. Рыжий и Соня уже не шумят и лишь о чем-то вполголоса оживленно беседуют.
– Расскажи мне.
– Что именно? – он поднимает брови.
– На что твои способности распространялись, а что было не по силам.
Он поджимает губы и отводит взгляд куда-то в сторону.
– Не знаю, Оружейник. С самого начала, как я здесь оказался, у меня ничего не получалось, – он ненадолго замолкает, хмуря брови. – Получалось только «доставать» оружие, еду, воду, ну и по мелочи. На большее я был не способен, и как ни старался, будто в стену упирался.
– А сейчас?
Он переводит взгляд на Соню и Семена и произносит:
– А сейчас, наверное, получится.
– Ты что-то не рад.
– А чему тут радоваться?
Смотрю на него удивленно
– Нет, конечно, есть чему радоваться, – сразу поправляется он, но добавляет. – Только знаешь, у меня такое ощущение, что нам это не поможет или поможет мало.
– Почему ты так думаешь?
– Не знаю, мне просто так кажется. Такое чувство… – он запинается, подбирая слова.
– Будто на нас объявили охоту, – заканчиваю я за него.
– Да, – кивает он медленно, – точнее и не скажешь.
Я «достаю» сигарету и закуриваю, выпуская облачко дыма в сторону окна. Оно сталкивается со стеклом и расплескивается по нему плоским блином, а потом тает в воздухе. Только узкая багровая полоска в небе на западе. Жаль, что нельзя разглядеть звезды.
– И все-таки ты неправ, касательно того, что наши вернувшиеся способности не смогут помочь нам, – нарушаю я затянувшееся молчание.
– Может быть, – он твердо встречает мой недоуменный взгляд.
– Что ты об этом знаешь?
– Ты не пытался проверить предел своей власти? – отвечает он вопросом, вызывая во мне еще большее удивление.
– Где? В этой комнатке?
– Что-нибудь самое простое, – кивает он.
В самом деле, почему бы и нет? Если Клаус уже пробовал работать с тканью сна на более серьезном уровне, значит нужно просто проверить его слова. Я обращаю взор на пол в то место, где совсем недавно была созданная мною же лужа воды. Расстояние до него достаточное, чтобы никто из нас не пострадал. Привычно формулирую мысль, представляя физические процессы … Ничего. Я пытаюсь снова. И снова… Нет, никаких видимых результатов не наблюдается. Пол в том месте, на которое направлено мое внимание, остался прежним. Он не расплавился и не растекся раскаленной лужей. Прекращаю работать и пытаюсь повторить свои манипуляции с водой. Все получается, как и несколько минут назад: появляется лужа, замерзает, а потом испаряется. Но снова, как и до этого, все происходит с ощутимой задержкой, будто нехотя. Работать с высокими температурами почему-то не получается.
– Я уже пробовал, – говорит Клаус. – Как ты, пытался расплавить мрамор, но ничего у меня не получилось.
Некая мысль, что-то крутится в голове…
– Тебе не кажется странным такое вот, – кручу в воздухе пальцем, – частичное возвращение способностей?
– Более чем, – спокойно соглашается Клаус.
– И с чем это связано… – говорю уже я, но говорю тихо и скорее самому себе, но парень меня услышал.
– Да, это хотелось бы знать больше всего, – он делает паузу. – У меня есть одна версия, но проверить ее совершенно нет возможности.
– Что за версия? – поднимаю на него глаза.
– Да это не версия даже, – запинается он. – Извини, не хочу об этом говорить.
Смотрю на него подозрительно.
– Не хочешь?
– Не могу, – слишком жестко отрезает он и снова вперяет взгляд в окно.
– В таком случае, не следовало даже говорить об этом, – мне плохо удается скрыть злость.
Он не отвечает, только передергивает плечами. Отворачиваюсь от него и замечаю, что Семен и Соня внимательно нас слушают. Под ногами у девушки уже целая лужайка зеленой травы с какими-то яркими цветами. Семен же стоит в луже тающего снега.
– Знаешь, Макс, – задумчиво тянет он, – у меня тоже не получается что-то серьезное. Эта мелочь, – он кивает на снег, – не считается.
– Аналогично, – кивает Соня, – ничего больше и выше одуванчика вырастить не получается. Даже куст не лезет из земли. Про дерево вообще молчу. И все как-то тяжело, не так, как раньше.
Что-то в ее словах цепляет, заставляет мысли замереть. Я заново прокручиваю в голове все сказанное Соней. А что она сказала?
Зашипев от внезапной и острой боли в руке, гляжу на нее и, ругая себя, выкидываю дотлевший до фильтра окурок. Бросок оказался слишком силен, и кусочек тлеющей ваты почти долетает до заклиненной двери, ведущей в соседнее помещение. Я смотрю на нее несколько секунд, а потом понимаю, что же заставило меня задуматься над словами Сони. Она говорила, что не может вырастить даже куст, не то что дерево. Дерево, дерево… Это может оказаться не таким уж и важным, но проверить все равно нужно. Необходимо знать свои настоящие возможности и реальные способности. К тому же, мне кажется, я начинаю что-то понимать.
Ребята провожают меня взглядами, когда я встал с кресла и подошел к дверному проему, ведущему в соседнее помещение. Проверять свою теорию на целой и запертой сейчас двери я, конечно же, не буду, решив использовать для этой цели негодный уже предмет. В нос бьет запах дыма и гари, и на какой-то миг сердце замирает от воспоминаний о развернувшейся здесь трагедии.
Дверь валяется там же, где и упала, справа от проема, у самой стены. Клаус даже отрывается от созерцания города за окном и внимательно наблюдает сейчас за мной. Я приседаю на корточки у валяющегося на полу обугленного предмета, бывшего некогда обычной дверью. Сквозь следы копоти местами даже видна зеленая краска…
– Почему бы и нет? – доносится до меня негромкий голос Клауса, который, видимо, понял, что я собираюсь делать.
Концентрируюсь. Делаю все точно так, как на уроках Учительницы. Когда это было? Пятнадцать лет назад, двадцать? Или не было всех этих лет, и все, что я помню о той, другой, жизни, не более, чем сон? Нет. Это сейчас неважно. Сейчас есть только я, моя воля и зеленая дверь на полу передо мной.
Силой мысли я проникаю в структуру дерева, из которого сделана дверь. Представляю, как мои руки хватают похожие на бильярдные шары атомы и начинают их отбрасывать от себя. Тяжело, очень тяжело. Шары, кажущиеся такими невесомыми, едва ли поддаются, и первое их движение я воспринимаю, как великое одолжение. Что за черт! В уши словно ваты набили, а руки тяжелы, будто на них висят пудовые гири. Никогда мне не было так тяжело работать, но эту партию я выиграю во что бы то ни стало. Скорее чувствую, чем вижу, как нарушается структура дерева, и шары бросать становится все легче. Они уже сами скачут и прыгают, отталкиваясь один от другого. Ощущаю тепло в руках, оно уже не греет – просто обжигает! Отдергиваю их, но глаза не открываю, мысленно следя за процессом. Не уверен, сколько прошло времени, но в какой-то миг мне стало ясно, что дело сделано, и дерево должно гореть. Открываю глаза. В месте, на котором я концентрировал внимание, зеленая краска вспузырилась и даже начала обугливаться, источая неприятный едкий запах.
– Что же ты хочешь? – зло бормочу я, не силах скрыть разочарование.
Дерево уже должно гореть. Огорченно вздыхаю и поднимаюсь на ноги.
– Это лучше, чем ничего, – совершенно серьезно коментирует Клаус.
Рыжий кивает, а Соня не отрывает глаз от закипающей краски.
– Смотрите! – радостно вскрикивает она.
Крохотный язычок пламени несмело танцует на дереве, чадя дымной струйкой. Рад ли я, что у меня получилось? Рад. Но как же тяжело было разжечь этот крохотный огонек. И что это значит? Только то, что работать можно, но сам процесс по какой-то неизвестной причине стал очень инертным. Новый вопрос – можно ли все-таки расплавить камень? Да, скорее всего, но сколько займет времени работа с ним? Не знаю. И стоит ли оно того?
– Молодец! – Соня искренне радуется за меня.
– Отлично! – Семен поднимает вверх большой палец.
Глава 3
Клаус задумчиво глядит на крохотный огонек, пляшущий на дереве, и я вижу, как он собирается что-то сказать, но ярчайшая вспышка за нашими спинами не дает ему сказать. В великом изумлении мы оборачиваемся к окну.
Увиденное повергает нас в невероятный шок, а мне в голову приходят некогда прочитанные строки, и теперь, словно сами собой, они всплывают в памяти: «Громадное и извергающее потоки пламени, несущееся с бешенной скоростью, окутанное молниями, взрыв от него был ярок, как десять тысяч солнц в зените; пламя, лишенное дыма, расходилось во все стороны». Эти строки были написаны в древнеиндийском эпосе, называющимся «Махабхарата», и они поразительно точно могли описывать только одно – ядерный взрыв. И мы, четверо Плетущих, наблюдаем сейчас именно его.
Можно сказать, нам повезло – в момент взрыва мы не смотрели в окно, иначе ожоги сетчаток глаз нам были бы обеспечены. Да и насколько нам повезло? В том ли, что мы примем свою смерть зрячими? Незащищенные участки кожи должны уже получить свою порцию, и световой ожог нам обеспечен. Был бы обеспечен, наблюдай мы ядерный взрыв с безопасного расстояния. А так, какая разница, получить его перед гибелью или нет?
Лихорадочно вспоминаю о правилах поведения при угрозе атомного взрыва. Головой или ногами нужно располагаться к его эпицентру? Тьфу! Мы на такой высоте, что все равно, хоть лицом, хоть ногами. Что делать? Что делать?! Как же не хочется умирать!
Стоит ли прятаться от смерти, если она настигнет нас, так или иначе?
Пытаюсь покинуть сон, с отчаянностью тонущего повторяя попытки одну за другой, но результат один – неудача.
За прошедшие несколько секунд после вспышки мы оказались не в состоянии найти выход из этой безумной ситуации. И кто бы ни заманил меня и ребят сюда, чей бы изощренный разум ни пытался многократно нас уничтожить с помощью многочисленных тварей, в этот раз неведомый враг, похоже, решил самым кардинальным способом закончить охоту.
Еще целую секунду я пытаюсь просчитать время на спуск на первый этаж и на поиски входа в подземный этаж, если он вообще существует. Когда минует это и еще одно мгновенье, я предельно четко осознаю, что пытаться спастись бегством и поиском убежища бессмысленно. Слишком близко произошел взрыв. Слишком быстро несется на нас смерть. Теперь я с каким-то спокойным и даже отрешенным любопытством наблюдаю за разверзающимся за окном адом. Что еще остается?
Ребята за спиной что-то кричат, даже пытаются тащить меня, как я понимаю, в соседнее помещение без окон. Понимая всю тщетность их попыток, я остаюсь на месте. Пусть все произойдет быстро. Не хочу прятаться в соседней комнатушке, лежа на грязном пол и глотая пыль. Не хочу быть заваленным обломками стен. Не хочу умирать медленно и мучительно. Не хочу в темноте считать секунды до конца. Не хочу…
Ядерный удар пришелся по городу к югу от нас. Когда я обернулся на вспышку, то сначала ничего не увидел из-за пляшущих в глазах зайчиков от отраженного в белых мраморных стенах света. А теперь я вижу солнце. Оно встает, набухает где-то далеко впереди над домами. В его свете и с нашей высоты видно, что город не просто большой, он в самом деле огромный. Его кварталы простираются насколько хватает глаз.
Слепящий огненный шар все увеличивается в размерах, вздымаясь выше и выше. Я опускаю взгляд на площадь. Суматошно бегают люди. Наверное, они что-то кричат, но, как и прежде, ни одного звука с улицы до нас не доносится. Автомобили с включенными фарами останавливаются, и из них выбираются водители и пассажиры. И все поворачиваются к югу. Туда, откуда идет свет. Замечаю нескольких людей, отчаянно толкающих других и пытающихся пробраться к зданиям, укрыться в них. Глупцы! Видели бы они, ЧТО на них надвигается…
А через секунду все замирает, словно некий фотограф или кинооператор, снимающий ленту о странном городе, сделал снимок или нажал на «паузу». Люди, кто бежал, кто стоял – все застывают. Разноцветные автомобили, вывески на домах, яркие зонты-навесы над столиками кафе, все, что имеет какой-нибудь цвет, вдруг начинает стремительно чернеть, а потом сереть. С ужасом наблюдаю, как начинают тлеть, гореть люди, сидящие за столиками, стоящие на улицах, замершие в движении… Вижу, как вскипает черным дымом краска на автомобилях.
Ну вот и все. Сейчас начнет плавиться и стекло, из-за которого мы наблюдаем за смертью огромного города.
Огненный шар на юге уже не слепит. Он продолжает набухать все сильнее, поднимаясь ввысь исполинским и чудовищным дымным грибом.
А потом я чувствую, как кто-то берет меня за руку. Я не оборачиваюсь. Я знаю, что это Соня. С другой стороны мне на плечо ложится чья-то рука. Рыжий. Теплое чувство родства и близости наполняет меня. Хорошо, что сейчас мы вместе.
С замиранием сердца наблюдаю, как стекло перед нами начинает пузыриться и течь. Однако температура в помещении не меняется. Не обращая внимания на подобные мелочи, я продолжаю наблюдать за Армагеддоном, разворачивающимся перед нами. Даже сквозь текущее и пузырящееся окно видно, как от вздымающегося все выше ядерного гриба в нашу сторону несется стена пыли. Это ударная волна.
Ну вот и все. Остаются считанные мгновения. Я сильнее сжимаю узкую ладошку в своей руке и даже вроде что-то говорю друзьям, прощаясь.
Пыль, какие-то осколки, целые автомобили летят по улицам и над домами. Словно при замедленном воспроизведении, наблюдаю, как вышибает из окон еще целые стекла, как ударная волна буквально сносит горящие крыши домов, вздымает в воздух обломки зданий. Людей, а точнее то, во что они превратились – обугленные куклы – буквально за миг превращает в пыль…
Сейчас!
Все в той же мертвой тишине, нарушаемой лишь нашим хриплым дыханием, толстенные стекла взрываются тысячами осколков.
В самый последний миг я невольно зажмуриваю глаза. Ничего не чувствую. Я уже умер, и от меня осталась только грязно-серая тень на стене позади? А может произошло чудо, и я проснулся? Осторожно открываю глаза, с неким опозданием понимая, что они у меня есть. Передо мной, насколько хватает глаз, простирается местный филиал ада, который венчает огромный, просто невероятный по размерам гриб, царапающий и раздвигающий своей чудовищной шляпой небо. В великом изумлении оглядываюсь по сторонам. Мои друзья целы и невредимы, стоят рядом, только плечо ноет от хватки Семена. Они открывают глаза, несколько долгих мгновений неверяще смотрят вокруг, а потом начинают одновременно орать что-то счастливое и радостное:
– Мы живы!
– Слава Богу!
– Вот это фокус!
– Невероятно!
Непередаваемое чувство облегчения, счастья и беззаботного веселья охватывает и меня. Хочется пуститься в пляс и запеть что-нибудь жизнерадостное и бодрое. Я обращаю взгляд на город внизу. Он горит, он умирает. Ядерный гриб протянулся от земли уже так высоко, что приходится задирать голову, чтобы увидеть его полностью. А видимость с каждой секундой становится все хуже. Я вижу, как сбитое взрывной волной пламя возвращается, жадным огнем пожирая все то, что еще может гореть. Какая сейчас снаружи температура? Не знаю, страшно даже думать об этом. А потом я вижу огненный вал, катящийся от эпицентра взрыва. Стена бушующего пламени надвигается неотвратимо, поглощая все, что попадается ей на пути. Заворожено и не мигая, я наблюдаю за этой дикой мощью, что с необузданной яростью накатывает, простираясь от земли и, кажется, до неба.
Разум отказывается верить тому, что видят глаза, поэтому я ловлю себя на мысли, что наблюдаемая мной картина могла бы быть даже по-своему красивой, не будь она такой чудовищной. А ведь там внизу до сих пор гибнут люди, те из них, кто смог укрыться от тепловой и ударной волны. А сколько еще их умрет от ожогов и лучевой болезни?
Но ведь это сон. Это сон? Почему тогда меня не покидает ощущение, будто мы наблюдаем сейчас за реально происходящими событиями? Или реально происшедшими некогда…
Стена огня выкатывается на площадь, стремительно охватывая здания вокруг, остовы горящих автомобилей, остатки фонтана. Короткий вскрик Сони и злая ругань Семена. Огромным усилием мне удается удержать свои глаза открытыми. Мне интересно. Возможно, я бы даже испугался, если бы все то, что мы наблюдаем, сопровождалось звуком. Еще через мгновение я оказываюсь объят яростным пламенем, которое довольно долго не желает опадать. Наконец, оно уходит, и я оглядываюсь вокруг. Помещение, в котором мы находимся, не узнать. Стены вокруг почернели и оплавились, ничем не напоминая те, белоснежные, что были облицованы снежным мрамором. Пол под ногами… Я в испуге отдергиваю ногу от дымящегося и словно плывущего пола. Он и в самом деле течет, местами покраснев почти добела. Однако ноги мои стоят твердо и не чувствуют никакой зыбкости.
Гриб ядерного взрыва вытянулся очень высоко, но он все еще полыхает яростным пламенем. Багровые небеса, нависшие над городом, озаряются какими-то редкими и далекими вспышками. Красно-черное небо скалится смертельным оскалом. А потом начинается снег. Черный. Огромные хлопья сажи и пепла падают с мертвого неба на содрогаемый в предсмертных конвульсиях город, словно укрывая его черным саванном. Снова, уже в который раз, разум отказывается верить жуткой, леденящей кровь картине. Боюсь даже представить себе подобный кошмар, но одно могу утверждать уверенно – все, что мы видим, все это было когда-то. Или будет… Сны обладают удивительным свойством приходить людям, не обращая внимания на время, как одно из неизменных и неотъемлемых составляющих нашего бытия. Я плотно сжимаю челюсти, стараясь дышать ровно, чтобы ничто не выдало моего состояния. Скорбь овладела мной. Я скорблю по всем тем, кто умер за один миг, и кто умрет позже. Это неправильная смерть. Так нельзя умирать. Это противно самой природе.
Слышу короткий всхлип слева и поворачиваюсь на звук. Соня до сих пор сильно стискивает мою ладонь, а другой рукой вытирает бегущие из глаз слезы.
– Как же так? – спрашивает она. – Почему? В чем они виноваты?
Тихое бормотание справа от меня. Семен, играя скулами, что-то зло бормочет себе под нос.
А где Клаус? Ищу его взглядом. Он стоит чуть поодаль и с каменным лицом глядит на пекло внизу остановившимся взглядом. Его лицо непроницаемо, словно застывшая маска, даже глаза не моргают. Успев его немного изучить за эти несколько часов, я могу сказать, что Клаус сейчас очень далек от нормального состояния. Очень похоже, что он пребывает сейчас в не меньшем шоке, чем любой из нас. Почему-то мне кажется это достаточно важным, и я добавляю ему несколько очков.
Город за окном горит. Частые струи дыма жирной копотью мажут низкие чадящие небеса. Везде горят пожары. По-прежнему, все, что мы видим, происходит в полной тишине, и это хорошо, потому что я не уверен, как бы мы пережили звуковые удары, громы и раскаты взрывов. Черный «снег» продолжает идти все сильнее, ухудшая и без того ухудшившуюся видимость. Некогда красивая и оживленная площадь внизу под нами мертва и отвратительна, а от фонтана осталось только нечто оплавленное и бесформенное. На западе, сквозь дымы от пожаров и мглистую пелену от черного «снега» мне удается разглядеть силуэты двух высотных зданий, запомнившихся мне совсем в другом образе – на фоне закатного летнего неба.
– Что-то происходит, – тихо произносит Клаус.
– Где? – сразу же спрашиваю я, поворачиваясь к нему.
– Везде.
Пытаюсь понять, о чем это он, а потом и сам замечаю.
Гриб от ядерного взрыва исчезает на глазах, развеявшись и не оставив ни следа. Копоть и сажа перестают сыпаться с неба как-то вдруг, словно их просто выключили. Огни и пожары в городе затухают буквально на глазах, а потом на востоке низкие черные тучи начинают сереть. Что это? Через несколько секунд в скудный блеклый свет окрашиваются все тучи, которыми покрыто небо. Видимость плохая, поэтому трудно сказать, сколь далеко в небеса распространяется этот странный серый свет. А потом начинается дождь. Он немного прибивает пыльную мглу, в который погружен город, но осадки заканчиваются так же внезапно, как и начались. Я только успеваю заметить, что капли дождя темно-серые, если не черные. Дождь был очень коротким, но от того не менее сильным. Он заканчивается, будто и в самом деле кто-то его выключил. От него остаются только частые оспины на пыльном полу у бывшего окна. У меня появляется смутная, пока еще не сформировавшаяся догадка, но я решаю понаблюдать за происходящим еще, прежде чем делать какие бы то ни было выводы.
Мертвенный свет из-за туч на глазах смещается на запад, будто некто огромный светит на них исполинским фонарем с той стороны неба. Становится заметно темнее, а потом как-то вдруг наступает тьма. Она внезапно накрывает нас густым мраком, в котором нет места звездам и луне. Жуткая мгла скрывает от наших взоров изуродованные и жалкие руины города.
Я закуриваю, и пламя от спички высвечивает напряженные лица друзей. Выпускаю в сторону дым и говорю:
– Не думаю, что сейчас нам нужно куда-то спешить.
Потом поднимаю с пола упавший стул, ставлю его на ножки и сажусь на него.
– Что происходит, Максим? – тихо спрашивает Соня в темноте.
– Уверен, бояться сейчас нечего, – успокаиваю ее.
Я включаю фонарь на шлеме и «достаю» керосиновую лампу. Высвечиваю в темноте Рыжего, который так и стоит рядом со мной.
– Семен, нужен керосин, – обращаюсь к нему.
Он щурится от света моего фонаря, кивает и «достает» литровую канистру, в которой плещется горючее. Киваю ему на лампу, давая понять, чтобы он занялся ею, и парень следующую минуту занимается разжиганием лампы. Пусть отвлечется пока от тревожных мыслей. Света от «керосинки» немного, но само его наличие взбадривает нас. Следуя моему примеру, ребята рассаживаются на стульях вокруг лампы лицом к бывшему окну.
Проходит примерно минута, когда тучи слева от нас, на востоке, снова начинают сереть. В этот раз все происходит быстрее. Унылая бледность распространяется на все небо, а потом смещается к западу и через какие-то секунды угрюмые небеса темнеют, и мир снова погружается во мрак.
– Что это летает по небу? – с напряженным удивлением спрашивает Семен.
Клаус громко хмыкает. Похоже, он уже догадался.
– Вон еще один! – Рыжий показывает пальцем в снова светлеющие тучи на востоке.
– Семен, – ошарашено произносит Соня, – это ничего не летает.
– Ну как же не летает, если вот еще один светит на все небо?
Я замечаю, как скорость смены времени суток все увеличивается, и теперь нет ни дня, ни ночи – только серый, изредка мерцающий свет солнца, никак не способного пробить слой пыльных туч в небе.
– Да что же это такое?! – удивленно восклицает Рыжий. – Макс, объясни, что происходит.
– Время ускорилось, Семен, – отвечаю ему.
– А… – он потрясенно замолкает на полуслове, переваривая полученную информацию, потом хочет что-то спросить у меня, но я успеваю сказать раньше.
– Не знаю. Я не знаю, что это такое, почему, и когда закончится. Сейчас мы зрители и пока можем только наблюдать за происходящим.
– И сколько мы тут будем сидеть? – спрашивает Семен спустя какое-то время.
– Не знаю, – отвечаю ему честно, – но продолжать поиски выхода из этого мира, на мой взгляд, сейчас бессмысленно.
– Почему?
– Потому что все вокруг нас меняется слишком быстро, и неизвестно еще, чем это все закончится. Лучшее, что мы можем сейчас сделать – это немного отдохнуть. Не думаю, что это представление, – киваю на окно, – затянется надолго.
Семен задумчиво кивает, соглашаясь с моими словами, и больше ничего не спрашивает.
Мерцание, что подразумевает под собой смену дня и ночи, происходит сейчас примерно один раз в секунду – время ускорилось неимоверно и, по-моему, продолжает набирать скорость. Как-то вдруг начинается метель. Яростная вьюга продолжается несколько минут, в течение которых перед нами стоит только сплошная стена из грязно-серого снега, однако ни ветра, ни холода мы не чувствуем. Я выкидываю окурок в пустоту за окном, и он улетает, рассыпая искры. Лампа, вокруг которой мы сидим, дает теплый и ровный свет, почти без запах керосина. Снег заканчивается так же внезапно, как и начался, и перед нами открывается удивительная и жутковатая картина. То, что когда-то было городом, то, что осталось от него после ядерного взрыва, укрыто сейчас толстым одеялом грязно-белого снега. Из огромных серых сугробов вырастают, словно гнилые зубы, остатки зданий, скалящиеся жуткому миру страшными мертвыми оскалами. Снега много, очень много. Не уверен, сколько времени, объективного времени, он шел.
Смена дня и ночи происходит настолько стремительно, что невозможно различить даже знакомого мерцания. Довольно быстро снег, укрывший мертвый город толстым покрывалом, почти сходит, однако сразу начинается новый буран. Он длится несколько минут. Не знаю даже, сколько дней, недель или месяцев он идет в этом мире на самом деле. Однако все чаще серая стена снега, стоящая перед нами, исчезает, снова открывая взору жуткий пейзаж. Спустя какое-то время непрекращающаяся метель начинает выдыхаться. Воспоминания о ночном городе с его умытыми после ночной грозы улицами и беззаботными людьми, праздно гуляющими вдоль ярко освещенных витрин домов, сидящими в кафе у фонтана, кормящими голубей, кажутся сейчас нереальными и даже сказочными. Для нас они были живы четверть часа назад. Лица ребят, сидящих полукругом возле керосиновой лампы, напряжены. С нескрываемой тоской они глядят на сдавшийся снежной стихии город. Клаус. С огромным удивлением я отмечаю, какую с трудом скрываемую муку он пытается спрятать от нас. Что это с ним?
– Смотрите! – вдруг восклицает Семен. – Вы видели?!
Короткая, почти незаметная глазу, вспышка света в небе. Еще одна, но уже в другой части небосклона. И еще.
– Что это? – спрашивает Рыжий.
Я не узнаю голоса Клауса, ответившего ему – столько в нем горечи:
– Это солнце, Семен. Это солнце.
– Да, да! – радостно восклицает теперь Соня.
Тучи, низкие и угрюмые темно-серые тучи на небе, двигаются столь стремительно, что смазываются в очертаниях, и поэтому создается ощущение, что слой облаков на небе идеально ровен, но краткие вспышки белого света мелькают в небе все чаще.
– Что-то меняется, – шепот Клауса едва слышен.
– Время, – также негромко говорю я, уже заметив перемены, – время замедляется.
Грязно-серые лохмы низких туч уже не кажутся гладкими и ровными. Уже видно, как они меняются, вскипая и опадая.
– Снег, – роняет Соня, – он тает.
Лучи яркого света, бьющие из туч, пронзают развалины города. В воздухе почти все время словно снежная пыль стоит – это все никак не закончится снег, и мелькающие солнечные лучи, вспарывающие слой туч, видны в этом стылом полумраке четко и ясно. Прорехи в небесах становятся все чаще и больше по размеру. Мрачный небосвод, покрытый лютыми тучами, худеет на глазах, сдаваясь солнцу и свету. Светило отвоевывает у промозглой мглы все больше места и все больше времени. Ясные лучи вырывают из тени целые здания и даже кварталы, словно пытаясь их оживить, подарив им часть своего тепла. Но руины остаются мертвыми и равнодушными к потугам солнца, а временами и вовсе разваливаются. Для нас это выглядит так, будто здания просто исчезают из виду.
На наших глазах снег начинает таять, но время все также летит неуловимо быстро, поэтому картинки занесенных снегом развалин меняются, как в калейдоскопе. Проходит совсем немного времени, когда снег окончательно исчезает, полностью растаяв. По-моему, я даже успел увидеть ручьи талой воды, целые реки растаявшего снега. Солнце на небе неугомонным мячиком летает по почти очистившемуся от туч невероятно голубому небу.
– Ядерная зима закончилась, – роняет Клаус.
– Долго нам тут еще сидеть? Когда это все закончится? – выдает Семен.
– Не знаю, – отвечает тот
– Макс, – поворачивается ко мне Рыжий с немым вопросом.
Встречаю его взгляд.
– Семен, – говорю серьезно, – я знаю не больше твоего, и когда закончится «это», не имею ни малейшего представления.
– Тогда, может, стоит продолжить поиски?
– Где? – отвечаю вопросом на вопрос. – Куда ты собираешься сейчас идти?
– Ну… Не знаю, – он заминается. – Но здесь мы просто теряем время.
– А ты уверен в этом?
Рыжий молчит, не зная, что сказать.
– Если ты помнишь, я говорил, что выход из этого сна должен находиться в этом здании на пятом этаже, – Семен кивает. – То, что мы нашли здесь, на этом этаже, оказалось смертельной ловушкой. Лично я не представляю, где нам следует искать выход из этого сна. Единственное, что, на мой взгляд, мы можем сейчас сделать – это ждать.
– И сколько еще ждать? – не унимается парень.
– Семен, ты спешишь куда-то? – вмешивается Соня. – Как ты в этом мельтешении что-то сможешь найти? Нужно дождаться, пока время не придет в норму.
– В норму? Ты думаешь, оно снова будет нормальным?
Соня лишь пожимает плечами, оставляя вопрос без ответа.
– Сема, – я не даю Рыжему задать очередной вопрос, – если ты так жаждешь действий, «достань» нам что-нибудь перекусить. Мы не будем возражать против каких-нибудь деликатесов.
Он бурчит что-то неразборчивое в ответ, потом хмыкает и садится обратно на свой стул, затем «достает» огромный бутерброд из длинного багета, в котором видна зелень и что-то мясное, истекающее кетчупом и горчицей. Неимоверный бутерброд едва держится в руках Семена, и он с громким чавканьем принимается поглощать сей шедевр собственного производства. На пол из бутерброда тут же падают листья салата, куски мяса и, по-моему, морковки по-корейски.
– Свинья! – рассмеявшись, бросает ему Соня.
Рыжий не остается в долгу, но так как сказать он ничего не может, то просто открывает рот, показывая девушке его содержимое.
– Фу! – она отворачивается от парня.
Невольная улыбка трогает мои губы. Семен, как обычно, в своем репертуаре веселого дебошира, но сейчас его проказы, как нельзя кстати. Ничто так не отвлекает от проблем, как хорошая порция веселья или хотя бы то, что некоторые считают смешным.
Клаус «достает» ароматно парующую чашку и протягивает ее Соне.
– Спасибо, – она благодарно кивает ему и принимает черную керамическую чашку.
Потом Клаус «достает» еще один кофе.
– Будешь? – он меня спрашивает?
Я удивлен. Меньше всего я ожидаю от него подобного.
– Спасибо. Нет.
Клаус пожимает плечами, и сам делает осторожный глоток. А я и в самом деле не хочу кофе – нервы и без того чересчур напряжены. Спустя секунду в моей руке появляется картонный стаканчик, в котором плещется апельсиновый фреш. Кисло-сладкая прохладная влага приятно скатывается по пищеводу. В несколько глотков выпиваю весь сок, с удовольствием выдыхаю, «достаю» еще один и пью его уже не спеша, смакуя каждый глоток.
Город перед нами теперь выглядит именно таким, каким я его запомнил: разваливающиеся здания без крыш, окон и дверей. Угрюмые развалины слепо пялятся на улицы, во дворы и скалятся мертвым оскалом. Вместо мощенной булыжником площади и покрытых асфальтом улиц на земле лежит такая знакомая грязно-бурая с рыжим отливом земля, сухая и сыпучая, как песок.
Наблюдая за мрачным пейзажем, нахожу только два существенных отличия. Первое заключается в том, что на небе, несмотря на смену суток, нет ни единого облачка, а ведь в «нашем» времени небосвод был сплошь покрыт низкими и, к тому же, меняющими цвет тучами. А второе отличие – это фонтан. Хотя правильнее будет сказать не фонтан, а его отсутствие. Да, на площади под нами нет никакого белого фонтана.
Чавканье за спиной прекратилось.
– Похоже, мы уже на месте, – как Рыжему удается говорить с набитым ртом?
– Еще нет, – негромко отвечает Клаус и ставит на пол опустевшую чашку из-под кофе. – Еще не время.
Глава 4
Замедление времени становится все более заметным. Уже даже видно, почти видно солнце – оно смазанной полосой скользит по небу. Некий фантастический маховик времени, продемонстрировавший нам ужасные события, все более замедляется. В какой-то момент я обнаруживаю, что течение времени становится практически идентично нормальному, но, как оказывается, это не так.
– Смотрите! – громко вскрикивает Соня, неудачно взмахнув рукой так, что чашка выскальзывает из ее руки и с сухим треском разбивается на множество осколков, расплескивая остатки кофе.
Не обращая внимания на разбитую посуду, мы выглядываем вниз. Из тени одного из зданий выходит некто в длинном, до пят, черном плаще с огромным капюшоном на голове, чья тень скрывает от нас лицо этого … человека? Да, это человек: у него две руки и две ноги. Течение времени не нормально, поэтому неизвестный передвигается довольно быстро, смешно семеня и размахивая руками. За несколько секунд он оказывается практически в центре площади. Как по команде, мы отпрядаем от оконного проема, приседая на корточки.
– Он видит нас? – сдавленным шепотом спрашивает Семен.
– Не думаю, – отвечает Клаус. – Мы еще не в своем времени.
– Все равно не маячьте на виду, – говорю я, хотя и согласен с ним.
Взметая облака пыли, поднимается ветер, он добирается до фигуры в плаще. Неизвестный стоит, наклонившись к земле, и что-то делает, какие-то пасы руками. Порыв настигнувшего его ветра, срывает с человека капюшон и вздымает полы черного плаща. Спешно «достаю» бинокль и жадно всматриваюсь в лицо неизвестного, когда тот выпрямляется. Его череп лыс, как бильярдный шар, под глазами – темные круги, а кожа нездорового бледного цвета. Или это освещение такое? Нет, я не знаю этого человека, хотя кажется, будто я его где-то видел. Смутно знакомый овал лица, разрез глаз… Нет, не могу вспомнить. Может быть, я видел кого-то похожего на него. Неизвестный накидывает на голову слетевший капюшон. Несколько секунд он просто стоит, глядя на землю у своих ног, словно о чем-то глубоко задумавшись, а потом вдруг что-то начинает прорастать прямо из-под земли рядом с ним. Разбрасывая комья земли и поднимая тучи пыли, скрывающей от наших взоров происходящее, наверх рвется что-то большое. Тени, отбрасываемые зданиями от солнца, заметно сдвигаются, а усилившийся ветер наконец разгоняет поднявшуюся пыль. Нельзя сказать, что я сильно удивился, когда увидел тот самый, уже знакомый нам белоснежный фонтан.
– Ах ты гад! – яростно шипит Семен. – Вот откуда здесь взялся этот фонтан!
Слышу, как он передергивает затвор, и поспешно оборачиваюсь к нему.
– Отставить, боец! – отдергиваю его. – Толку от твоей стрельбы чуть, а шуму поднимешь на весь город!
Семен зло смотрит на меня, побелевшими от напряжения пальцами сжимая свой автомат.
– Ты, что, не видишь, что он там творит?! Валить его надо, а не смотреть! Сейчас опять что-нибудь наколдует!
– Надо его валить, надо, – вмешивается Клаус, – но сейчас ты не сможешь причинить ему никакого вреда. Мы все еще зрители, и никак не можем влиять на ход событий.
– А ты откуда знаешь? – недобро щурится Рыжий.
– Семен, перестань, пожалуйста, – просит Соня и кладет ему руку на плечо. – Ты же знаешь, что неправ. Мы сейчас можем только наблюдать.
Парень сбрасывает ее руку, но больше не пытается спорить. Зло глядя вниз, на неизвестного, бурчит что-то под нос по своей неизменной привычке. Поняв, что парень не собирается шуметь, я тоже возвращаюсь к наблюдению, приникая к биноклю.
«Что дальше? – мысленно спрашиваю я. – Что ты будешь делать дальше, урод?»
Словно в ответ на мои мысли, человек все теми же судорожными движениями достает что-то из недр своего необъятного плаща. Его рука, замерев на долю секунды над бортиком фонтана, бросает что-то вниз. Если бы не бинокль, я бы и не понял, что неизвестный кинул туда. Только увеличение позволило разглядеть его руки и то, что из них выпало. Красным комком за бортиком мелькнул краб. Мелькнул и больше не появился. Короткая судорога прошила фонтан – он задрожал и даже зашатался, но через миг все успокоилось.
– Это он туда краба, что ли, кинул? – недоуменно спрашивает Семен, отрываясь от своего бинокля.
– Да, – коротко отвечает Клаус.
– Ну все…
Я успеваю только повернуться и увидеть, как Рыжий, решивший, видимо, не испытывать лишний раз свою меткость, выдергивает чеку из появившейся у него в руке гранаты и, сильно замахнувшись, с громким криком бросает ее вниз. Хотя расстояние до фонтана немаленькое, но, благодаря высоте, на которой мы сейчас находимся, граната с успехом преодолевает его.
– Ложись! – кричит Клаус.
Хватаю Соню и рывком тяну ее вниз.
– Бах! – глухо хлопает внизу.
– Ты с ума сошел?! – кричит Соня.
Делать нечего, нервы Рыжему лечить потом будем, а сейчас я вскакиваю, отплевываясь от попавшей в рот пыли, передергиваю затвор своего Вала и занимаю позицию у самой стены. Аккуратно выглядываю.
Картина внизу совершенно не изменилась. Человек в капюшоне стоит у фонтана в той же позе, словно и не прогремел над его головой взрыв гранаты.
– Я все равно его достану, – в бессилии бросает Семен.
– Успокойся! – резко отрезаю я. Все разборки оставим на потом.
Неизвестный наконец распрямляется, видимо, закончив свои дела с фонтаном и теми же судорожными и нелепыми движениями крутит головой по сторонам, осматривая площадь и здания вокруг. А потом он поднимает голову и глядит на нас. Совсем рядом прерывисто вдыхает Соня, и я слышу, как она вскидывает автомат.
– Он нас не видит, – говорю я поспешно, отрываясь от бинокля.
Какое-то время темный провал капюшона пялится прямо на нас, вызывая необъяснимое чувство собственной уязвимости. Он не должен нас видеть. Не должен. А если видит? Что тогда? Проклятье! Я стряхиваю с себя странное наваждение, вызванное вниманием неизвестного. Он неотрывно смотрит на наше здание, прямо на нас, довольно долго, а потом резко встряхивает правой рукой, роняя что-то в пыль у своих ног.
– Что это он там бросил? – нервничает Семен.
– Не вижу, – отзываюсь я, стараясь разглядеть в бинокль.
– Похоже на паука, – Клаус первым смог рассмотреть предмет.
Теперь уже и я вижу, что у ног человека шевелится паук размером с… крысу? Нет, с кошку. Присматриваюсь внимательнее. Зрение не обманывает – паук растет и растет очень быстро. Вот он уже размером с собаку. Обычный с виду паук, похожий, правда, на тарантула своим волосяным покровом, но светло-рыжего цвета.
– Фу, какая гадость, – произносит рядом Соня с изрядной долей отвращения. – Не люблю пауков.
– Да, приятного тут мало, – соглашается с ней Клаус.
Я продолжаю наблюдать за ростом насекомого, который достигает в высоту уже метра. Его уродливая башка с поблескивающими на свету несколькими пар глаз уже на уровне живота или даже чуть выше стоящего рядом с ним человека. Все, вроде бы, он уже не растет. А потом паук начинает движение. Темный провал капюшона следит за неверным и дерганым перемещением насекомого. Спустя совсем немного времени паук движется уже вполне уверенно, не виляя и не останавливаясь, как еще секунду назад. Рыжий рядом глухо ругается сквозь зубы.
– Семен, – говорю я негромко, отрываясь от бинокля, – Соня контролирует свои эмоции не в пример лучше тебя. Неужели ты не в состоянии совладать со своим гневом? Подумай об этом, и о том, к чему может привести твоя вспыльчивость.
Парень умолкает. Надеюсь, он понял меня правильно и не будет пытаться достать монстра огнем из своего оружия.
– Вы это видите!? – восклицает Соня, и Семен, хотевший мне что-то ответить, не успевает ничего сказать и приникает к биноклю. Я тоже возвращаюсь к наблюдению, чтобы увидеть, как тварь начинает меняться. Нет, не так. На паука, словно одежду, натягивается чужая личина. Ну, а кто это делает, теперь нет никаких сомнений. Я даже не смотрю на человека в плаще, и без того прекрасно понимая, что это он контролирует весь процесс внешнего преобразования монстра.
– Не может быть! – вскрикивает Семен.
– Да это же… – начинает Соня, но внезапно умолкает, давясь словами.
Клаус молчит. Наверняка, он уже догадался. Новая личина легла на паука уже полностью, скрыв под собой уродство твари. Создание двигается все уверенней и быстрее. В здание, на пятом этаже которого мы сейчас находимся, деловой походкой вошла секретарша Наталья в темно-сером костюме.
– Она, что, сюда идет? – не уверен, чего в голосе Рыжего больше: страха или злости.
– Но ведь нужно уничтожить тварь, пока… – Соня замолкает, с мольбой глядя на меня.
– Мы не можем, помнишь? Мы только зрители, – эти слова даются мне почему-то с трудом. Представление еще не окончено.
– Оружейник прав, – говорит Клаус. – Ты сама прекрасно понимаешь, что мы можем сейчас только наблюдать.
– В любом случае, – стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, – нам стоит посмотреть, какие еще сюрпризы подготовил нам этот человек.
– Что еще нам остается, – со скрытой злобой, направленной на неизвестного, цедит Семен.
Тем временем человек на площади все в той же дерганной манере принимается активно махать руками. Он бросает на землю какие-то… Проклятье, не разобрать! Предметы слишком малы и не видны даже в бинокль. Довольно продолжительное время неизвестный продолжает размахивать руками, словно засеивая землю вокруг себя, и через несколько долгих минут мы, наконец, можем разглядеть, что представляют собой его «семена». Словно на дрожжах, они растут, приобретая форму, раздаваясь вширь и вытягиваясь в высоту.
– Это же ублюдочные «гориллы», – произносит рядом Семен. – Те, что напали на нас, когда ты ушел. Те, которые ранили Угрюмого.
Знакомые твари множатся на глазах. Двухметровые человекоподобные монстры. Их мощные тела покрыты короткой черной шерстью. Когти на длинных, до колен, передних лапах; кривые и короткие задние конечности. Клыки, выдающиеся из-под губ, изогнутые и острые, отлично различимые в оптику бинокля. Бой на заднем дворе полуразрушенного здания встает у меня перед глазами, заставляя заново пережить те жуткие минуты. И Угрюмый, которого тащили на себе девушки, истекающего кровью, но все еще живого…
«Гориллы» на площади заполнили собой значительное пространство, и я, как ни стараюсь, все никак не могу их сосчитать. Неужели их было так много? Да нет же, определенно, их было гораздо меньше. Твари стоят неподвижно, все, как одна, повернувшись к человеку в плаще. Сколько же их? Не меньше нескольких тысяч! Какое-то время неизвестный так же, как монстры, стоит неподвижно, а потом твари, все разом, словно оживают. Медленно и как-то лениво они разворачиваются и двигаются прочь. Монстры огромной толпой протискиваются на одну из улиц, ведущих с площади, и спустя несколько минут исчезают в лабиринте городских кварталов.
Я не знаю, кто предоставил нам эту уникальную возможность – наблюдать за происходящими событиями, но подозреваю, что это совсем не тот, по чьей вине мы все здесь оказались. Или же я не прав, и с нами просто играют, даря иллюзию какой-то определенности и возможности хоть как-то повлиять на ход событий… на ход охоты? Безусловно, теперь на некоторые вопросы появились ответы, а именно: откуда здесь, в мертвом городе, появились в таком количестве все эти твари. Ведь во время сдачи экзамена, который я прекрасно помню, монстров было меньше, и они не меняли свой облик, как тот «волк»… Однако эти ответы порождают новые вопросы: кто нам демонстрирует это «кино», с какой целью это делается? Неужели только для того, чтобы мы знали о готовящихся для нас сюрпризах? Тогда почему было просто не показать нам все эти события раньше, до гибели ребят? И для чего нам был показан страшный эпизод гибели самого города? С чем это связано? Что такого важного мы должны были увидеть в том, еще живом городе? И кто, черт побери, этот человек в черном плаще, что так шустро выращивает новых тварей?
Задумавшись, я упускаю нить развития событий, продолжающих разворачиваться внизу. К этому времени неизвестный уже снова «посеял», разбросав вокруг себя, новые «семена», и уже даже видно, что из них вырастает. Вполне ожидаемо ими оказываются монстры, которых мы прозвали «волками». Однако в отличие от тех же «горилл», этих монстров гораздо меньше, вряд ли больше сотни. Огромные твари, больше двух метров в высоту, покрытые угольно-черной шерстью. Их задние лапы изогнуты так, как и у настоящих волков, и имеют, по сути, два крупных сустава: колено и так называемую пятку. На длинных мощных лапах – устрашающего вида когти. Морды, страшно оскаленные никогда не прикрываемыми клыками. Торчащие короткие уши и черные бусинки глаз. Неизвестный глядит на свои создания гораздо дольше, чем на «горилл», вкладывая в них, судя по всему, больше воли. Мне известна теория, да и практика тоже, создания тварей, но никогда я не творил такие полчища. Мои создания – это Стражи, каждый их которых являет собой плод значительных усилий. Для создания Стража нужна кровь. Капли, как правило, бывает достаточно, а вот времени уходит гораздо больше, чем несколько минут. И редко когда Плетущие могут позволить себе Стража по размерам больше крупной птицы или собаки – слишком сложно и невероятно тяжело удержать такое существо под контролем во время его рождения и роста. Слишком долго необходимо закладывать в новорожденное сознание основные принципы существования. Как бы то ни было, но наша работа заключается в уничтожении тварей, а не в их выращивании. Они порождения человеческих страхов, материализовавшиеся и питающиеся людскими эмоциями. Этот человек, создающий разнообразных тварей, на самом деле просто выращивает их из специальных заготовок, которые принес с собой. Согласно теории, для использования таких заготовок нужна жизненная энергия самого Плетущего, он должен отдать часть ее на рост и формирование созданий, хотя для этого ее не нужно слишком много, ведь тварь не создается из ничего – она выращивается из того, чем некогда была. Неизвестный в плаще не дарит своим созданиям частицу себя, своей власти, он не дарит им свою кровь. Он наделяет их только одной командой: «Убей!»
В городе снова поднимается ветер. Испуганным щенком он подбирается к незнакомцу и осторожно теребит полы его черного плаща. Карабкающееся в зенит солнце заставляет изуродованные здания бросать густые и плотные тени. А человек в плаще остается все так же недвижим, уставившись темным провалом капюшона на своих созданий.
Мои руки начинают затекать, но бинокль я не опускаю, жадно следя за происходящим. Рядом слышится какая-то возня. Это Семен устраивается поудобнее или просто разминает руки – не знаю.
– Долго он так стоять собирается? – недовольно бурчит он.
Соня шикает на него, что-то тихо сказав, и Рыжий затихает, оставив все-таки последнее слово за собой:
– Убью гада…
Его несдержанность временами довольно сильно меня раздражает, но в такие моменты я вспоминаю, что для него, как и для остальных из нас, они сейчас подростки с практически тем же набором своих возрастных проблем, что и у обычного юного человека в этом возрасте. Несмотря на всю подготовку Плетущих. Поэтому я делаю скидку на годы. И еще я помню про Сергея и Катю, про то, что их с нами больше нет.
Что-то неуловимо меняется. Что именно? Подсознание уже зафиксировало перемены, а мои глаза их все еще ищут. Наконец, я понимаю, что же происходит.
– Глаза, – тихо произносит Клаус, но в стоящей тишине его слышно прекрасно.
Да, в бинокль видно, как у неподвижных тварей меняются глаза, начинают краснеть, наливаясь алым. Через несколько секунд черные буркала монстров уже полыхают яростным огнем. А потом он как-то враз меркнет, тускнеет и теперь только тлеет едва заметными багровыми угольями.
Неприятно начинают ныть шея и плечи, напоминая о рукопашной схватке с одним из «волков». Вспоминаю и жалобный скулеж раненной твари в коморке у лестницы. Содрогаюсь, прогоняя навязчивые воспоминания.
Человек в плаще устало опускается на возникший прямо за его спиной обычный стул с высокой спинкой. Это словно служит сигналом, и «волки» тот же час приходят в движение. Перед тем, как исчезнуть на одной из улиц, отходящих с площади на восток, один из монстров останавливается и задирает свою башку в небо, сильно вытягивая шею. Собственное воображение заставляет словно бы вживую услышать звериный вой.
Семен опускает бинокль и направляется к дверному проему, ведущему в бывшую приемную. Самой двери уже давно нет – она сгорела в пламени пожара еще во время ядерного взрыва.
– Ты куда? – спрашиваю его.
– Хочу проверить, не появилась ли еще секретарша.
– Даже если и появилась, мы ничего не сможем сделать.
Тем не менее, оставив на время наблюдение за площадью, я перехватываю свой Вал и следую за Рыжим, страхуя его. Паук в облике девушки еще не появился, и Семен выдыхает с заметным облегчением.
– Расслабься, – говорю ему. – Уверен, что твари не могут ни видеть нас, ни причинить вред.
– Почему ты так думаешь?
Секунду я размышляю, как же донести до него свое представление о происходящем.
– По-моему, – начинаю я, – то, что мы сейчас видим, не является для нас в данный момент времени материальной реальностью. Считай, что мы смотрим кино, если хочешь. Ты же не будешь стрелять в телевизор только потому что тебе не нравится то, что он показывает?
– Ну да, – Семен кивает.
– Так вот, все попытки вмешаться в происходящее не принесут никакого результата. Мы всего лишь зрители.
– Это понятно, – начинает он, но я прерываю его взмахом руки.
– Обожди, не перебивай.
– Макс, я это уже понял, – он настойчив. – Мы зрители. Это кино. У меня другой вопрос. Кто нам все это показывает?
– Поверь, я хочу знать это не меньше твоего.
– Как думаешь, когда закончится это представление? – снова спрашивает Рыжий.
– Думаю, – отвечаю я после секундного размышления, – мы узнаем об этом сразу же, как только появятся звуки. Это, по-моему, будет самым верным признаком того, что мы вернемся в свое время.
– И когда…?
– Не знаю, – сразу отвечаю я и пожимаю плечами.
Семен серьезно смотрит на меня, от чего мне становится немного не по себе – так привык я видеть его вспыльчивым и несдержанным. Ободряюще хлопаю его по плечу и киваю на окно:
– Вернемся?
– Да, вот только… – он придерживает меня рукой и тихо, так, чтобы никто, кроме меня не услышал, спрашивает, – Макс, мы выберемся?
– Конечно, – отвечаю ему сразу и без заминки, надеясь только, что выгляжу я сейчас так же уверенно, как хочу показаться. – Семен, мы обязательно выберемся отсюда. Мы давным-давно уже сдали этот экзамен.
– И Серый с Катей?
– И Сергей, и Катя уже полтора десятка лет, как опытные Плетущие…
– Но они же погибли.
– Уверен, здесь что-то не так, – ком в горле. Кого я пытаюсь обмануть, себя?
– То есть на самом деле они живы? – как много надежды в его голосе.
– Конечно. Когда выберемся, сам их обо всем и спросишь.
Невольно замечаю, как наш уже совсем не тихий разговор жадно слушает Соня. Даже Клаус, продолжающий наблюдение за площадью, нет-нет да и поглядывает в нашу сторону. Нет, так нельзя.
– Ребята, – говорю я громко. – Семен, Катя, Клаус, я не хочу, чтобы вы думали, что раз происходящее сейчас уже когда-то было, и никто не пострадал, можно расслабиться. Только что, – киваю на Рыжего, – я рассказал Семену, будто я убежден в том, что Сергей и Катя живы. На самом деле я совсем в этом не уверен. А сказал так, чтобы ты лишний раз не тревожился и не нервничал, – обращаюсь к Рыжему, на что тот возмущенно фыркает.
– У нас нет права на ошибки, – продолжаю я. – Нас осталось всего четверо… Но вы должны знать, что я уверен в нашем успехе. В том, что мы сможем выбраться отсюда.
Мне приходится перевести дыхание, чтобы продолжить.
– Наша задача состоит в том, чтобы тихо, без лишнего шума найти точку выхода их этого сна. Не строить из себя супергероев, не палить налево-направо во все, что движется, а именно скрытно добраться до цели.
Клаус едва заметно кивает одобрительно, но его мнение меня совершенно не интересует. Я хочу уберечь Соню и Рыжего, довести их до точки выхода живыми и здоровыми.
– Хорошо, папочка, – вдруг выдает Семен.
Соня прыскает в кулачок и смеется уже не скрываясь. Даже Клаус улыбается шутке. Невиданное дело! Ну, если уже смеются, значит нервное напряжение последних часов хоть как-то ослабнет.
Отвернувшись от нас, Клаус настороженно глядит на площадь, а потом поднимает бинокль и приникает к окулярам. Опускает его, поворачивается и, поймав мой взгляд, кивает вниз, на площадь. Что же, представление продолжается. Я занимаю прежнюю позицию и осторожно выглядываю вниз, поднимая бинокль и ища взглядом главного героя этого немого кино. На моих глазах появляется новое, слишком хорошо известное нам действующее лицо.
На земле, в нескольких шагах от неподвижно стоящего человека в плаще растет и увеличивается в размерах нечто уродливое, напоминающее что-то среднее между осьминогом и кальмаром. Его щупальца растут, удлиняясь и извиваясь, словно змеи. Его башка вытягивается, обретает форму, и ее покрывает что-то, похожее на панцирь. Не помню никакого панциря, когда рубил монстра. Вижу два черных глаза, каждый из которых размером с крупное яблоко. Шкура твари серо-зеленого цвета с бурыми пигментными пятнами разного размера. Слизь, покрывающая ее, неверно поблескивает в лучах солнца, и даже на вид она какая-то склизкая. Если «гориллы» и «волки» вызывают чувство обычной настороженности, некоего уважения к своей силе и ловкости, то при взгляде на «осьминога», который уже достиг запомнившихся размеров, ничего, кроме брезгливого омерзения, я не чувствую. И еще – ненависти. Как же, оказывается, невыносимо тяжело вот так стоять и стараться спокойно наблюдать за этим чудовищем, зная, что именно эта тварь и убьет Катю.
Я вздрагиваю, когда моего плеча что-то осторожно касается. Это Соня. Слезы стоят в ее глазах, но она твердо произносит:
– Успокойся, пожалуйста. Мы ничего не можем сделать.
Она говорит правильные слова. Шумно вздыхаю.
– Да, ты права. Спасибо.
– Это и есть тот монстр, который был за дверью? – с напряженным удивлением интересуется Семен. Ну да, он же не видел его, только щупальца.
– Это он и есть, – цедит Клаус, и я с немалым удивлением замечаю, что на нем лица нет – настолько сильно его охватили чувства.
– Вот мразь! – бросает Рыжий. – Как жалко, что его нельзя достать… А может…? – и он тянется за автоматом.
– Нет, ты ничего не сможешь сделать, – я уже почти спокоен.
Мне тяжело смотреть на тварь, но я успокаиваю себя воспоминаниями о том, как я рубил его, еще живого, но не способного сопротивляться. Меня как будто опять окатывает волной жара от разрывающихся термитных гранат.
– Он двигается, – говорит Клаус, но я и сам вижу, как монстр, перебирая щупальцами, словно скользит по земле.
Наконец, он исчезает из поля зрения, скрывшись под нами. Человек в плаще снова остается один и снова опускается на стул, чтобы перевести дух. Мы молча наблюдаем за ним, пока тишину не нарушает Рыжий:
– Это все, или он будет еще тварей создавать?
– Сейчас увидим, – отвечает ему Клаус, не отрываясь от бинокля.
Солнце медленно, но все же заметно, скользит по небосводу. Вот оно уже в зените. Тени от полуразрушенных зданий исчезают, а потом снова появляются, словно выползая из своих укрытий. А человек на площади все сидит неподвижно на своем стуле.
– Он там, что, заснул? – злится Семен.
– Не думаю, – отвечаю я. – Он явно собирается с силами и готовится к нашему прибытию. Еще, как минимум, одного монстра он еще должен создать.
– Откуда ты знаешь?
– Я с ним сталкивался, в смысле с монстром. В то время, когда на вас напали «гориллы».
– Ты его убил?
– Нет, Семен, я не смог уничтожить его. Он казался слишком, – умолкаю, подбирая слова, – слишком силен и неуязвим.
– И что это за чудовище такое?
– Думаю, что ты сам все увидишь довольно скоро.
– Надеюсь, этот, в плаще, очнется в ближайшее время.
– Так и будет, – говорит Клаус, – ведь твари, что он уже создал, живут сейчас за его счет.
– Ну конечно, – соглашается Семен и цитирует, будто читает один из конспектов с урока Учительницы, – они не могут долго существовать без человеческих эмоций, только если твари не были созданы искусственно. В этом случае существо живет за счет своего создателя, его жизненной энергии.
– Тварь может какое-то время существовать и самостоятельно, – высказывается Соня, – но это не может быть обычным паразитом. Создание должно быть достаточно сильным, например таким, которых мы называем «подобные разумным» или, как говорила Марина Яковлевна, similis prudens. Они способны прожить не менее суток без подпитки человеческими эмоциями.
– Это, что, получается, нам здесь сутки торчать? – недовольно тянет Семен. – Осьминог-то ведь точно не «простейший».
– Ты прав, – отвечаю я, – но в данном случае ты неверно формулируешь вопрос. Рассчитывать время следует не по сильнейшей твари, что итак стабильна, а, наоборот, – по тем созданиям, чей срок самостоятельного существования как раз и является минимальным. Такими являются «гориллы». Но и здесь есть нюанс, заключающийся в том, что их создатель, – я киваю на площадь внизу, где неизвестный неподвижно сидит на своем стуле, – может поддерживать тварей своей энергией.
Семен внимательно выслушивает меня, а потом со своей вечной ухмылкой выдает:
– Какие вы все умные, – и едва уворачивается от Сониного подзатыльника.
– Балбес, – беззлобно бросает ему девушка.
– Ага, – Рыжий кривляется, а потом вдруг замирает и резко разворачивается к двери в приемную, вскидывая свой автомат.
– Что там? – испуганным шепотом спрашивает Соня.
– Не знаю. Наверное, показалось, – ни тени улыбки на его лице. Семен собран и сосредоточен.
Прикидываю в уме время, что уже прошло, и вслух говорю:
– Скорее всего, объявилась наша знакомая, секретарша.
Клаус прекращает наблюдение и перехватывает оружие.
– Я проверю, – рукоятка Вала удобно ложится в ладонь, – Семен, страхуй.
Глава 5
Шагаю к дверному проему и осторожно выглядываю. Так и есть – тварь уже здесь. Она стоит спиной к нам, глядя в окно. Пальцы, будто сами, жмут спусковой крючок. Глухо щелкает несколько раз, и на пол летят дымящиеся гильзы. Ничего, никакого эффекта. Как и следовало ожидать, но не проверить не смог.
– Что там? – тревожится за спиной Рыжий.
– Все нормально, – отвечаю ему. – Она нас не видит. Возвращаемся.
Соня встречает нас беспокойным взглядом.
– Секретарь уже на месте, – отвечаю на ее немой вопрос, – но нас не видит и не слышит.
– Осталось только ее босса дождаться, – хмурится Семен.
Я занимаю прежнюю позицию у окна, а Рыжий встает так, чтобы контролировать еще и выход в соседнее помещение.
Снаружи снова поднимается ветер, взметая облака пыли, и это словно служит сигналом. Человек в черном плаще встает. Стул за его спиной бесследно исчезает.
– Похоже, сейчас будет продолжение, – шепчет Соня.
Я подношу к глазам бинокль и вижу, как неизвестный вскидывает левую руку. Рукав его плаща опадает, обнажая бледную кожу. Он стоит к нам вполоборота, поэтому видно, как в другой руке неизвестного что-то мерцает, отражая солнечный свет. Затаив дыхание, я наблюдаю за происходящим, уже догадываясь, что будет дальше. В ускоренном течении времени все выглядит так, словно человек сводит перед собой обе руки: левую, с закатившимся до локтя рукавом и правую, с коротким изогнутым клинком в ней. Кажется, что он просто хлопнул в ладони и быстро развел руки в разные стороны.
– Что он делает? – недоумевает Соня.
– Он создает Стража, – мрачно отвечает ей Клаус.
В бинокль видно, как сильно кровоточит левая рука человека – кровь стекает с кисти на землю тоненькой, но уверенной струйкой. Неизвестный скрывает клинок в складках плаща, потом «достает» медикаменты, накладывает на рану повязку – оказывает себе первую помощь. Количество крови, уже вытекшей из раны, меня серьезно пугает – ее слишком много для обычного Стража.
Остановив кровотечение, человек отходит на десяток шагов от того места, где на земле чернеет пятно крови.
– Но зачем столько крови? – удивляется Соня, и ее вопрос остается без ответа.
Пятно крови на земле начинает увеличиваться в размерах. Человек ничего не делает. Он только стоит и наблюдает за происходящим. Темная клякса все ширится и ширится, достигая в диаметре метров двух, а потом она начинает кипеть.
– Что там у вас? – спрашивает Семен, видя, как напряженно мы следим за происходящим внизу.
– Иди и сам посмотри, – Соня не отрывается от наблюдения.
Рыжий подходит к нам, поднимает свой бинокль и охает от увиденного. К этому времени черная бурлящая лужа на земле увеличивается, как минимум, вдвое, но расти не перестает. Человеку в плаще приходится отойти назад еще на десяток шагов. Вот уже кипящая и пузырящаяся жижа достигает дюжины метров в диаметре. Совсем скоро это уже не кажется лужей, превратившись в небольшое озерцо. Появляющиеся, но не лопающиеся, а опадающие пузыри становятся все больше и больше.
Ловлю себя на мысли, что лично мне никогда раньше не приходилось работать на таком уровне. Все мои Стражи – птицы, орлы, если точнее. Не могу сказать, что большее мне не по силам, просто в создании более крупных Стражей не было никакой необходимости. Их задача – защищать и опекать человека, к которому приставлены Плетущим, не более. Наши создания из крови могут с успехом противостоять самым разным тварям. Их возможности и умения напрямую зависят от силы и мастерства своего создателя. Чем искуснее Плетущий, тем больше силы он сможет подарить своему Стражу.
Глядя вниз, на рождающееся из озера почерневшей крови существо, я действительно не знаю, смог бы работать в таких масштабах, хватило бы мне мастерства. Задумываюсь. А не может ли статься так, что человек в плаще компенсирует качество количеством? Ведь чем больше крови отдает Плетущий своему будущему созданию, тем сильнее оно будет, хотя правильнее будет сказать, что Страж будет более самостоятельным. А вот здесь как раз и необходимы искусство Плетущего, чтобы не просто подарить жизнь своему созданию, но еще и вложить в него основные принципы существования, а также другие задачи и цели, ради которых, собственно, Плетущий и создает такого помощника.
И вот сейчас под изумленные и испуганные вздохи ребят рождается Страж, самый большой, из когда-либо мной виденных. Я уже знаю, что он будет из себя представлять, но все равно слежу за действием с огромным интересом. И еще важно понаблюдать за его создателем в тот момент, когда Страж окончательно появится из черного озера кипящей крови.
Да, это он, мой старый знакомый. Страж появляется из пузырящейся жижи в виде огромного змея. Соня что-то лепечет испуганно за моей спиной, а Семен напускает на себя храбрый вид, хотя я вижу, что он страшится. По непроницаемому лицу Клауса трудно судить об эмоциях, которые он испытывает при виде такого монстра. Он, как и я, больше следит за человеком, за его создателем.
Мысленно пытаюсь подсчитать в уме, сколько времени мне было бы нужно для работы с таким огромным существом после того, как оно полностью появится. Сколько времени на то, чтобы вложить в его сознание все то, что должен знать и уметь Страж. Сколько времени, чтобы удержать его на месте. Примерно, очень приблизительно, я бы вероятно справился часа за полтора, но не больше, чем за два. И вот тут передо мной возникает явное противоречие, парадокс. Стража, как и любое создание, можно уничтожить, и Плетущий, его создатель, в этом случае оказывается под действием так называемого «эха» от его гибели. Этот откат, если можно так сказать, тем сильнее, чем крупнее Страж. Так вот, глядя сейчас на исполинскую тушу змея, я откровенно не понимаю, на что рассчитывает его создатель. Допустим, что Страж справится со своей задачей, и, следуя основной цели своего существования, уничтожит нашу группу. Что потом? Я всерьез сомневаюсь, что он отправиться путешествовать по бесчисленным мирам снов для того, чтобы помогать обычным людям. Слишком сильна в нем будет жажда убийств, вкладываемая его создателем. Значит, змей превратится в страшнейшего монстра, на которого вскоре будет объявлена самая настоящая охота. Я не сомневаюсь, что итог у нее может быть лишь один – смерть Стража. Так вот, «эхо» от его гибели будет настолько сильное, что Плетущий, его создатель, вряд ли переживет его. С другой стороны, Страж ведь может погибнуть и в этом сне. Все может быть, пусть и маловероятно, но мы все же можем уничтожить монстра, если грамотно организуем засаду. Так на что же рассчитывает неизвестный нам Плетущий? Либо он настолько неопытен, что допускает смертельную ошибку, либо он на что-то всерьез рассчитывает. На что? Не знаю, слишком мало информации. В одном я уверен точно: я доберусь до этого незнакомца в черном плаще. Я не оставлю смерти своих друзей безнаказанными. Не будет никакого обращения в Совет, не будет никаких разбирательств. Я просто убью мразь, по чьей вине погибли Сергей и Катя. Нет, он не Плетущий, хотя и работает с тканью сна. Плетущий не станет использовать тварей для охоты за людьми. Плетущему достанет сил и мастерства разобраться практически в любой проблеме самостоятельно, потому что наша власть в мире снов безгранична, конечно, при соблюдении определенных условий. Плетущие далеко не ангелы, бескорыстно помогающие людям, мы не лишены обычных человеческих недостатков и проблем, но ни разу, насколько я знаю, Плетущие не преступали ту границу, что и делает из нас тех, кто мы есть. И да – неизвестный действительно неопытен и не так силен, как могло показаться сначала. Будь человек в черном плаще таким искусным мастером, стал бы он создавать орды тварей, чтобы достать нас? Нет, он бы все сделал сам. Еще и змей этот, на создание которого он использовал непростительно большое количество собственной крови…
Мне приходиться прервать свои размышления, потому что Страж уже практически полностью появился из бурлящего черного озера. Все-таки он по-своему красив той пугающей и в то же время притягивающей красотой, которая вызывает невольное восхищение. Змей в длину – под сотню метров, а толщиной с легковой автомобиль или даже небольшой микроавтобус. Все его тело покрыто толстой и прочной чешуей. Иссиня-черная, она матово поблескивает в свете солнца. Изящной вязью по его спине, от самой головы, бежит узор белого цвета.
Вот из бурлящего озера появляется уже хвост змея, который словно вытягивает всю жидкость из озера, полностью исчезнувшего с полным появлением Стража.
Время! Необходимо засечь время. Как это сделать? Как узнать, сколько понадобилось времени человеку в черном плаще для работы со своим новорожденным созданием? Размышляю всего миг, потом «достаю» обычный железный лом, но двух метров в длину. С одной стороны он заострен, а с другой на его вершине висит на нитке обычная гайка, она поможет следить за уровнем. Ищу взглядом подходящее место.
– Семен, – окликаю друга, – помоги.
Он тотчас отвлекается от захватывающего зрелища и поворачивается ко мне. Непонимание в его взгляде, когда он видит лом в моих руках. Я с силой взмахиваю и пытаюсь вбить его в примеченную в полу щель. Проклятая железяка отскакивает от пола, как резиновая, едва не дав мне же по голове. Соня недоуменно оборачивается на шум, а Семен смотрит на меня, как на душевнобольного.
– Ты что делаешь? – моргает он.
Плохо, что не получается вбить лом в пол.
– Помогай. Сейчас держишь этот лом вот так, – говорю я и показываю, как эта железная дура должна стоять. Знал бы, что не получится вклинить его в пол, «достал» бы простую деревяшку, но времени нет совсем, счет идет на секунды.
– Следи за тем, чтобы нить висела вплотную к железу и не дергай ее.
– Зачем?
– Надо. Потом объясню.
Падаю на пол – так спешу – и рисую в пыли метку, где сейчас лежит тень от лома. Нет, так не пойдет, пыль может сквозняком сдуть. Обычный кусок мела появляется в моей ладони, и я провожу им белую черту.
Вообще, нам повезло, что солнце уже не в зените, и появились тени, но все равно приходится держать лом почти у самого края.
Соня все так же глядит непонимающе, а Рыжий что-то бурчит о всяких глупостях, которые непонятно для чего и делаются. Не обращаю внимания – пусть ворчит. А вот Клаус наблюдает за нами с явным интересом и даже одобрением.
– Что это? – наконец спрашивает Соня.
– Это солнечные часы, – отвечаю.
– Для чего они?
– Чтобы знать время.
– Зачем?
– Не зачем, а почему.
– Почему? – послушно повторяет она.
– Мне нужно измерить время… Нет, не это время, – я отрицательно качаю головой, когда девушка поднимает руку и в ней появляются песочные часы. – Я должен знать, сколько прошло времени там, снаружи.
– Отличная идея, – кивает Клаус и подходит к Семену, помогая тому удержать лом.
– Да, спасибо, – не отрываю глаз от человека внизу.
Неизвестный стоит метрах в пятнадцати от змея, задрав голову и глядя на него. Даже при ускоренном беге времени Страж медленно опускает свою ромбовидную, размером с грузовик, голову так, что между ним и человеком остается не больше метра. Признаться, я не люблю ни змей, ни ящериц, ни других пресмыкающихся, но это существо и в самом деле вызывает у меня невольное восхищение своей мощью, силой и хищной грацией. И страх. Глупо и смертельно опасно не бояться такого монстра. Страх проясняет ум, заставляя его работать быстрее и эффективнее, страх делает человека изобретательнее и хитрее. Но страха не должно быть слишком много, иначе он парализует волю и сделает ватными не только ноги, но и мозги.
Свернувшись гигантским кольцом, Страж продолжает глядеть на своего создателя. В бинокль мне прекрасно видны глаза змея. Под массивными и тяжелыми надбровными дугами расположены большие круглые глаза цвета золота с узкими вертикальными зрачками. Змей уже практически касается лица человека – так близко он к нему приблизил свою огромную башку. Оптика бинокля позволяет увидеть, как человек несколько раз вздрагивает. Да он же боится! Незнакомец просто насмерть перепуган и сейчас с трудом удерживается на одном месте. Он не должен отступать! Этот человек просто безумец, если решился на создание такого огромного Стража, теперь я прекрасно это понимаю. Помня о том, что мне для полноценной работы с существом такого размера, должно понадобиться до двух часов, я все никак не могу понять, как, каким образом меня, совсем не слабого Плетущего смог упрятать сюда этот человек. И не просто упрятать, но и лишить большей части возможностей. Ведь совершенно ясно, что по вине именно этого человека в черном плаще, что замер сейчас перед огромным змеем, я и мои друзья оказались здесь. Я выясню это, прежде чем убью негодяя.
Неизвестный все же не удерживается и отступает на шаг от склонившегося над ним монстра. Очевидно – он допускает «детскую» ошибку. При работе с сознанием новорожденного Стража необходимо полностью отключать свои эмоции. Однако человек, судя по всему, берет себя в руки и продолжает дело, потому что Страж замирает неподвижно, не пытаясь больше приблизиться к своему создателю.
Скашиваю глаза вниз и вбок, на пол, куда падает тень от «солнечных часов». Узкая темная полоска едва ли продвинулась на сантиметр. Семен с мелом в руке неотрывно смотрит на площадь. Лом начинает медленно крениться, но Клаус тут же выравнивает железную дуру. Снова приникаю к биноклю. Человек и огромный змей каменными истуканами замерли друг напротив друга. Не сразу я замечаю изменения, происходящие со змеем, а точнее с его глазами. Из золотисто-желтых они превратились уже в апельсиново-оранжевые и сейчас продолжают темнеть, наливаясь красным, только узкий вертикальный зрачок остается черным. Поднимается ветер, взметая тучи пыли. Он рвет полы черного плаща, срывает с человека капюшон, обнажая лысую голову. Я жадно вглядываюсь в его профиль, но так и не могу вспомнить, где же мог видеть неизвестного, хотя черты лица, овал, форма носа безусловно знакомы. Почти сразу ветер утихает, оставив после себя пыльную взвесь в воздухе.
Глаза Стража уже почти полностью налились зловещим багрянцем, когда что-то происходит. Скорее всего, человеку просто не хватило терпения и выдержки, ну и, как я думаю, опыта. Змеиные глаза уже не краснеют, они стремительно и неотвратимо возвращают свой цвет и через секунду полыхают чистейшим золотом. Страж словно оживает и в одно мгновение отпрядает от человека. Мне видно, как под черной чешуей перекатываются тугие мышцы, сжимая змеиное тело в огромную и страшную пружину. А неизвестный, похоже, не понимает, какая опасность ему грозит, он все также стоит неподвижно и продолжает сверлить взглядом свое создание. Слишком поздно. Он уже ничего не сможет сделать. Контроль над Стражем утерян безвозвратно.
Я разворачиваюсь к ребятам, но Клаус уже рисует мелом на полу жирную черту там, где падает тень от лома.
– Брось его, – говорит он Семену, и тот аккуратно укладывает железяку на пол.
До человека, видимо, только сейчас дошло, что случилось, и что может произойти дальше. Он принимается зачем-то махать руками, причем выглядит это довольно забавно. Жаль только, что Страж никак не сможет ему навредить. Змей начинает отводить голову назад, готовясь нанести удар, хотя при такой массе, мог бы просто раздавить дурака. Человек пятиться, подняв над головой руки, а потом картинка перед нами меняется столь внезапно, что Соня, стоящая рядом, даже вскрикивает от неожиданности.
– Ох! Он его проглотил, что ли?
– Нет, – отвечает Клаус, – он не может его убить.
К сожалению, это так. Страж, какой бы он ни был неуправляемый, не может причинить вреда своему создателю, иначе погибнет сам. Однако то, что мы видим, говорит об обратном. Змей словно проглотил человека, но в тот момент, когда тот оказался у Стража в пасти, змей замер, будто в детской игре, «замри». Его длинное тело выгнулось дугой, почти коснувшись распахнутой пастью с белеющими в ней жуткими клыками самой земли. Если бы не движение солнца по небу, можно было подумать, что время замерло, как в стоп-кадре.
– Он не может его съесть, – повторяет Клаус.
Змей, словно в подтверждение его словам, не спеша поднимает голову и смыкает челюсти. Человек стоит на месте, закрыв голову руками. В бинокль мне даже удается разглядеть, как блестит от пота его посеревшая от ужаса кожа. Колени у незнакомца подгибаются, и он падает на землю, как подкошенный. Змей какое-то время еще смотрит на него своими золотыми глазами, еще раз приближает к человеку свою голову, а потом стремительно разворачивается и скользит прочь. Неизвестный лежит на земле без признаков жизни, лишь ветер временами колышет его черный балахон.
– Может, он умер? – спрашивает Соня.
– Нет, – коротко хохочет Рыжий, – он какает!
Невольно хмыкаю глупой шутке, но Семен прав. Это, как в том анекдоте про мужика, который пошел в лес пописать, увидел медведя – заодно и покакал. Не думаю, что человек удивится, когда проснется и обнаружит в своей кровати целую кучу… страха.
Я наклоняюсь к меткам на полу. Мелом другого цвета и с помощью веревки, используя ее, как циркуль, рисую круг с центром в том месте, где стоял лом. Потом делю полученную окружность сначала на две, потом на четыре равные части. Передо мной циферблат, и по нему совершенно четко видно, что путь проделанный солнцем от одной метки на полу до другой не равен даже часу. Кая я и думал, так, в общем-то, и оказалось – человек в плаще, что приходит сейчас в себя, является довольно посредственным Плетущим или просто начинающим. «И заканчивающим», – мрачно думаю я, суля тому все муки ада, как только доберусь до него.
– Что дальше? – спрашивает Соня.
По моим собственным ощущения мы провели в этой комнате примерно час.
– Мы еще долго тут сидеть будем? – подхватывает Семен.
– Ребята, мне тоже уже хочется уйти отсюда, но… – что именно «но», я не успеваю договорить, потому что в это самый момент в наше помещение вползает «осьминог», только сейчас, видимо, добравшийся до нашего этажа.
Рыжий стоит лицом к окну, спиной к двери, он видит наши испуганные взгляды, устремленные ему за спину. Соня в ужасе вскрикивает и хватается за оружие. Семен одним движением разворачивается, вскидывая автомат. Оглушительная очередь вспарывает тишину. Дульные вспышки огненным кинжалом рвут воздух. Девушка тоже открывает огонь всего на секунду позже Рыжего. С громким криком, переходящим в визг, она за несколько секунд опустошает магазин. Никакого эффекта, как и ожидалось, если не считать звона в ушах и облако порохового дыма, повисшего в комнате. Тварь, не обращая никакого внимания на нас, пробирается к соседнему помещению, протискивается через дверной проем и разворачивается, уставив на нас черные, размером с яблоко, глаза. Рыжий спешно меняет магазин на полный.
– Не стрелять! – кричу я.
Клаус стоит неподвижно, вскинув винтовку, и напряженно следит за монстром. Признаться, я и сам едва сдержался, понимая, что стрельба бесполезна. Соня дрожащими руками не может вставить новый магазин в приемник. Я забираю у нее оружие, вставляю рожок, передергиваю затвор, но ставлю автомат на предохранитель, прежде чем вернуть его девушке.
– Не бойся, – говорю, кладя руку ей на плечо, – он нас не видит и не может причинить вреда.
– Уходить отсюда нужно! – срывается на крик Рыжий. – В гробу я видел это «кино».
Я и сам понимаю, что спокойного наблюдения уже не получится. Монстр за спиной, пусть он хоть тысячу раз будет нематериальным, не даст расслабиться ни на миг, буравя невидящим взглядом наши спины. Да, никакого вреда он не сможет нам причинить, но все мое существо кричит: «Беги!». Смотрю на Клауса. Тот угрюмо молчит, не отрывая взгляд от темнеющей в дверном проеме туши чудовища и поблескивающих в свете солнца глаз.
– Значит делаем так, – решаю я, – прерывать наблюдение за этим, – киваю наружу, – нельзя. Поэтому я сейчас пытаюсь найти нам другое место для наблюдения, а вы следите за всем, что происходит внизу.
– Я с тобой, – сразу говорит Семен.
– И я! – вскрикивает Соня.
– Нет, – говорю Рыжему, – ты останешься с Клаусом. Соня, идешь со мной.
По крайней мере, она хоть будет спокойна, а случись здесь какая-нибудь неприятность, толку от нее будет немного. Еще раз смотрю на площадь, где человек в плаще уже сидит на земле, но ничего не делает. Вообще-то ничего не изменилось и в пейзаже за окном, только солнце на небе продолжает скатываться вправо, на запад. Ничего не происходит. Последний раз окинув взглядом мертвый город, шагаю к двери, что ведет в бывшую приемную. Надеюсь, мы сможем найти другой наблюдательный пост.
– Кричите, если что, – говорю остающимся ребятам.
– Конечно, – бурчит Рыжий, а Клаус молча кивает.
– Пошли, – обращаюсь к Соне и показываю на выход. – Там находится тварь, если помнишь. Не обращай на нее внимания.
– Хорошо, – девушка нервно кивает.
Паук в человеческом облике все так же стоит у окна, повернувшись к нему лицом, и никак не реагирует на наше появление.
– Спокойно, все хорошо. Она нас не видит и не слышит, – поворачиваюсь к Соне.
Вообще-то, чего уж там, ощущения и впрямь не из приятных, когда видишь тварь, но понимаешь, что ее как бы тут и нет вовсе. И вдвойне неуютней еще от того, что не знаешь, чего ожидать от монстров – вроде как и «кино», а вот если сейчас время внезапно вернется в свое нормальное русло, и мы нос к носу окажемся с тварью?
Отгоняя эти неуместные, но от этого не менее навязчивые мысли, заставляю себя сосредоточиться на решении поставленной задачи – поиске подходящего помещения с видом на площадь. Мы с Соней покидаем бывшую – или будущую? – приемную и оказываемся в коридоре, погруженном в полумрак.
– Фонари, – отдаю короткую команду через плечо и сам включаю оба своих: на шлеме и на оружии.
Пройдя по коридору совсем немного, мы оказались в тупике. Справа – дверной проем и помещение за ним. Осторожно заглядываю внутрь. Голые стены без окон и дверей.
– Возвращаемся по коридору до развилки, – наклонившись к Соне, шепчу ей.
Девушка серьезно кивает. Сейчас это совсем другой человек: собранный и спокойный. Да я и сам чувствую сейчас себя гораздо увереннее, чем тогда, когда приходилось просто наблюдать в окно за неизвестным.
Мы доходим до развилки и сворачиваем влево, в такой же точно темный коридор. Ни следа, ни намека на виденное нами какой-то час назад. Почерневшие и оплавленные стены вокруг. Местами зияющий провалами пол и такой же потолок. Через них видны другие этажи, такие же темные и безжизненные. Никаких запахов, даже сквозняка нет – воздух, и тот, кажется мертвым. Пыль из-под ног взвивается легкими облачками и тут же оседает на ногах. Вот и первый проем справа, но там туда не нужно – мы ищем помещения, выходящие окнами на площадь.
Темноту рассеивает кажущееся далеким окно впереди, прямо по коридору. А вот и помещение слева. Его было видно издалека, благодаря светлеющему на фоне темной стены светлому прямоугольнику дверного проема. Останавливаюсь перед ним. Кручу во все стороны головой, стараясь осветить как можно большее пространство вокруг. Заглядываю внутрь. Здесь заметно светлее, хотя окон не видно из-за планировки помещения. В нескольких метрах от входа – зияющий тьмой провал в полу, тянущийся поперек, от стены к стене. Чертыхаюсь сквозь зубы.
– Что там? – напряженный шепот сзади.
– Здесь не пройдем, – отвечаю, – в полу дыра.
– Жаль.
– Да, идем дальше. Ты как?
– Спасибо, нормально.
Мы движемся дальше по коридору к следующему светлому прямоугольнику. Его хорошо видно на фоне темной стены. Остается несколько метров, когда, повинуясь инстинктам, я резко вскидываю вверх согнутую в локте руку: «Внимание!» – и замираю, напряженно вглядываясь в сгустившийся вдруг мрак. Напряженно шарю стволом винтовки, пытаясь высветить коридор впереди, но все, что я вижу – это угрюмые стены, пол и потолок. Как ни всматриваюсь, не вижу того светлого прямоугольника, что еще минуту назад был прекрасно виден. Шум дыхания за спиной. Соня освещает коридор позади нас. Справа, совсем рядом, зияет темнотой дверной проем. Все мои чувства обострены, но опасности я не ощущаю, поэтому и не спешу укрыться в помещении справа от нас. Тянусь рукой к шлему и выключаю фонарь. Тот, что на винтовке, я прикрываю ладонью. Закрываю глаза на несколько секунд, вслушиваясь в тишину и давая им привыкнуть к темноте, и открываю. Ни просвета – сплошной мрак передо мной.
– Соня, – шепчу я, повернув голову.
– Что? – тихо выдыхает она.
– Меняемся, – говорю, – и не нервничай.
Обхожу девушку, становясь позади нее. Соня разворачивается и уже светит в противоположную сторону. Я снова прикрываю ладонью фонарь на винтовке и всматриваюсь в темноту. Старательно ищу взглядом прямоугольник двери, мимо которого мы минуту назад прошли. Мои старания тщетны – я ничего не вижу, кроме темных стен.
– Соня, – снова зову ее, – меняемся.
Мы снова движемся по коридору. Луч света выхватывает из темноты дверной проем слева. Мрак царит в помещении за ним. Оно довольно велико, но фонари с легкостью добивают до противоположной стены. Она тянется около двух десятков метров, и в ней есть окна. Абсолютно темные окна. Войдя внутрь, мы сразу сворачиваем вправо и движемся вдоль стены, пока не достигаем угла. Выход в коридор, еще один, он нам не нужен. Нам нужно к окнам. Провал в полу. Аккуратно его обходим.
– Почему так темно? – шепотом спрашивает Соня.
Стоя сбоку от окна, выглядываю наружу.
– Наступила ночь, – отвечаю. – Погляди.
Соня встает с другой стороны от окна и выглядывает.
– Но почему так быстро стемнело?
– Не знаю. Погаси фонарь на шлеме и не свети на улицу.
Девушка быстро выключает тот, что на голове, а автомат опускает стволом вниз и снова выглядывает наружу. В городе стоит ночь. Из-за домов слева выкатывается полная луна, заливая руины бледно-желтым светом. Темные коробки разваливающихся зданий неохотно отражают лунный свет, отчего пейзаж за окном кажется слишком мрачным. Колючие искры звезд на черном небе мерцают зеленым, белым и красным. Пытаюсь найти хоть одно знакомое созвездие, но не преуспеваю, что и неудивительно. С интересом наблюдаю за тем, как на небе следом за луной появляется еще одна, она меньше размером и выползает на небо гораздо медленнее.
Окна этого помещения выходят на площадь. Нам виден белеющий в ночной темени фонтан, а вот человека в плаще разглядеть не получается, да и там ли он до сих пор?
– Как красиво, – подает голос Соня, – и жутко.
– Да, жутковато, – соглашаюсь. – Ладно, нужно возвращаться к ребятам. Мы нашли, что искали.
Действительно, это помещение устраивает меня, как наблюдательный пункт, кроме того, оконные проемы здесь самые обычные, а не от пола до потолка, и можно укрыться за стенами от чужого взгляда. Еще, конечно же, здесь нет ни паука, ни осьминога, чье присутствие заставляет находиться в постоянном напряжении, что совсем не хорошо.
– Идем, – коротко бросаю девушке, и мы покидаем помещение.
Обратный путь занимает гораздо меньше времени, и через несколько минут мы уже входим в бывшую приемную. Небо за окнами становится светлее – наступает утро. Луч фонаря высвечивает темную фигуру. Вздрагиваю, поймав на себе взгляд человеческих глаз, принадлежащих твари под обликом секретарши. Но нет, она просто смотрит, уставившись, в одну точку – на вход в помещение. За спиной негромко охает Соня.
– Она нас не видит, правда?
– Правда.
Глава 6
Из соседнего помещения, где мы оставили Семена и Клауса, падает неверный свет, но голосов не слышно. Почти дохожу до входа, когда внезапно мне в глаза бьет яркий свет.
– Макс? – громким шепотом спрашивает Рыжий.
– Да, не свети в глаза, – прикрываю рукой лицо.
Заходим в помещение. Подняв винтовку, высвечиваю омерзительную тварь, притаившуюся за дверным проемом справа. Странно, ее глаза сверкают в свете фонаря, но меня она не видит. Пересекаю угол обзора монстра, стараясь, чтобы Соня все время оставалась слева от меня.
– Как сходили? – спрашивает Клаус.
– Нормально сходили, – усаживаюсь на стул, устало вытягивая ноги. «Достаю» сигарету, закуриваю и выпускаю в воздух облачко дыма. – Мы нашли другое помещение с неплохим обзором.
– Отлично! – Семен не скрывает радости. – Ну что, идем?
– Не так быстро, – говорю, – сперва утра дождемся. Осмотримся.
– Зачем? – хмурится Рыжий. – Хватит уже осматриваться. Уходить нужно.
– Скоро станет достаточно светло, и нам нужно проверить, на месте ли тот человек.
– Нет его уже там, – резко отвечает парень.
– Что? – мой план рушится на глазах.
– Неизвестный покинул площадь, когда вас не было, – отвечает за него Клаус.
– Когда это было?
– Перед самым закатом.
– Плохо. Очень плохо.
– Ты хотел узнать, каких еще тварей он нам подготовил? – спрашивает Соня, массируя свои ноги.
– Нет, я хотел спуститься вниз и проследить за ним. Рано или поздно время вернется в свое обычное русло, и если бы мы следовали за неизвестным, то в этот момент оказались бы с ним рядом. Вот тогда бы он ответил на все наши вопросы, а нам бы не пришлось блуждать по городу в поисках выхода.
– Я об этом не подумал, – Клаус выглядит раздосадованным.
– Мне самому эта мысль пришла в голову, только когда мы с Соней нашли помещение, из которого видна площадь.
– Так что мы будем делать? – Рыжий нервно теребит ремень своего автомата.
– Вы видели, в какую сторону ушел человек?
– На запад, – сразу отвечает Клаус и показывает рукой.
– Он создавал еще каких-нибудь тварей?
– Нет, он довольно долго сидел на одном месте, а потом встал и ушел по одной из улиц.
– Ясно, – мой взгляд скользит по развалинам, шарит по сереющим в утреннем свете улицам, поднимается выше и останавливается на уже ясно видных силуэтах двух высотных зданий. Они стоят как раз на западе. – Ладно, давайте перекусим и будем выдвигаться.
– Мы же найдем его? – негромко спрашивает меня Соня.
– Мы обязательно найдем его и выбьем ответы на все наши вопросы.
– Да, конечно, – девушка запинается, – но я говорила про выход.
– Можешь не сомневаться, – стараюсь говорить уверенно, но самого охватывает уныние и тоска при мысли о предстоящих поисках человека. А если он уже покинул этот сон?
Похоже, что время снова играет с нами в свои непонятные игры. Ночь пролетела так быстро, что солнце, по идее, уже должно было давно взойти, но бледнеющее на востоке небо все не спешит показывать нам светило. Развалины зданий с чернеющими провалами окно, широкие, уходящие в глубину кварталов, улицы – в неверном свете занимающегося рассвета разрушенный город кажется настолько мертвым, неживым, что сердце щемит от безысходности. Тем не менее, с каждой секундой светлеет, но сразу же становится ясно, что солнца мы не увидим – все небо затянули унылые серые облака, даже тучи. Серыми лохмотьями они резво скользят по небу, нагоняя хандру. Уже достаточно светло, и Клаус, встав у окна, поднимает бинокль, разглядывая город внизу.
– Вижу движение! – почти сразу бросает он, и мы моментально оказываемся рядом. – Вторая улица справа, прямо на дороге.
Спешно навожу бинокль на указанное место, настраивая резкость.
– Гориллы, – роняет Соня.
Наконец, и я вижу тварей. Судя по их резким, словно нервным движениям, время бежит не намного быстрее обычного. Семен рядом присвистывает от удивления:
– Сколько же их!
Монстров действительно много, гораздо больше, чем тогда, когда они на нас напали. Получается, мы уничтожили не всех тварей?
– Вы заметили, что их слишком много? – спрашиваю я.
– Да, – отвечает Клаус. – По-моему, их даже больше, чем вчера создал человек в плаще.
– Они что, размножаются? Ха-ха! – нервно смеется Рыжий.
– Это невозможно, – Соня не понимает его шутку.
– Ну, тогда тот лысый мужик наделал новых, – парирует Семен.
А внизу твари нескончаемым потоком выливаются на площадь, полностью ее заполняя. Я недоуменно наблюдаю за столпотворением монстров.
– На митинг собрались, – невпопад шутит Рыжий.
Уже вся площадь заполнена гориллами, а они все прибывают и прибывают. Не толкаясь и не суетясь, они словно занимают свои заранее рассчитанные позиции. Наконец, спустя какое-то время их поток иссякает, и больше ни одной твари не появляется с той стороны, откуда они пришли.
– И что дальше? – вопрос Сони остается без ответа.
В бинокль видно, что твари стоят спинами к центру площади, где над их головами высится неестественно белый фонтан. Больше всего их построение напоминает оборонительные линии. Что они защищают? Фонтан? Сомневаюсь. Никто во всем городе не способен его уничтожить, кроме нас, но это и вовсе кажется нелепостью, потому что такой цели мы себе не ставили, да и сам фонтан, а точнее то, что под ним скрывается, способно защитить себя. А вообще, полчища тварей напоминают заградительный отряд. Они ждут. Нас?
– Смотрите! – тревожно вскрикивает Соня.
– Куда? – одновременно спрашиваем мы с Семеном.
– Справа, на улице.
Поворачиваюсь в сторону, куда смотрит девушка. С высоты нашего этажа отлично видно, как по одной из улиц, выходящей на площадь, движется в нашу сторону огромный черный змей.
– Страж появился, – тихо произносит Клаус.
– Ого! – восклицает Семен. – Похоже, у тварей общий сбор. Скоро и волки появятся, значит.
Что-то мне подсказывает, что не все так просто. И я не ошибаюсь. Спустя какое-то время Стража замечают и гориллы. Их моментальная реакция не оставляет сомнений в том, что именно змея они здесь и ждут. Вся их бесчисленная толпа приходит в движение. Огромная масса тел колышется в один миг и перестраивается. Теперь они становятся мордами к Стражу. Змей уже не далее, чем в полусотне метров от площади. На краткий миг и он, и твари замирают.
– Что сейчас будет, – едва слышно произносит Соня.
– Сейчас будет мясо, – в предвкушении предстоящего зрелища Рыжий даже руки потирает. Он уже не смотрит в бинокль.
– Не спеши радоваться, – осаждает его Клаус. – Еще неизвестно, что сейчас произойдет.
– Драка сейчас будет! – отзывается парень. – Разве не видно?
– Не шумите, – бросаю я.
Ловлю оптикой Стража и отчетливо вижу, как узкие зрачки, вертикально перечеркивающие золото его глаз, быстро ширятся, затапливая чернотой всю радужку. А в следующий миг он пропадает из фокуса. Опускаю бесполезный уже бинокль.
Страж атакует. Разделяющие его с тварями на площади полсотни метров, он преодолевает за какое-то неуловимое мгновение, и замершая перед ним плотная толпа из могучих черных тел взрывается, разлетаясь во все стороны жалкими ошметками. В это самый миг гориллы приходят в движение, начиная свою атаку.
Совершив стремительный бросок, Страж возвращается на прежнюю позицию. Он не спешит. Змей взведен, как исполинская пружина. Гориллы переходят в наступление. За какую-то секунду они преодолевают разделяющее их со Стражем расстояние, но тот уже не ждет. Его могучее тело мелькает в пыльном воздухе смазанной молнией, но на этот раз он продолжает движение, ввинчиваясь в неисчислимую массу тел. Твари снова разлетаются во все стороны от мощного удара, но их слишком много, чтобы заметить потери. Змей двигается невероятно быстро, более не совершая бросков. Он давит горилл массой своего огромного тела, и след, оставляемый им в толпе горилл, маслянисто поблескивает от крови и внутренностей тварей.
– Так их! Давай! Давай! – кричит поглощенный азартом схватки Рыжий, и ему вторит Соня.
Трудно сказать, на чьей стороне сейчас мои симпатии. С одной стороны, мне хочется, чтобы все гориллы сдохли, ведь именно они напали – или нападут? – на ребят и смертельно ранят Сергея. С другой стороны, я бы предпочел столкнуться с сотней горилл, пусть и не с одной, чем с одним единственным Стражем. Тварей хоть можно уничтожить стрелковым оружием, а как бороться со змеем? Я напряженно слежу за побоищем, втайне надеясь, что гориллам удастся если не уничтожить Стража, то хотя бы основательно потрепать. К этому моменту змей практически заканчивает своеобразный круг по площади, уничтожив огромное количество тварей, но визуально результаты его атаки не очень заметны – уж слишком много горилл здесь. А Страж двигается все медленнее. По всей длине его исполинскую тушу облепили бесчисленные твари, и теперь змей кажется покрытым какими-то копошащимися на нем паразитами. Убитые им гориллы исчезают, и вот теперь видно, что их действительно поубавилось. А потом змей прекращает движение. Пользуясь моментом, на его спину взбираются все новые и новые гориллы, через десяток секунд перед нами образовывается необычный курган.
– Да они просто задавят его своей массой! – восклицает Рыжий.
Так уж получается, что мы с Клаусом одновременно смотрим на парня, и он явно тушуется под нашими взглядами.
– Они для нас все враги, – говорю я. – Не забывай этого.
– Но ведь…
– Ответь мне, Семен, – спрашиваю его, – с кем бы ты предпочел воевать, если бы у тебя был такой выбор: с гориллами или со змеем?
– Конечно, с обезьянами, – не задумываясь, отвечает Рыжий и тотчас умолкает, видимо, поняв, что я ему хочу сказать. Больше он не кричит.
Живой, копошащийся сотнями и тысячами тел, курган на площади тем временем продолжает расти. Все новые гориллы взбираются наверх по спинам и головам других тварей. Все меньше горилл остается на площади – они практически все на змее. Высота «холма» достигает уже четвертого этажа, стоящего неподалеку здания. Я сомневаюсь, что твари способны как-то повредить чешую Стража, поэтому, вероятнее всего, обездвижив гиганта, они попытаются сейчас добраться до его глаз.
Тишина, царящая вокруг, просто оглушает, и тем нереальнее кажется все то, что происходит внизу на площади. Курган уже не вздрагивает, как еще минуту назад – змей обездвижен.
– Все, – тихо говорит Соня, – он уже не выберется.
Ее слова словно служат сигналом. Огромная гора тел приходит в движение.
– Он еще жив! – откровенно радуется девушка.
Копошащийся тысячами черных тел курган начинает как-то странно съеживаться, вырастая вверх, но уменьшаясь в основании. Я догадываюсь, что сейчас должно произойти, и мне вспоминается вопрос, заданный одним могучим удавом юноше, выращенному волками: «Они называли меня земляным червяком?» И в следующий миг происходит самый настоящий взрыв. С дикой яростью, сбрасывая с себя, как шелуху, ничтожных по сравнению с ним самим тварей, высоко вверх, в невероятном броске, взметается Страж. Гориллы тысячами щепок разлетаются далеко во все стороны, их швыряет и бросает на стены зданий и землю. Далеко не все из них смогли подняться.
– Ух ты! – вскрикивает Рыжий, не в силах сдержать восхищение, а Соня подхватывает его радостные крики.
Земля вздрагивает, когда исполинская туша змея бухается обратно на землю, давя всем своим весом и буквально размазывая тварей, оказавшихся под ним. После столь сокрушительного удара победа Стража уже не вызывает сомнений. Уцелевшие гориллы снова пытаются обездвижить змея, навалившись на него, как и прежде, но теперь их уже слишком мало, да и сам Страж теперь не позволяет им забраться себе на спину. Он черной молнией носится по всей площади, давя горилл. Проходит совсем немного времени, когда жалкие и разрозненные остатки тварей начинают покидать площадь, не пытаясь более атаковать змея. Страж даже не пытается их преследовать, он снова совершает круг по площади, а потом движется к ее центру, где находится фонтан. Я вижу, как он всего лишь на секунду замирает, изучая сооружение своими золотыми глазами, а потом наносит страшный удар. Соня изумленно охает рядом со мной, да и я с трудом сдерживаю удивление, потому что никакого эффекта атака Стража не имеет – фонтан, как ни в чем ни бывало, возвышается над грязно-рыжей землей. После неудачной попытки змей не спешит атаковать снова. Он меняет тактику и теперь начинает обвивать кольцом фонтан. В бинокль видно, как перекатываются могучие мышцы под черной чешуей, как змей, максимально вытянувшись и обвив своим телом белоснежное сооружение, начинает сдавливать, сжимать его. Боюсь даже представить, какие усилия сейчас прилагает Страж – наверняка их хватило бы, чтобы разрушить любое обычное здание.
– Зачем он его ломает? – удивляется Соня. – Его же создал тот же человек, что и самого змея!
– Как и горилл, – напоминает ей Клаус.
– Я ничего не понимаю, – она разводит руками.
– Скорее всего, – говорю я, – змей уничтожает тварей, следуя своим инстинктам, ведь в основе его, как и любого Стража, – человеческая кровь. Ну а то, что они порождения его же создателя, ничего не значит. Не следует также забывать и то, что человек в плаще не смог необходимым образом отработать с ним, когда при создании Стража использовал так много собственной крови. Поэтому, что творится в голове у этого монстра, неизвестно никому.
– Но почему у него не получается разрушить фонтан? – недоумевает Соня.
– Да, мы-то его быстро разобрали, – поворачивается ко мне с вопросом Семен.
– Оружейник не пытался его сломать, как змей, – вмешивается Клаус, – он уничтожил его огнем, пусть его было совсем немного.
– Ну да, гранаты… – бормочет Рыжий и снова возвращается к наблюдению.
Страж так и не смог ничего сделать с фонтаном: он сжимал его в своих чудовищных объятиях, несколько раз еще пытался разрушить его мощными ударами-бросками, – сооружение так и осталось неповрежденным. И теперь змей, развернувшись, удаляется с площади.
– Ну вот и все, – задумчиво роняет Клаус, опуская бинокль.
– Уходим? – Рыжий нетерпеливо переминается с ноги на ногу.
– Уходим, – киваю. – Готовы?
– Да, – одновременно отвечают Соня и Семен.
– Идем прежним порядком: я впереди, за мной – Семен и Соня, замыкающим – Клаус. Мы спустимся на площадь и попробуем найти человека в плаще. Направление нам известно, поэтому не думаю, что поиски займут много времени.
В последний раз окидываю взглядом помещение, задержавшее нас больше, чем на два часа. В дверном проеме смутно угадывается бесформенный силуэт гигантского осьминога. Нам нужно идти. Ждать больше нельзя. До выхода из помещения всего несколько метров, и мне хватает трех шагов, чтобы оказаться у него, но буквально на глазах, словно из ниоткуда, прямо перед моим носом оказывается самая настоящая дверь. Действуя исключительно на рефлексах, тянусь, хватаюсь за ручку и проворачиваю ее. Изумленный вздох за моей спиной.
– Что за…?! – восклицает Рыжий.
Отпускаю не поддавшуюся ручку и отступаю от двери, вскидывая винтовку. Что происходит?
– Смотрите! – Семен ошарашено показывает куда-то влево, но я уже и сам вижу, как дверной проем, ведущий в соседнее помещение, где притаился осьминог, оказывается закрытым зеленой дверью.
– Что происходит?! – испуганно вскрикивает девушка.
В непомерном удивлении мы наблюдаем, как наше помещение стремительно преображается, всего за минуту приобретая тот вид, что мы помним: идеально ровный пол, покрытый черным мрамором; гладкие белые стены и потолок без малейшего следа повреждений.
– Попали, – тихо произносит Рыжий.
Я оборачиваюсь. Окно тоже на месте. Снова шагаю к двери. Ручка не поддается, словно выполняет исключительно декоративную функцию.
– За спину! – бросаю ребятам и направляю винтовку на дверь.
Жду, пока они встанут за спиной, уходя с линии возможного рикошета, и открываю огонь по тому месту, где в двери должен быть язычок, держащий ее запертой. Затвор несколько раз глухо щелкает. Мне хватает трех выстрелов, чтобы разнести в щепки приличный кусок двери. Больше ее ничего не держит, и я тяну ее на себя, не сразу вспомнив, что она открывается внутрь. Дверь открывается без малейшего звука, но в немом изумлении я смотрю на еще одну точно такую же. Не понял. Снова вскидываю винтовку, и мои девятимиллиметровые пули вырывают куски дерева и из этой двери.
– Что за чертовщина, – бормочу себе под нос, когда и за этой дверью оказывается еще одна.
– Что ты там возишься? – нетерпеливо спрашивает Семен.
А я и не знаю, что ему ответить. И в этот миг дверь, которую я открыл первой, исчезает, истаивает прямо на глазах.
– Дверь пропала! – радуется Соня, но тут же осекается, увидев что в проеме находится еще одна. Спустя несколько секунд исчезает и она, но выход все также закрыт.
– Ладно, – говорю негромко, начиная злиться, – попробуем по-другому.
Я закидываю Вал за спину и «достаю» укороченный восьмизарядный Бенелли.
– Отойдите подальше, – это ребятам.
Вскидываю дробовик, целясь в замок:
– Бам!
Теперь в верхнюю петлю:
– Бам!
В нижнюю:
– Бам!
Дверь более ничто не держит: ни петли, ни замок. Вместо них – огромные, зияющие темные дыры. Отступаю на шаг, заношу правую ногу и бью, вкладывая весь свой вес в удар, который должен вывалить эту проклятую дверь внутрь следующего помещения, и плевать, что она открывается в другую сторону. Такое ощущение, будто пнул бетонную стену, едва ногу не ушиб, хотя дверь вроде бы поддалась. Хочу снова ударить, даже отступаю на шаг, но в этот момент дверь начинает падать. Внутрь! На меня! Еле успеваю отскочить, и она с грохотом обрушивается на пол. В дверном проеме, на ее месте, уже стоит новая. Рядом находится Соня, поэтому я, едва сдержавшись, бросаю совсем не то, что рвется у меня с языка:
– Гадство!
И что делать?
Упавшая дверь истаивает в воздухе, более ничем не напоминая о наших тщетных попытках выбраться отсюда.
– Может, подожжем? – неуверенно предлагает Рыжий.
– Ты здесь задохнуться хочешь? – резко спрашиваю его в ответ.
Семен молчит, соглашаясь. Он и сам прекрасно видит, что дым от выстрелов из дробовика не спешит рассеиваться.
– Тогда не знаю, – разводит руками.
Молчим, уставившись на эту неожиданно упрямую преграду.
– А если взорвать? – несмело предлагает Соня.
Раздражение и злость от собственного бессилия, кипящие сейчас во мне, заставляют ответить что-нибудь резкое и неприятное, но я сдерживаюсь.
– Почему бы и нет? – вслух говорю я.
В самом деле, почему бы не попробовать взрывчатку? Нужно только рассчитать ее точное количество, чтобы никто не пострадал ни от взрывной волны, ни от осколков. Здесь нужен направленный взрыв малой мощности. Что для этого нужно?
Совсем скоро я уже креплю на дверь вышибной заряд направленного действия. Привязываю леску к чеке запала, нужно будет только ее дернуть. «Дерни за веревочку, и дверь откроется», – некстати вспоминаются мне слова всемирно известной бабушки. Мы прижимаемся к стене справа от двери, почти в самом углу, укрывшись пластиковыми ростовыми щитами от возможных осколков.
– Открываем рты! Бойся! – и дергаю за леску. «Один, два, три…»
– Ба-Бах! – щиты вздрагивают в руках, и волна вонючего дыма накатывает на нас.
Звон в ушах. Многовато взрывчатки. Хотя я так и рассчитывал – помимо самой двери повредить или разрушить стену вокруг нее. Кто знает, может быть, нам проще будет проломить стену, чем открыть бесконечную дверь.
– Что там? – кашляет Рыжий.
Ставим щиты у стены.
– Попробовать все равно стоило, – говорю я, подойдя к двери и внимательно оглядывая стены вокруг нее. На них никаких следов от взрыва. Нет, вру – вот слегка заметные подпалины сверху, над дверью, но и они исчезают прямо на глазах.
– Не может быть! – Семен уже рядом и недоверчиво ощупывает невредимую дверь.
– Что же нам делать? – упавшим голосом спрашивает девушка.
– А я говорил! – зло вскрикивает Рыжий. – Уходить нужно было, когда была такая возможность!
Он ни на кого не смотрит, но итак ясно, кому предназначен его упрек. Однако я не чувствую за собой вины еще и потому что неизвестно, где нас застали бы изменения в окружающей обстановке, если бы мы покинули наше помещение немногим ранее – в каком коридоре или в каком кабинете на этом этаже. Я не сомневаюсь, что перемены вокруг коснулись не только этого конкретного помещения, где мы сейчас застряли. Вот только за окном не видно ночного города, грозы, чисто вымытых улиц и людей снаружи.
– Вполне может оказаться и так, – подает голос Клаус, – что некто просто не хочет, чтобы мы отсюда ушли.
– Некто? – моргает Соня.
– В смысле? – не понимает Семен.
– Я имею в виду того, по чьей воле мы можем наблюдать за происходящим. Мне кажется, что представление еще не закончилось, и еще не все нам показано.
– И кто же этот «некто»? – резко спрашивает Рыжий.
– Не имею ни малейшего представления, – Клаус разводит руками. – Мне и самому хотелось бы это знать. Просто я делаю выводы, исходя из логики развития событий.
– Чего? – Семен недоверчиво смотрит на него.
– Сема, успокойся, – осаживаю я парня, видя, как он распаляет себя, и обращаюсь к Клаусу, – Почему ты так думаешь?
– Мне так кажется, – просто отвечает тот. – Ведь мы видели того, кто создал тварей, фонтан и Стража. Мы могли видеть бойню, когда змей уничтожил почти всех горилл, а оставшееся их количество вполне сопоставимо с тем, что в свою очередь уничтожили мы несколько часов назад. Мы видели других тварей, волков, которых тоже уничтожили. Мы и сейчас видим фонтан, который тоже разрушили. И я думаю, вы согласитесь с тем, что так называемое «кино», которое нам показывают, является некоей предысторией тех событий, с которыми мы столкнулись, когда попали сюда. Поэтому я думаю, что нам хотят показать представление до конца, до того момента, с которого мы и начали его смотреть. Я не знаю, кто его нам показывает, но уверен, что желай он нам зла, не стал бы настолько изощряться.
Ребята слушают его внимательно и, если для меня Клаус не сказал ничего нового и ничего такого, о чем бы я сам не догадывался, то для Семена и Сони его слова явно неожиданны.
– Допустим… – начинает Рыжий, но Клаус его перебивает.
– В подтверждение моих слов о том, что некто хочет, чтобы мы досмотрели «кино» до конца, поглядите туда, – и он указывает рукой куда-то вправо. – Вам это ничего не напоминает?
Он стоит у самого окна, поэтому видит то, что не видно ни Семену, ни Соне, ни мне. Мы подходим вплотную к стеклу и несмотря на яркий свет в помещении, видим, на что указывает парень.
– Куда смотреть-то? – бурчит Рыжий.
– Две высотки на запад отсюда, – отвечает Клаус.
Пейзаж за окном стремительно меняется. С каждой секундой он становится все более узнаваемым и похожим на тот, что я запомнил, когда очутился в этом странном месте. На наших глазах небо, покрытое сердитыми тучами, будто опускается, притягиваемое землей. Темнеющие облака все ускоряют свой бег, и в них начинают вспыхивать молнии, все чаще и чаще. Если раньше, еще до того, как мы попали в это здание, нам казалось, что тучи просто очень быстро плывут по небу, то сейчас, с высоты нашего этажа, становится видно, что небо словно закручивается огромной воронкой, клубящейся угрюмыми, темными, вспыхивающими изнутри багровым светом тучами. Гигантская воронка опускается все ниже и, как мне кажется, касается крыши одной из высоток. А ведь в том направлении и скрылся неизвестный, которого мы должны найти. Неужели сошедшее с ума небо – его рук дело? Что же он такого натворил?
– Обалдеть! – ошарашено произносит Рыжий.
– Красиво, – шепчет Соня, – и страшно.
– Человек в плаще ушел как раз в том направлении, – Клаус обращается ко мне.
– Я помню, ты говорил, – киваю и добавляю. – Вряд ли бы мы смогли рассмотреть эту воронку, если бы ушли отсюда. Или увидели бы уже в непосредственной близости, если бы не свернули никуда по дороге.
– Значит некто указывает нам путь, – говорит Соня. – Получается, он помогает нам. Но почему он просто не придет и открыто не поможет?
– Да, к чему такие сложности? – спрашивает Семен, обращаясь к Клаусу.
– А я здесь при чем? – тот даже руки вскидывает. – Просто я предположил, исходя из…
– Да, да, – перебивает его Рыжий, – из логики событий. Уже слышали. И что мы дальше делать будем? – обращается он уже ко мне. – Так и будем сидеть?
– Да, будем сидеть и ждать, – отвечаю. – Или у тебя есть другие предложения?
– Нет, – вздыхает он и, «достав» стул, опускается на него.
Соня следует его примеру и спустя несколько секунд садится на свой стул, поставив тот у окна.
В воздухе все еще витает вонь от взрывчатки, которая, впрочем, становится все слабее. Я внимательно оглядел потолок и не сразу обнаружил целых два вентиляционных отверстия. Однако их размер совсем не обнадежил, даже голову не получится просунуть, если возникнет такое желание.
Повинуясь моей воле, в помещении поднимается сквозняк, довольно быстро очистивший воздух от неприятного запаха. Никто не обращает на мои действия внимания, разве что Соня недовольно фыркает, смешно выпячивает нижнюю губу и дует, смахивая с глаз локон своих светлых волос. Все заворожено глядят на город, а точнее на невероятную воронку в небе. Необычное зрелище действительно завораживает и притягивает к себе взгляд. Оно исполнено такой мощи, такой титанической ярости, что дух невольно перехватывает, и мозг отказывается верить тому, что видят глаза. Косматые тучи водят невиданный хоровод, и если где-то далеко, над городскими окраинами, они плывут, не спеша и почти не вспыхивая изнутри, то ближе к центру их косматые кипящие туши стремительно несутся совсем невысоко над крышами зданий. И багровые вспышки где-то в их толще настолько часты, что создается ощущение, будто небо горит, озаряемое изнутри зловещими багровыми всполохами.
– Неужели возможно сотворить такое? – с трепетом шепчет Соня, и глаза ее сверкают, отражая небесный огонь.
– Ты бы удивилась, когда узнала, как много ты на самом деле умеешь, – показываю рукой на небо.
– Как бы хотелось… – и она замолкает смущенно.
– Ты все вспомнишь, когда мы выберемся отсюда, и еще не такое нам покажешь, – убежденно говорю я и кладу руку ей на плечо, надеясь, что этот нехитрый жест приободрит и поможет укрепить волю.
– Спасибо, – шепчет она, поворачивается и глядит мне в глаза. – Я верю, ты нас выведешь отсюда.
– Не за что, – я смущен и не нахожу слов.
Рыжий что-то недовольно бурчит под нос о каких-то соплях.
А потом мой взгляд прикипает к окну, точнее к городу внизу. В поле зрения, на одной из улиц, снова появляется змей. Время все еще ускорено, и перемещения Стража кажутся стремительными и невероятно плавными, он словно не по земле ползет, а плывет в воде.
– Страж, – роняет Клаус негромко, привлекая всеобщее внимание.
Глава 7
Гигантский змей появляется на площади и приближается к фонтану, впрочем, не делая более попыток его разрушить, а потом скрывается на одной из улиц, неплохо просматриваемой с нашей точки. Вот Страж замирает неподвижно, словно решая, куда двигаться дальше, и сворачивает в сторону, исчезая из вида. Мысленно я прослеживаю его путь и уже догадываюсь, что произойдет дальше. Ожидания меня не обманывают. Минует, может быть, минута, когда в глубине кварталов, где скрылся змей, в воздух взлетает туча пыли, расползаясь вокруг удушливым облаком.
– Что это там? – спрашивает Семен, как и все, глядя в бинокль.
– Дым какой-то, – отвечает ему Соня.
– Это не дым, – роняю я, – это пыль.
– Наш змей снова нашел приключения на свою пятую точку. Небось, опять разборки с тварями устроил, – выдвигает версию Рыжий. – Хорошо бы, если он всех тварей передавит и того мужика заодно.
– А пыль откуда? Что он там делает?
– Пыли много, как будто рухнуло здание, – предполагает Клаус.
– Неудивительно. Змей наверное задел его своей тушей, вот оно и развалилось. Может, его придавило, и нам с ним не встретиться?
– Его не завалило, – неожиданно через силу выдавливаю я.
– Что? – переспрашивает Клаус.
– Говорю, что здание рухнуло не на змея, – громче говорю я.
– А на кого? – интересуется Соня. – Я не вижу.
– На меня.
Ребята отрываются от своих биноклей и недоуменно смотрят на меня.
– Не понял, – Семен мотает головой. – Как на тебя?
Соня глядит на меня не менее удивленно, только Клаус вдруг понимающе кивает.
– Здание рухнуло на того меня, который появился здесь, в этом городе, вместе с вами, – объясняю я. – Это было как раз тогда, когда я ушел от вас.
– Постой, – задумывается Рыжий, – ты хочешь сказать, что сейчас где-то там, внизу, находимся мы в полном составе? И Серый, и Катя тоже? Но как?
– Если ты помнишь, я как раз говорил об этом, – вместо меня отвечает Клаус. – О том, что мы наблюдаем сейчас предысторию всего, что случилось с нами в этом месте. Время пришло, и совсем скоро мы сможем увидеть…
– К черту твою предысторию! – резко отвечает Рыжий. – Нужно помочь тем нам, которые внизу! Мы же можем спасти Угрюмого и Катю!
Даже Соня понимает, насколько он неправ и лишь печально качает головой, но ничего не говорит.
– Семен, успокойся! – одергиваю я его. – Мы не можем ничего сделать.
– Почему! – не на шутку расходится он. – Нужно выбить стекло и спуститься вниз по веревке!
Рыжий подскакивает к самому окну и, размахнувшись, обрушивает на него приклад своего автомата. В отличие от двери, стекло не ломается, не рассыпается осколками, оно даже «не заиграло» от удара. Однако Семен не желает принять поражение, он продолжает с силой бить по окну, а потом делает от него шаг назад, вскидывает оружие и жмет на спусковой крючок. Короткая, в три патрона, очередь гремит в замкнутом помещении, а визг срикошетивших пуль заставляет нас упасть на пол.
– Отставить истерику! – ору я, вскакивая на ноги. – Ты угробить нас хочешь?!
Рыжий не пытается вырваться из моего захвата и лишь мотает головой, когда я трясу его, схватившись за грудки, а Соня, вставая с пола, произносит:
– Сема, не нужно.
Эти три слова подействовали на него сильнее, чем моя «встряска». Парень как-то вдруг сникает, опускает плечи и отводит взгляд.
– Так нечестно, – наконец хрипит он.
Я отпускаю его, убедившись, что он не собирается опять стрелять. Никто ему не отвечает. А что тут скажешь?
Пыль от рухнувшего здания не без помощи поднявшегося ветра уже рассеялась, и змей то появляется, то исчезает из поля зрения, будто пытаясь что-то найти. А я прекрасно помню, как выбирался из завала, едва не ставшего моей могилой. Как я глотал пыль и спертый воздух, прорывая себе путь наружу. Как вырытый мною проход обвалился, и я лишь чудом уцелел. Я помню тот липкий страх, охвативший меня, когда я увидел этого монстра, и то, как я, спрятавшись за неверными стенами соседнего здания, ждал, когда же он уберется, боясь лишний раз вздохнуть, не то что пошевелиться. Что-то в моем облике, видимо, изменилось, потому что Соня тревожно спрашивает:
– Максим, ты в порядке? На тебе лица нет.
Сведенные каменной судорогой, мышцы медленно, словно нехотя, расслабляются. С трудом ворочая языком, отвечаю:
– Все нормально. Просто вспомнил…
Она не уточняет, что именно, деликатно промолчав, но почти сразу вскрикивает:
– Смотрите!
Через улицу, неподалеку от того места, где только что рыскал змей, ковыляющей походкой движется человеческая фигурка. Даже при ускоренном беге времени язык не поворачивается сказать, что он бежит. Я не успеваю навести на него бинокль, чтобы разглядеть человека подробнее, но мне и без того ясно, кто это. Я помню, с каким трудом, все еще не придя в себя, мне дался тот «забег». Тогда мне казалось, что я практически не отошел от чуть не погубившего меня завала, но сейчас, наблюдая со стороны, видно, что тот я продвинулся довольно далеко, ведь здание, в котором я укрылся, выходит одной стороной на площадь, а это получается чуть ли не целый квартал от разрушенного дома.
– Это ты? – обращается ко мне Клаус.
– Это я.
– Получается, ты уже видел этого змея? – неясно, с чем связано недовольство Семена.
– Получается.
– И молчал?
– Ничего бы не изменилось от того, сказал бы я или нет, да и некогда было рассказывать.
– Все равно, нужно было сказать, – бурчит Рыжий. – Кого ты еще видел, и не рассказал нам?
– Никого.
Семен сопит недовольно, но больше ничего не говорит. Проходит совсем немного времени, когда Страж возвращается. Он снова оказывается у невидимого нам отсюда завала и какое-то время рыщет вокруг.
– Он тебя ищет? – меня трогает тревога Сони.
– Да.
Поиски змея длятся недолго, и спустя какое-то время, так и не найдя никого, Страж исчезает в лабиринте улиц.
– А мне кажется, что ты от нас что-то скрываешь! – вдруг выдает Рыжий. – Или, может быть, это все твоих рук дело? – он размашистым жестом обводит рукой пространство перед собой.
– Успокойся, Семен, – мне с трудом удается оставаться спокойным.
– Возьми себя в руки, – Клаус встает перед Рыжим, вполоборота ко мне.
Эти его шаг, действие как-то вдруг приводят меня в чувство, словно ушат холодной воды на голову вылили. Злость и негодование исчезают, оставив после себя неприятное послевкусие от едва не совершенной ошибки.
– Дожили! – восклицает удивленно Рыжий, – Любимчик защищает Оружейника!
– Прикуси язык, – спокойно, я бы сказал, устало бросает Клаус. – Не тебе судить Максима и его поступки.
Сказать, что я удивлен его заступничеством – не сказать ничего. Не меньше меня поражает спокойная реакция Клауса на прозвище, данное ему в нашей школе. Он прекрасно знает, что мы прозвали его «Любимчиком» за определенную благосклонность к нему со стороны Марины Яковлевны, нашей Учительницы, но не переносит, когда его так называют.
– Семен, успокойся, пожалуйста, – Соня и сама удивленно и с опаской поглядывает на Клауса, ожидая, что тот может вспылить за «Любимчика».
Рыжий отступает первым. Он разворачивается и отходит от нас.
– Не бери в голову, – говорит Клаус, поворачиваясь ко мне. – Семен не думает, что болтает.
– Я все слышу, – недовольно бурчит Рыжий, стоя у дальнего от нас края окна.
– Мы должны держаться вместе, – он даже не поворачивается на реплику. – Поодиночке мы не выживем, – а звучит, как: «Без тебя мы не сможем выбраться». И я уверен, что не ошибаюсь в трактовке, скрытом смысле его слов.
– Я не уйду, – говорю устало. – Я обещал, что мы выберемся, помнишь?
Да, в этот момент, как тогда, на развалинах, в самом начале пути, во мне проснулись два разных человека. Первый похож на Семена, хотя нельзя сказать, что Рыжий с годами слишком уж изменился. Этот юнец во мне – эмоциональный подросток, чье поведение обуславливается молодостью и горячностью, несмотря на всю подготовку Плетущего. Его душит какая-то детская обида на некую всемирную несправедливость, связанную с недоверием друга. «Уйду, обязательно уйду! – думает он. – Как только двери в помещении откроются, уйду от них. Они сами Плетущие, и сдать экзамен – их задача! Плевать!»
Второй во мне – это зрелый, опытный и в чем-то циничный человек, который с некоей снисходительностью следит за собственными плаксивыми выбрыками, понимающе хмыкает и отвечает: «Никуда ты не уйдешь. Слово, данное тобой, не позволит тебе бросить их».
Я спокойно встречаю изучающий взгляд серо-стальных глаз Клауса. Что-то неуловимо мелькает в них, и я не готов ручаться за то, что же увидел, но все же это вызывает неподдельное удивление.
– Знаешь, – говорит он, отворачиваясь к окну, – иногда я жалею, что наши с тобой отношения вышли такими… скомканными.
О чем он?
– Думаю, что у тебя не возникает сомнений в том, кто стал тому виной? – отвечаю я.
– Мы все совершаем ошибки, – парирует он и добавляет, – Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Нельзя бояться ошибиться – нужно бояться повторять ошибки.
– Желание избежать ошибки вовлекает в другие, – отвечаю я.
– Ошибаться – человечно, прощать – божественно, – изрекает Клаус.
– Это не ко мне. Я не Бог, – но все же добавляю. – Первое условие исправления – осознание своей вины.
В действительности я не перестаю удивляться затронутой Клаусом теме, но еще больше меня поражает то, что он, пусть скрыто, но сознается в собственных ошибках. Невиданное дело! Но больше, чем все его слова мне не дают покоя серьезность и зрелость его поступков и поведения в целом. Насколько я помню, он всегда был напыщенным, самовлюбленным типом, не желающим никого слышать. Он сам себе был указ, и считал себя лучше остальных. Бесспорно, он был талантлив, но никогда прежде не скрывал этого, а наоборот – всячески демонстрировал. Клаус, который сейчас стоит рядом со мной, отличается от того, кого я помню, во всем: ни капли чванства, ни толики превосходства, ни грана пренебрежения. И это удивительно. И странно.
Снова нет времени ни на размышления, ни на анализ. Внизу, в городе, продолжают развиваться события, в которых мы принимали участие всей группой. Под предостерегающий вскрик Сони на одной из улиц появляются гориллы. Их много. Твари не стремятся на площадь, они скрываются где-то в глубине кварталов. Наверное, целую минуту ничего не происходит, а потом в царящем повсюду багровом сумраке, неподалеку от площади, в зданиях два раза подряд коротко вспыхивает. Нам не виден источник света, но без сомнений это вспышки двух светошумовых гранат, отраженные стенами зданий. За ними следуют еще несколько, но гораздо слабее – это разрывы РГО. После этого довольно долгое время ничего не происходит, только в одном из окон полуразрушенного здания мелькает чей-то силуэт и снова скрывается с глаз.
– Должно быть, это я, – произносит Клаус. – Когда мы отбили атаку горилл, я успел проверить противоположную стену дома, в котором мы укрылись.
Спустя некоторое время небеса над городом начинают менять свой цвет и уже через десяток секунд озаряются изнутри светло-зелеными всполохами. На первом этаже здания, выходящего окнами на площадь, появляются фигуры двух людей. Довольно странно наблюдать за собой в оптику бинокля.
– Мы говорили тогда о том, что при попытках что-либо вспомнить возникает головная боль, – суфлирует Клаус и добавляет, – И ты пообещал мне рассказать, почему у меня голова не болит, когда я что-либо вспоминаю.
Я прекрасно помню тот наш разговор и то, как впал в беспамятство, когда мне показалось, что некое озарение, объяснение всему происходящему, посетило меня. А потом из фонтана в центре площади начинают появляться крабы. В немой и угрожающей тишине мы становимся свидетелями разыгрывающегося внизу яростного боя. Большие красные крабы появляются в нижней чаше, выпрыгивают из нее на землю и стремительно несутся в сторону укрывшихся в здании напротив людей. Их встречает кинжальный огонь из четырех автоматов, чьи дульные вспышки ярко сверкают в мертвенно-зеленом полумраке. В какой-то момент кажется, что еще чуть-чуть и твари одолеют сопротивление и доберутся до защитников, но в этот момент среди наступающих крабов вспыхивает пара звездочек – так видны отсюда разрывы гранат. Скоротечная схватка заканчивается, когда защитникам удается уничтожить сам фонтан. Оставшихся тварей они уничтожают за несколько секунд, а бывшее всего минуту назад белоснежное сооружение теперь видится горой бесформенных грязно-серых обломков.
Справа от меня прерывисто вздыхает Соня, а Клаус говорит:
– Вот и все.
Человеческие силуэты еще несколько раз мелькают в окнах первого этажа, а потом пропадают окончательно. Через какое-то время в отдалении, на одной из улиц, появляются твари. Стая волков движется к площади целеустремленно и неотвратимо.
– Услышали гады, – зло говорит Рыжий.
Очень быстро монстры достигают площади и сразу же оказываются у разрушенного фонтана. Какое-то время они снуют вокруг вроде бы беспорядочно, а потом, видимо, взяв след, все, как один устремляются к зданию, с пятого этажа которого мы за ними наблюдаем. Угол обзора не позволяет заглянуть вниз, поэтому остается только представлять, что сейчас происходит внизу.
– Смотрите! Еще твари! – выдыхает Соня, указывая куда-то рукой.
Мы следим за направлением, куда указывает девушка, и действительно видим еще одну группу волков, стремительно приближающихся к площади. Эти твари не задерживаются у фонтана, а сразу движутся к нашему зданию.
– Сколько же их? – спрашивает Семен.
– Не больше сотни, – отвечает Клаус.
– И ты перебил их всех? – обращается ко мне Соня.
– Да, – киваю, вспоминая, как под Клаусом провалились ненадежные ступени, как он, словно дразня тварей внизу, болтался на страховочном тросе, как он невольно потащил за собой остальных, как я сдерживал монстров огнем из автомата, боясь промахнуться, как несколько волков едва меня не достали, поднявшись по другой лестнице и напав на меня с тыла. Сколько же у нас осталось времени?
– Думаю, что скоро все должно закончиться, – Клаус словно мысли мои читает.
– Когда? – спрашивает Соня. Неужели она еще не поняла?
Нам остается только ждать. Мой взгляд скользит по небу за окном. Низкие и угрюмые туши косматых туч все также крутит в неимоверном круговороте. Не то синие, не то фиолетовые вспышки, озаряющие их изнутри, окрашивают мертвый город в странный цвет. А в крыши двух высоток на западе из самого центра невероятного хоровода, из воронки, начинают бить фиолетовые молнии.
– И что дальше? – недовольно ворчит Рыжий, ни к кому конкретно не обращаясь.
Минуты тянутся нестерпимо медленно. Вязкое, словно мед, время тягуче капает ленивыми секундами. Глухая тишина, царящая в нашем застывшем в безвременье помещении, делает любой звук чересчур громким. Мне не хочется ничего ни говорить, ни делать. Я лишь стараюсь подготовиться к тому, что сейчас должно произойти. Ловлю себя на мысли, что чувствую себя каким-то лишним, посторонним, оказавшемся на чужом празднике… или на чужих похоронах. Невероятно сильно хочется уйти отсюда, прочь из этой комнаты, но такой возможности нет. Представление должно быть досмотрено до конца.
«Дыхание, – настраиваюсь я. – Главное – это контроль за дыханием».
Странное место. Странный город. Странный выверт времени продолжает демонстрировать нам немой спектакль. Невыносимое ожидание заканчивается, когда дверь, ведущая в приемную, резко открывается внутрь, и в нее, едва не упав от толчка в спину, заходит Наталья. За ней стоит Клаус, держа тварь в человеческом облике на прицеле.
Соня тихо ойкает от неожиданности и хватается за автомат, но потом глаза ее расширяются, когда она видит парня и меня самого, входящих в помещение и занимающих позиции по обеим сторонам от двери. Рыжий, наш Рыжий, тот, что наблюдает сейчас за происходящим, выражается крепко и непечатно.
Я дышу: вдох – раз, два – выдох, вдох – раз, два – выдох…
Время бежит быстро, но ускорение совсем незначительно, как будто неведомый режиссер предлагает насладиться каждым кадром своей картины.
Перед нами злые и усталые подростки, тыкающие во все стороны трубами глушителей своих автоматов. Пыль и грязь покрывают их одежду и лица. Видно, что они очень обрадованы обнаруженной здесь зеленой дверью, хотя те двое, что ворвались сюда первыми, заметно нервничают при ее виде. Они целятся в девушку в темно-сером деловом костюме, стоящую перед ними совершенно спокойно. Эти двое обмениваются беззвучными репликами, потом тот, что слева, не поворачивая головы, говорит что-то громко – это видно по тому, как он набирает в грудь воздух.
Я дышу: вдох – раз, два – выдох, вдох – раз, два – выдох…
Мой взгляд прикипает к другим людям, которые входят в помещение вслед за первыми двумя. Одна из них обладает светлыми волосами, чьи непослушные локоны выбиваются из-под шлема, надвинутого на самые глаза пронзительно-голубого цвета. Вторая, идущая за светловолосой, – без шлема. В другое время и в другом месте ее стрижка напоминала бы «каре», но сейчас каштановые волосы покрыты пылью и грязью. Видно, что их хозяйка пыталась привести их в порядок, но так в этом и не преуспела. Темноволосая чуть ниже своей подруги, и одна ее рука висит на перевязи, скованная лубком. Глаза обеих внимательно обегают взглядом помещение, изучая его полную пустоту, и почти сразу натыкаются на зеленую дверь справа от них, ярко выделяющуюся на фоне идеально белых стен. Их брови одновременно взлетают вверх, и девушки кричат что-то радостное. Усталое облегчение и неподдельное ликование на их лицах.
Я дышу: вдох – раз, два – выдох, вдох – раз, два – выдох… Только так я могу спокойно наблюдать за разворачивающейся перед нами событиями. Только так – со стороны.
Последним в помещение входит юноша, чьи частые веснушки не способна затмить никакая грязь. Взгляд его зеленых глаз сразу же останавливается на зеленой двери, и парень облегченно вздыхает. Рядом со мной всхлипывает Соня, но я не обращаю на это внимание, целиком поглощенный действием.
Тот, что зашел в помещение первым, что-то кричит остальным, чем вызывает у них неподдельное удивление, очень быстро сменившееся негодованием. Светловолосая отвечает ему также резко. Как и его напарник, стоящий по другую сторону от двери, он не сводит глаз с девушки в деловом костюме. Зашедший последним зовет друга, занимающего позицию слева от двери, у него карие глаза и вид готового к любому человека. Он стоит молча, не реагируя на обращение и не принимая участие в споре. Поглощенный какими-то своими мыслями, он, тем не менее, не отрывает настороженного взгляда от девушки, которая выделяется среди них своим ухоженным видом и чистой одеждой. Парень с серыми глазами продолжат кричать что-то светловолосой и третьему юноше. Девушка без шлема, с темными волосами стоит на месте, растерянно глядя на спорщиков, а потом несколько раз зовет того, кто стоит, задумавшись. Все как-то сразу успокаиваются и замолкают, и она о чем-то спрашивает его. Темноглазый в свою очередь обращается с вопросом к напарнику, а тот досадливо морщится и отрицательно мотает головой. Парень с веснушками говорит ему что-то со злым лицом, после чего сероглазый меняется в лице и, забыв о девушке в деловом костюме, резко разворачивается к оппоненту и наводит на него свое оружие. Тот в ответ поднимает на него свой автомат, а светловолосая, не мешкая ни секунды, поддерживает его, и теперь парень с серыми глазами оказывается под прицелом двух стволов. Его напарник кричит что-то, видимо, пытается их успокоить, но его никто не слушает, а сам он не отрывает напряженного взгляда от девушки, замершей в центре помещения. Он успевает о чем-то спросить ее, но та в ответ молчит, переведя свой взгляд со спорящих на него.
Я дышу: вдох – раз, два – выдох, вдох – раз, два – выдох…
Я знаю, что развязка уже близка. Время идет с уже практически нормальной скоростью, только звуков все нет, и тишина давит своей безмолвностью. Фигуры людей перед нами застывают в напряженных позах, их отражения смутно угадываются в черном со светлыми прожилками мраморе пола. Всех, кроме одной. У нее под ногами отражается что-то совсем нечеловеческих очертаний, но никто этого не видит, да и не рассмотреть подобной детали, если не знать, куда нужно смотреть. Невольно опускаю взгляд вниз, себе под ноги, но ничего не вижу. Ни Соня, застывшая рядом, ни Клаус, хмуро наблюдающий за происходящим, ни Семен, замерший неподвижно, – никто из нас не отражается в полу.
Все происходит быстро. Девушка с темными волосами подходит к сероглазому и, вытащив свой пистолет из кобуры на бедре, направляет его на парня. Что-то говорит. «…не верю тебе… хочу домой…» – читаю по ее губам. Она взводит курок, не оставляя сомнений в своих намерениях. Парень что-то отвечает ей и опускает автомат. Еще несколько секунд девушка стоит неподвижно, а потом разворачивается и идет к двери. Мне видно, как сероглазый нервно кусает губы, смотря вслед уходящей от него девушке, но ничего не делает – оружейные стволы двух других ребят все еще смотрят на него. Взгляд его напарника бегает по девушке в костюме, так и стоящей посреди комнаты, словно пытается зацепиться за что-нибудь. А потом сверкает вспышка. Небо за нашими окнами озаряется необычайно ярким фиолетовым светом, – где-то совсем близко сверкнула молния. Парень, следящий за девушкой, опускает взгляд вниз, и его глаза расширяются в изумлении – он наконец смог рассмотреть отражение в полу замершей перед ним. Не мешкая, он тотчас открывает огонь, опустив ствол своей винтовки так, что пули, одна за другой попадают в торс твари. Отброшенная выстрелами, она складывается пополам и неподвижно замирает на полу. В следующий миг человек разворачивается и кричит что-то темноволосой девушке. Его рот открывается в беззвучном крике, а в его глазах плещется отчаяние. Девушка уже у двери. Она берется за ручку и в последний миг оборачивается на крик. Но ее уже не остановить…
Я дышу: вдох – раз, два – выдох, вдох – раз, два – выдох… Я дышу. Я дышу…
Ее взгляд спокоен, и она устало улыбается парню. Девушка проворачивает ручку, открывая дверь, и яркий белый свет заливает ее. Кричащий бросается к ней, стараясь успеть, но я знаю, что он не успеет. Юноша с веснушками на лице и светловолосая девушка стоят, застыв соляными столбами. Им нужно только шаг сделать, протянуть руку, чтобы остановить свою подругу.
В небольшом помещении расстояния оказываются слишком велики. Несчастные метры до двери так и остаются непреодолимыми для темноволосого и его напарника, бросившегося вслед за ним к девушке.
Щупальца, выметнувшиеся из-за распахнутой зеленой двери, моментально оплетают ее фигуру и со страшной силой рвут к себе, в слепящий свет. Отвратительные отростки готовы принять новую жертву. Темноволосый уже не может остановиться – инерция его броска слишком велика, да он и не хочет останавливаться, стремясь успеть, достать, выхватить девушку из смертельной ловушки. Его сбивает с ног напарник, валит на пол и что-то кричит в лицо. Парень под ним ухитряется высвободиться, перехватив болевым приемом руку сероглазого, но тот не сдается и просто повисает на нем, сковывая движения своим весом.
Свет, ослепительный белый свет, словно вытекает из дверного проема, и в следующую секунду тот, что так рвется к двери, пытается отпрыгнуть, но напарник, повисший на нем, только мешает, и в итоге они оба снова падают на пол. Щупальца, вылетевшие из света, хватают лишь воздух и втягиваются обратно.
Двое, что стоят сбоку от двери, наконец оживают и даже шагают к двери, но почти сразу останавливаются в замешательстве. Почти одновременно все четверо открывают огонь по появляющимся из дверного проема щупальцам.
Я дышу: вдох – раз, два – выдох, вдох – раз, два – выдох, вдох – раз… дыхание сбивается… Проклятье!
Раскаленные свинцовые пули рвут омерзительную плоть, но создается ощущение, что монстр даже не замечает повреждений, и все новые щупальца появляются из света. Потом он меркнет, загораживаемый выбирающейся наружу исполинской тушью чудовища.
Безумие, яростное и упоительное, плещется в глазах темноволосого. Он что-то орет, за несколько секунд расходуя весь магазин в своем автомате, отбрасывает его, и через несколько ударов сердца в его руках появляется дробовик. Дульные вспышки озаряют его искаженное ненавистью лицо. Двадцать выстрелов сливаются в один, и парень «достает» новое оружие, точную копию предыдущего. Его напарник также меняет винтовку на дробовик, но другой, более привычной конструкции. Эффект от смены оружия не заставляет себя долго ждать: щупальца монстра исчезают буквально на глазах, разрываемые на сотни ошметков шрапнельными патронами. Меняют оружие и те двое, что стоят сбоку от двери. У них в руках появляются легкоузнаваемые пятизарядные Браунинги. Они вносят свой посильный вклад в уничтожение чудовища, но «достать» новые дробовики взамен использованных не успевают.
Никаких звуков до сих пор не слышно, и разворачивающаяся перед нами драма происходит все в той же безмолвной тишине. Нет, не безмолвной. Гляжу влево – в нескольких шагах от меня беззвучно плачет Соня, она всхлипывает и вытирает ладошкой бегущие из глаз слезы. Семен стоит неподвижно, забыв, похоже, дышать – вон какое у него бледное лицо. Клаус… Его лицо не выражает ничего Каменная маска. Но я знаю, что когда он ее одевает, это признак крайне взволнованного состояния. Тихо.
Светловолосая, а потом и парень с веснушками на лице бросают свое оружие и обхватывают головы руками, закрывая уши. Спустя несколько секунд они оседают на пол и валятся на него уже без сознания. Двое перед монстром еще держатся, но движения их заметно замедляются. Их лица мокры от пота, струящегося грязными ручейками по щекам. Тот, что с серыми глазами яростно скалится, достреливая последние патроны, а потом спотыкается и падает на пол, широко раскинув руки. Оставшийся на ногах оглядывается на упавшего напарника, и его лицо, итак искаженное от боли донельзя, вовсе перекашивает, превращаясь в какую-то демоническую маску. Он упорно переставляет ноги, приближаясь к твари. У монстра уже нет щупалец – бойцы хорошо потрудились, отстреливая их. Чудовище начинает пятиться, пытаясь скрыться от этого сумасшедшего. Человек достреливает барабан своего дробовика и отбрасывает оружие в сторону. В следующий миг в его правой руке появляется устрашающего вида широкий изогнутый клинок, он ярко сверкает, отражая свет, льющийся с потолка, но недолго. Обезумевший человек уже совсем рядом с чудовищем. Он взмахивает рукой и наносит страшный рубящий удар, погружая свой клинок в плоть твари. Удары сыпятся один за другим, превращая тело монстра в фарш. На воина брызжет чем-то фиолетовым, кровью монстра. У человека из ушей идет кровь, стекая тонкими струями по шее, но он совершенно не обращает на это внимания. Монстр перед ним уже не шевелится, а безумец все рубит и рубит ненавистное создание. Я не вижу его лица, но мое собственное сводит злой судорогой, заставляя скрипеть зубами в ослепляющей разум ненависти.
Но вот он останавливается, и что-то делает руками. Отсюда не видно, что именно, но я итак знаю. Человек что-то кладет в одну из страшных ран, оставленных его клинком и, выпрямившись, замирает неподвижно. А через секунду он какой-то ломаной походкой, будто на негнущихся ногах, выходит из комнаты, где находится монстр, шагает чуть в сторону. Его ноги подгибаются, и он падает на пол рядом с напарником, закрывая тому голову руками. В следующий миг в покинутом им помещении словно зажигается солнце. Взрывная волна поднимает тучу пыли. Огненный шквал проносится по помещению, заставив обвалиться с потолка несколько довольно крупных обломков. Дым заволакивает помещение, но на удивление быстро рассеивается. Какое-то время ничего не происходит. Люди лежат на полу без сознания, а в соседней комнате слабо тлеют какие-то огни. Первым приходит в себя убийца твари. Он с трудом садится, не переставая мотать головой из стороны в сторону. Медленно, с заметным усилием встает и ковыляющей походкой направляется в комнату. Из-за стоящего там сплошной стеной дымного мрака ничего не видно. Проходит, наверное, несколько минут, когда яркие вспышки, слившись в одну, высвечивают очертания огромной, бесформенной туши внутри. К этому времени почти одновременно приходят в себя оставшиеся в этом помещении трое людей. Они с трудом поднимаются на ноги. Парень с веснушками помогает девушке, а третий наблюдает за ними с непонятным выражением на лице, будто он хочет помочь, но сдерживает себя. На вспышки в соседней комнате, то есть на выстрелы, они реагируют правильно: все трое моментально «достают» оружие, а тот, что стоит один, включает фонарь на своем автомате, освещая дверной проем с распахнутой и болтающейся на одной петле дверью. Луч света упирается в тьму за ней, не в силах разорвать ее и осветить соседнее помещение. Еще через минуту он выхватывает из мрака человека, выходящего наружу. Он замирает в дверном проеме, подслеповато щурясь и закрываясь рукой от света, бьющего ему прямо в лицо. Человек что-то говорит, и его напарник выключает фонарь. Стоящий в двери сверкает белками глаз на покрытом гарью и копотью лице, оглядывая помещение. Устало переставляя ноги, он наконец выходит из дымной комнаты. На ремне у него висит дробовик, правая рука сжимает верный клинок, а в левой он держит что-то круглое и черное, размером с яблоко, которое сразу прячет в один из карманом своего разгрузочного жилета.
Я оборачиваюсь к Соне. Она, совершенно не скрываясь, громко плачет. Потом делает шаг и оказывается рядом с Клаусом. Порывисто его обнимает.
– Прости, прости, – выдавливает она сквозь слезы, – прости, что не поверили тебе
У него предательски блестят глаза, но от девушки не отстраняется. Клаус ошеломлен, и я это вижу. Он совсем не ожидал подобной реакции.
Перевожу взгляд. Девушка со светлыми волосами рыдает на груди у парня, что убил тварь. Она бьет его в грудь своими кулачками и что-то кричит сквозь слезы. Она пытается вырваться из его объятий, но тот держит ее крепко, давая выплакаться, и гладит ее светлые волосы.
Я не вижу и не слышу, как Рыжий подходит ко мне и что-то говорит. У него виноватый вид. Он сам все прекрасно видел. Он видел, что мог остановить Катю, только руку протяни, но не сделал этого. Я знаю, что в этом нет его вины. Он оказался слишком подвержен влиянию твари в человеческом облике и совершенно не готов к такому исходу. Нет его вины в том, что Катя погибла. Как нет вины и Сони, рыдающей сейчас на груди у Клауса. Боюсь даже представить себе, какие эмоции она сейчас испытывает, какую вину берет на себя. Семен продолжает говорить мне о чем-то все с тем же виноватым видом, прося прощение за свои недавние резкие слова в мой адрес.
Я не вижу, как Клаус ищет мой взгляд, все время посматривая на карман моей разгрузки, в котором я спрятал око твари. Да, я помню, с каким садистским удовольствием вспарывал омерзительную плоть монстра, но на этом мои воспоминания и заканчиваются. Больше мой разум ничего не помнит. Или не хочет помнить.
Я не вижу и не слышу своих друзей. Я смотрю на тех, кто находится в этом помещении, кроме нас. Медленно, словно нехотя, их черты, тела, лица истончаются, будто растворяясь в воздухе. И в тот миг, когда призраки, оставив после себя лишь горькие воспоминания, исчезают окончательно, помещение вокруг нас как-то вдруг преображается. Пропадают свет, белые стены, черный пол. Вместо них – полуразрушенные, покрытые трещинами стены, зияющий несколькими провалами пол и неровный, местами обвалившийся потолок. Полуразрушенное помещение в полуразрушенном здании. И ни малейшего намека на дверь, закрывающую выход отсюда.
Часть 3
Мосты, болото и ромашки
– Как тебе мои новые духи?
– Пахнет отчаянием.
Сплетница (Gossip Girl)
Глава 1
Привычная уже тишина вдруг исчезает, отступая под все нарастающими звуками. Завывает и свистит ветер, шелестит потревоженная им пыль и мелкий песок под ногами, слышны даже раскаты грома в низком небе. Если раньше нам казалось, что гроза абсолютно бесшумна, то сейчас, после вынужденной звуковой изоляции, мы слышим ее, хотя фиолетовые вспышки в угрюмых тучах гремят все же очень приглушенно.
После всего того, что мы видели, всего того, что нам было показано, остается странный и неприятный осадок на душе. Мне многое стало ясно. Во-первых, известно направление пути и даже, наверное, сама цель – две высотки на запад отсюда. Во-вторых, я увидел и запомнил лицо своего врага, того, кто должен умереть. В-третьих, теперь мне известна наибольшая угроза, поджидающая нас на улицах этого разрушенного города. Огромный змей, Страж, вышедший из-под контроля своего создателя и представляющий для нас воистину смертельную опасность. Хотя и неизвестно, как долго он будет находиться здесь, как долго он будет искать нас, ведь человек, его сотворивший, не смог в полном объеме провести с ним работу, и что твориться в сознании этого страшного создания одному Богу известно.
Как бы то ни было, но время не ждет.
– Не вините себя, вы ничего не могли сделать, – мне приходится обратиться к Соне и Семену, потому что они оба выглядят не лучшим образом для продолжения пути: у девушки до сих пор влажно блестят глаза, а парень стоит понуро, опустив взгляд. – Соберитесь. Нам еще предстоит выбраться из этого сна.
Соня печально кивает, но утирает слезы. Она глубоко вдыхает и выдыхает несколько раз, успокаивая дыхание и настраиваясь нужным образом для дальнейшего пути. Семен ничего не отвечает, но когда он поднимает голову, я не вижу на его лице такой привычной не то улыбки, не то ухмылки – парень серьезен и собран, как никогда.
– Пора в путь, – говорю я.
Я в последний раз проверяю состояние своей амуниции и, перехватив автомат поудобнее, шагаю прочь из этой комнаты, так много нам показавшей и так много у нас забравшей.
Мы идем по пыльным и темным коридорам, направляясь к лестнице. Временами, когда становится совсем темно, мы включаем фонари. А я думаю о том, в какой странной или, скорее, необычной ситуации находимся. С тех пор, как мы оказались в белой комнате, прошло немало времени, вряд ли меньше двух часов, но следует ли из этого, что эти два субъективных для нас часа действительно миновали? Ведь нельзя не принимать в расчет тот факт, что после всего показанного нам представления мы вернулись в тот момент объективного времени, с которого и начали этот своеобразный сеанс. Трудно сказать что-либо определенное, а заводить разговоры на эту тему с ребятами нет никакого желания – слишком неподходящее для этого время и место. Может быть, когда-нибудь потом… Признаться, раньше я никогда не пробовал работать со временем таким интересным образом, хотя, с другой стороны, время является такой же материей сна, как и все остальное, что его составляет. Так почему бы и нет? Когда-нибудь, возможно, я попробую этот фокус с изменением скорости его течения. Тем не менее, если даже не было никакой временной петли, если «кино», показанное нам, объективно заняло всё то время, что мы вынужденно потратили на его просмотр, то у меня в запасе должно оставаться еще несколько часов, прежде чем там, где находится мое физическое тело, наступит утро. Не хочу даже думать о том, что мы не сможем найти выход из этого мертвого города.
Без особых проблем мы достигаем лестницы. Темный колодец пустых и пыльных маршей встречает нас тоскливым сквозняком. Не спеша и соблюдая прежний порядок, мы спускаемся вниз, на первый этаж. Отпечатки ног на полу, оставленные ребятами, четко указывают нам путь, и совсем скоро мы снова оказываемся в огромной холле с полуразрушенной уже лестницей, ведущей на верхние этажи. Несколько минут мы напряженно вслушиваемся в звуки этого мертвого мира перед тем, как покинуть здание. Нам нужно вторая улица справа, именно по ней скрылся неизвестный в черном плаще, и именно она ведет в нужную нам сторону. Туда, где невидимые с нашей позиции, возвышаются два высотных здания. Туда, где в них упирается небесная круговерть.
Нам все-таки приходится выйти на открытое пространство, когда мы пересекаем площадь и добираемся до нужной нам улицы, но сразу же скрываемся за стенами ближайшего дома. Ветер ни на миг не прекращает свою заунывную песню, пыльным сквозняком продувая мертвые развалины насквозь. Фиолетовые тени от небесных всполохов, вспыхивающих то тут, то там в тучах, кажется, скользят по стенам, земле, придавая окружающему более чем странный вид.
Мы движемся вдоль улицы, не покидая прилегающих к ней зданий, перебираясь через оконные и сквозь дверные проемы, а иногда преодолевая и настоящие завалы. Несколько раз нам приходится выйти на саму улицу, когда обходных путей просто нет, но сразу возвращаемся в пусть и ненадежное, но укрытие от чужих глаз.
Никто на нас не нападает, и мы не замечаем никакого присутствия тварей. Не слышно ни воя, ни рыка, ни еще чего. Признаться, это радует безмерно. Хочется думать, что фортуна на нашей стороне, ведь мы до сих пор не встретили Стража.
Мы минуем уже два квартала, разделенные такими же, как и наша, безжизненная и пустая, улицами. Невысокие, в пять-шесть этажей, здания окружают прямую, как стрела, улицу с обеих сторон. Ни слова, ни лишнего звука – мы стараемся общаться, если возникает такая необходимость, исключительно жестами. Но, нет – все также тихо и безжизненно вокруг под полыхающими фиолетовым небесами.
А потом мы выходим к реке. Находясь в последнем на улице доме, мы наблюдаем за открывшимся видом. Когда-то здесь, наверное, было очень красиво. Широкая набережная лениво тянулась вдоль крайних домов широкой аллеей, под тенью деревьев которой любили гулять горожане. Влюбленные пары бродили здесь под руку, молодые мамы неспешно катили коляски со своими малышами, люди разных возрастов гуляли поодиночке и целыми компаниями, наслаждаясь видами и свежим воздухом, пенсионеры, сидя на лавочках, играли в шахматы, а какой-нибудь художник писал живописные картины… А там, наверняка, было кафе, где можно было посидеть под тенью навеса, заказать что-нибудь прохладительное и освежающее в жаркий летний день. И еще здесь были голуби, их кормили все: и мамочки, и пенсионеры, и молодые пары и даже художник…
По реке, через которую было перекинуто множество мостов с причудливыми бронзовыми перилами, ходили прогулочные катера. Люди, приехавшие в этот город из других мест, обязательно покупали билеты на речные прогулки. Судна ходили неспешно, давая своим пассажирам насладиться видами окружающего города и, естественно, прохладным речным воздухом. Река, взятая с двух сторон под надежную опеку высокими каменными берегами-набережными, достаточно широка, чтобы на ней могли разминуться, наверное, с десяток таких прогулочных катеров. Она глубокая и чистая настолько, что рыбаки, которых просто не могло не быть, не упускали возможности порыбачить хоть с набережной, а хоть и с одного из многочисленных мостов…
– Когда-то здесь было очень красиво, – тихо говорю я. – Уверен в этом.
– Да, мне тоже так кажется, – также негромко соглашается Клаус, стоящий сейчас у стены с противоположного от меня края окна. – Здесь было очень красиво.
Его взгляд блуждает по набережной, потом скользит за реку, упирается в здания на противоположном берегу.
– Он был невероятно красив, – шепчет Клаус, с какой-то, непонятой мне, тоской, оглядывая пейзаж вокруг.
Не могу скрыть удивления, когда смотрю на него. С чего бы такие эмоции? Он ловит мой взгляд и отворачивается. Потом встряхивает головой, словно отгоняя какие-то свои мысли, и спрашивает:
– Куда дальше?
А я настолько удивлен его плохо скрываемыми эмоциями, что не сразу нахожу, что ответить.
– Нужно мост искать, – озвучивает очевидное Рыжий. Видно, что он уже практически пришел в себя после последних событий. Наш друг все также подвижен и энергичен, вот только нет ни намека на его вечную улыбку. И еще я заметил появившиеся морщины на его лице, которых здесь, в этом месте, в этом возрасте, не было.
Как бы то ни было, но Семен прав – нам нужно искать переправу, потому что русло реки совсем не такое безжизненное, как весь остальной город. В отличие от той, какой она была когда-то – спокойной и тихой – эта река хоть и значительно мельче, но все также широка. Ее быстрое течение несет, перекатывая через валуны, свои грязно-желтые воды.
– Про плот или лодки и думать нечего, – начинаю я размышлять вслух, – разобьет сразу о какой-нибудь булыжник. Вон их сколько в воде. Для веревочной переправы слишком велико расстояние. Значит, остается искать мост.
– А если не найдем? – спрашивает Соня.
– Найдем, – отвечает Клаус уверенно. Девушка смотрит на него с надеждой, и я не рискую коментировать его самоуверенное заявление, понимая, что парень хочет ее подбодрить.
– Нам следует выйти к самой реке и осмотреться, – предлагаю я план действий. – С набережной… – осекаюсь, осознав, что никакой набережной и в помине нет, – с берега реку должно быть хорошо видно в обе стороны.
– Поддерживаю, – серьезно кивает Рыжий.
Улица, по которой мы вышли сюда, некогда пересекала реку по мосту и уходила дальше, теряясь в городских кварталах на противоположном берегу, но сейчас от переправы остались только две опоры, массивными столбами застывшие в потоке, окруженные обломками, которыми раньше мост, видимо, и был.
Не рискуя появляться на открытом пространстве бывшей набережной полным составом, я, оставив ребят в здании, короткими перебежками добрался до места, где некогда начинался мост, и укрылся за какими-то массивными каменными глыбами.
Река действительно сильно обмелела, но от этого не перестала выглядеть менее легкой для переправы. Мне даже удалось измерить приблизительную скорость потока, швырнув вниз кусок дерева, который я «достал». Получается около тридцати километров в час. Совсем не мало.
Здания на противоположном берегу выглядят точно так же, как и на этом, не лучше и не хуже – такие же развалины, хотя нет, дома там кажутся выше. Присматриваюсь внимательнее, так и есть – бетонные коробки возвышаются не на пять-шесть этажей, а на восемь-девять. Направляю бинокль вправо, вверх по течению. Что-то смутно виднеется, в этом полумраке толком не разобрать, но что-то определенно есть. Подкручиваю колесико бинокля, наводя резкость. Смутно, очень смутно проглядывается силуэт арки моста, перекинутого через реку. Отлично! Не нужно говорить, что мое настроение резко улучшилось. Оно улучшилось еще больше, когда я, изучая в бинокль реку в противоположную сторону, разглядел еще один мост, расположенный приблизительно на том же расстоянии от меня, что и первый, выше по течению. Конечно, вполне может оказаться, что на самих мостах имеются те или иные разрушения, но перейти даже такой мост будет проще, чем пытаться преодолеть реку другим способом. Сколько же до них? Пытаюсь привязаться к кварталам на противоположном берегу, и если они расположены так же, как и на этом, по крайней мере у реки, то можно говорить примерно о полутора километрах, может больше, до любого из них с того места, где мы сейчас находимся.
Видя довольную улыбку на моем лице, когда я вернулся к ребятам, они беспокойно меня спрашивают:
– Что там?
– Ты видел мост?
Даже Клаусу не удается сохранить невозмутимость, и он сдержанно интересуется о результатах моей краткой вылазки.
Есть две новости, – отвечаю я, стирая с лица улыбку.
Рыжий сразу же начинает нервничать и тревожно оглядывает набережную. Соня хмурится всего мгновенье, а потом снова вскидывает брови, ожидая конечно же хорошую новость. Только Клаус невозмутимо ждет продолжения.
– Есть новость хорошая, – начинаю я и делаю паузу. – И есть еще лучше!
Соня тут же радостно улыбается, а Семен переспрашивает недоуменно:
– Еще лучше?
– Да, – говорю. – Хорошая новость в том, что мост я обнаружил. Он находится выше по течению. А та, что еще лучше – я разглядел еще один мост! Он, наоборот, – вниз по реке.
– Далеко? – сразу спрашивает Клаус.
Мысленно прикидываю расстояния.
– Не более получаса в любую сторону.
– Класс! – Рыжий искренне радуется новостям
– Да, нам повезло, – киваю с улыбкой.
– Тогда в путь? – спрашивает Клаус.
– Если готовы. Ты как, Соня?
– Отлично!
– Тогда не будем больше задерживаться. В дорогу.
Глава 2
Позади уже несколько кварталов, и сейчас мы уже способны без особых усилий разглядеть в в царящем полумраке этих странных фиолетовых сумерек мост впереди. Не долго думая, в качестве цели мы выбрали тот, что располагается выше по течению, да и какая разница, если расстояния одинаковы? И вот теперь, остановившись на короткий отдых, мы довольно четко наблюдаем его через бинокли. Внешне никаких серьезных повреждений не видно, ну а с несерьезными, уверен, мы справимся своими силами. Видны две массивные опоры, на которых держится мост. По плавной дуге его арка поднимается достаточно высоко, чтобы в былые времена под ним могли проходить судна.
– Вроде он целый, – выдает Рыжий, глядя на переправу в свой бинокль.
– Похоже на то, – соглашаюсь я. – Привал закончен. Выдвигаемся.
Мы все также передвигаемся сквозь полуразрушенные здания, стараясь покидать их только в крайнем случае, когда перебираемся через улицы в соседние. Скорость передвижения низкая, но собственная безопасность все же дороже. Мы преодолели уже примерно две трети пути, когда снова, выбрав подходящее место, расположились в нем для более подробного изучения моста.
– Нас ждут, – раздраженно бросаю я, наблюдая за ним.
С того места, где мы сейчас находимся, до моста не более трехсот метров. Наблюдая за ним через окно приютившего нас полуразрушенного здания, становится окончательно ясно, что нас так и не оставили в покое, точнее, не забыли. Нас ждали. Ну а чтобы не гоняться за нами по всему городу, противник взял под контроль мост, который при всем желании миновать не удастся.
– Кто там? – напряженно спрашивает Семен, вставая со мной рядом и поднося к глазам бинокль.
Соня устало опускается на землю, прислоняясь спиной к стене. Клаус, не говоря ни слова, мрачно наблюдает за поджидающими нас тварями.
Триста метров для бинокля не расстояние, поэтому мы довольно хорошо можем разглядеть монстров, что нас ожидают. Больше всего они напоминают скорпионов, да наверное, они ими и являются, вот только мне еще не доводилось видеть этих насекомых размером с лошадь каждое. Стараюсь их сосчитать, но у меня ничего не выходит, я все время сбиваюсь со счета – твари пребывают в постоянном движении и ни на миг не замирают. Они расположились практически по всей длине моста, насколько мне видно, и их очень много. Не знаю, может даже несколько сотен. Совершенно не хочется выяснять их точное количество опытным путем. Я могу даже разглядеть, как все время раскрываются и закрываются их огромные клешни. Расстояние слишком велико, чтобы мы могли их слышать, но почему-то меня передергивает, когда представляю себе щелканье гигантских жвал, цокот их суставчатых конечностей и непрекращающееся шуршание хитиновых панцирей.
– Вот засада! – Рыжий от избытка чувств бьет по стене кулаком.
– Хорошего мало, – Клаус расстроен не меньше, но сдерживает себя не в пример лучше.
– И что будем делать? – Семен поворачивается ко мне.
А что тут думать?
– Мы вернемся обратно и спустимся вниз по реке ко второму мосту, – отвечаю я.
– И что, просто возьмем и уйдем отсюда? – моргает Рыжий.
– У тебя есть другие варианты?
– Перестрелять их тихо, используя глушители, – тут же отвечает он.
– И ты думаешь, они дадут себя спокойно перебить? – вмешивается Клаус.
– Ну да, а что? Разве нет? – недоумевает Рыжий и обращается ко мне. – Ты же смог перебить столько волков в одиночку на лестнице.
– Это так, – киваю я, – но волки были почти обычных размеров, а не с лошадь, как эти скорпионы.
– Лошадь? – парень искренне удивлен.
– Да, Семен, с лошадь. Ты невнимательно смотрел на них.
Он тратит минуту на то, чтобы снова осмотреть мост и тварей на них, и уже не так уверенно говорит:
– Ну да, они большие. Я не заметил сразу. Но ведь…
– Послушай меня, – перебиваю я его, – эти твари не животные, а насекомые, следовательно поразить их гораздо сложнее. Мы ведь изучали членистоногих, разве ты не помнишь?
– Помню, – не сразу отвечает Рыжий.
– Тогда ты должен помнить, где у паукообразных, к которым относятся скорпионы, находятся все жизненно важные органы, и самый главный из них – сердце.
– Ну, не совсем, – парень явно раздосадован.
– В верхней части тела, Семен, а именно, в верхней задней части их головогруди. А теперь скажи мне, сколько раз нужно выстрелить, чтобы попасть по беспрестанно двигающемуся скорпиону, чтобы попасть тому в сердце?
– Не знаю, – он сокрушенно качает головой.
– Значит вопрос снимается, – и добавляю, – на лестнице я тратил один выстрел на одного волка, редко – два, плюс ко всему прочему дистанция боя была значительно меньше, и все равно мне в тыл смогли пробраться несколько тварей.
Рыжий только слушает молча, уже осознав всю ошибочность своего предложения.
– Значит так, – я подвожу итог, – в бой мы не вступаем, а выдвигаемся к тому мосту, что находится ниже по течению. Если твари будут ждать нас и там, будем думать на месте.
Клаус помогает Соне подняться, и мы, более не медля, отправляемся в обратный путь. Дорога назад занимает меньше времени, потому что маршрут уже знаком, но мы все равно не спешим, лишний раз проверяя и перепроверяя обстановку вокруг. Ни каких бы то ни было тварей, ни их следов мы не обнаружили, только ветер продолжает завывать в мертвых зданиях, да небосвод все также крутится немыслимой каруселью, вспыхивая фиолетовым. До разрушенного моста мы добрались без приключений и, решив обойтись без остановок, двинулись дальше вдоль реки. А меня не оставляет ощущение или, я бы сказал, предчувствие, что и на том мосту, к которому мы идем, нас будут ждать. И что тогда делать? Прорываться с боем? Кто может явиться на шум схватки? Не хочу думать. Придем – увидим.
Мост уже можно разглядеть невооруженным взглядом. Он выглядит точной копией уже виденного нами – такой же точно аркой взлетая над рекой и упираясь на две мощные опоры. Не заметно и никаких особых повреждений, как и не видно с такого расстояния, есть ли кто-то или что-то на мосту. Трудно предположить, что нас не будет никто ждать – это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Примерно в двух сотнях метров от переправы мы расположились в наиболее уцелевшем здании, выходящем своими окнами на набережную.
Да, похоже, что человек в плаще, а больше некому, расставляющий нам на пути заслоны из тварей, не отличается изобретательностью и не страдает богатым воображением, потому что и этот мост, на который мы смотрим, оккупирован скорпионами. С нашего места трудно определить ширину моста, но если исходить из ширины улицы, выходящей на него, то получаются все тридцать метров. Не много, но и не мало, особенно если принять во внимание, что он на две трети забит тварями, непрестанно двигающимися.
– Что дальше? – Рыжий отрывается от своего бинокля и обращается ко мне. – Будем искать еще один мост?
– Отдыхаем пока, – отвечаю. – Нужно осмотреться.
Клаус неотрывно следит за мостом, а я стараюсь почувствовать себя хоть немного так уверенно, как демонстрирую. Что делать? Мы итак уже потеряли больше часа, пока добирались до первого моста, возвращались и шли уже к этому. Устало вытянув ноги, Соня устраивается у стены и пьет воду. Она устала. Мы все устали, если честно. Утомляет не столько физические нагрузки, хотя и они тоже, сколько нервное напряжение.
Я вижу два выхода из сложившейся ситуации. Первый – это силовое решение. Пробовать пробиться через мост с помощью оружия. Использовать придется что-нибудь посерьезней, чем наши винтовки. Валы, безусловно, хороши, но в данном случает от них будет немного пользы. Думаю, что автоматический гранатомет придется как нельзя лучше. Уверен, что Клаус сможет без труда «воспроизвести» его. Однако существенный минус подобного варианта в большом шуме. А он будет, и будет его много. Я не сомневаюсь, что мы сметем тварей с моста, но вот кто явиться на звуки боя, у меня не вызывает сомнений.
Второй способ преодолеть реку состоит в том, чтобы переплыть ее. На лодке, на плоту – неважно. Самый главный и решающий минус подобной затеи заключается в течении реки – оно слишком сильное и попросту не даст осуществить идею. Раньше мне никогда не приходилось сплавляться по реке в таких экстремальных условиях, когда мощное течение швыряет лодку, как щепку, на валуны и камни, которых на этой реке более чем достаточно. Наверняка нужна какая-то определенная конструкция лодки, но с этим как раз проблем и не будет. Моего мастерства, даже с учетом ограниченных возможностей, должно вполне хватить на создание подобного плавсредства, как и всего прочего: спасательных жилетов, весел, страховочных тросов и остального снаряжения. Однако течение плохо не только своей силой и возможностью нас утопить. Дело в том, что мы просто не успеем переплыть реку. Исходя из ширины реки, составляющей около полутора сотен метров, а также расстояния от разрушенного моста до этого – около километра – и принимая во внимание скорость потока, около тридцати километров в час – как я измерял раньше – получается, что, если мы отчалим у разрушенного моста, у нас будет не больше двух минут, чтобы добраться до противоположного берега. А учитывая то, что нам нужно переплыть реку, оставшись незамеченными монстрами, то есть это полдистанции, времени остается совсем мало – примерно минута. А ведь скорпионы обладают прекрасным зрением. У них может быть от двух до восьми пар глаз: пара основных, расположенных спереди, остальные – вспомогательные, расположенные боковыми группами на переднем крае их головогруди. Они так и называются – боковые глаза. И я очень сомневаюсь в том, что твари никак не среагируют на посторонних на реке.
В общем, как говорят: «Куда не кинь, всюду клин». Или пробиваться с боем и нашуметь на всю округу, привлекая на шум боя кого только можно. Или сплавляться по реке, за минуту попытавшись преодолеть полторы сотни метров бурного потока и при этом не разбиться о валуны в реке и не попасться на глаза скорпионам на мосту.
Можно было бы попытаться переправиться выше по течению, до разрушенного моста, но именно его обломки и являются непреодолимой для неопытных экстремалов преградой. Мне совсем не улыбается налететь на лодке на огромные валуны, торчащие из воды и преграждающие дальнейший путь. Нет, мне совсем не улыбается утонуть. Значит, видимо, придется пробовать все же силовой вариант, потому что я уверен, что мы не успеем переплыть реку, и скорпионы на мосту нас заметят. А отбиваться от них из лодки или на берегу, давая им возможность атаковать со всех сторон, смерти подобно. Естественно, нет речи и о том, чтобы сплавляться по реке ниже моста, у которого мы сейчас находимся. Для этого нужно разведать территорию, а значит тратить драгоценное время. И не факт, что и дальше нас не будут караулить другие твари, да и шататься по городу, где находиться страшный змей, нет никакого желания. Если бы только река была не настолько широка, можно было бы попробовать соорудить веревочную переправу, что-то наподобие парома, но я сразу отмел эту идею. Во-первых, расстояние слишком велико, и нет гарантий, что крюк с веревкой, которым мы выстрелим, зацепиться должным образом, а не сорвется в самый ответственный момент. Во-вторых, сказывается все то же отсутствия опыта управления подобным «паромом». Нет, в данных обстоятельствах нужно делать только то, что получается лучше всего.
– То, что нас не пускают на другой берег, лучше всего доказывает, что мы движемся в правильном направлении, – негромко молвит Клаус и поворачивается ко мне. – Что думаешь? Какие мысли?
– У меня только два варианта, – и озвучиваю вслух свои идеи.
Семен отвлекается от наблюдения и выслушивает мои предложения, даже Соня приоткрыла глаза и внимательно слушает.
– В итоге, – обобщаю я, – мы имеем только вариант силового прорыва на противоположный берег.
Ребята молчат, переваривая сказанное мной, и Клаус говорит:
– Я даже не думал про сплав по реке.
– Согласен, что нужно уничтожить скорпионов, – высказывается Семен. – Лучше уничтожить их с удобной позиции, чем отбиваться от них на реке, когда они нас заметят. Плохо только, что на шум могут явиться другие твари.
– Я тоже согласна, – кивает Соня, – надоело бродить по этим руинам, никаких сил не осталось. Нужно прорываться, а пытаться найти другой мост – считаю пустой тратой времени. Даже если мы и найдем его, он тоже может оказаться заблокирован.
– Скажу откровенно, – говорит в свою очередь Клаус, когда все выжидающе смотрят на него, – я не знаю, что делать. Уж слишком явно просчитываются наши действия в данном случае.
– Твои предложения? – недовольно бросает Рыжий.
– Поддерживаю предложение Максима, – он пожимает плечами, – потому что других у меня просто нет.
Мне и самому совсем не хочется начинать бой, но избежать столкновения не получится никак. Поэтому остается как можно лучше подготовиться к предстоящей схватке и попытаться свести ее время к минимуму.
– Клаус, – обращаюсь к парню, – смотри, запоминай и задавай вопросы.
Я «достаю» ММ-1.
– Это гранатомет револьверного типа. Вращение барабана и взведение ударника осуществляется за счет пружины, взводимой вручную в процессе заряжания оружия, – я откидываю барабан. – Для перезарядки задняя часть гранатомета откидывается вбок и вверх, таким образом открывая доступ к казенной части камор барабана. Здесь размещаются двенадцать гранат стандартного сорокамиллиметрового калибра. Применяются все типы боеприпасов, используемые как для подствольных, так и для автоматических гранатометов. Предохранитель двусторонний, расположен на пистолетной рукоятке.
– Здорово! – приглушенно восклицает Семен.
– Я знаком с подобной конструкцией, – говорит Клаус, – но только не конкретно с этой моделью, а с южноафриканским Милкором.
Он сосредотачивается на несколько секунд и прикрывает глаза. А потом в его руках появляется почти точная копия ММ-1, но только с меньшим барабаном, на шесть выстрелов. На самом деле Милкор, который держит в руках Клаус, послужил в свое время прототипом для создания ММ-1.
– Неплохо, – киваю. – Как у тебя отношения со станковыми пулеметами?
– Никак, – отвечает он. – Не было необходимости. И я не такой фанат оружия, как ты.
Рыжий коротко хохочет его словам и даже Соня невольно улыбается.
– Думаю, что гранатометов должно хватить.
– Было бы неплохо выбрать позицию, раз уж мы решили пробиваться с боем, – предлагает Клаус.
– Да, и сделать это нужно, как можно незаметнее и тише, чтобы не привлечь к себе внимание тварей на мосту раньше времени, – соглашаюсь я. – Обойдем квартал по дуге и выйдем на набережную с улицы, которая выводит на мост… Тихо!
Собственные рефлексы срабатывают раньше, чем я успеваю что-либо понять. Сильно дергаю Рыжего за руку, увлекая его за собой, на землю. Почти одновременно со мной Клаус оказывается ниже уровня окна, укрываясь от неведомой опасности. Соня испуганно смотрит то на меня, то на него.
– Что…? – одними губами спрашивает она.
Прикладываю палец к губам, показывая, чтобы она молчала, и девушка кивает в ответ, продолжая вертеть головой по сторонам. Соне не нужно совершать лишних телодвижений – она итак сидит на земле.
Мне знаком этот шум. Будто щебень перекатывается в гигантской бетономешалке, и если бы не тишина, пусть и относительная, царящая вокруг, мы могли бы не успеть укрыться. Один раз я уже слышал этот звук и едва не погиб тогда. Шум все нарастает, и я уже без труда определяю направление, откуда он исходит. Его источник находится справа от нас, на набережной, выше по течению, если судить по реке. Он исходит как раз оттуда, откуда пришли сюда мы.
Почти не поворачивая головы, делаю Семену страшные глаза, предостерегая от любого шума. Соня итак замерла испуганной мышкой, а за Клауса я спокоен – он не станет шуметь. Рыжий правильно понимает мои гримасы и чуть заметно кивает в ответ.
Глава 3
Шорох приближается, и теперь не остается никаких сомнений, что издающий его движется по набережной вдоль реки в нашу сторону. Он все ближе и ближе. Я уже и забыл те ощущения, что испытал, когда точно также прятался за стенами здания. Страшно. Какой-то безрассудный страх охватывает меня, проникая своими холодными щупальцами глубоко в душу. Сердце сжимается от испуга, а спину пробирает мороз. Едкие капли пота начинают скапливаться у меня в бровях, стекая по лбу, щекоча и раздражая кожу, но о том, чтобы просто пошевелиться и смахнуть их, и речи нет. Шум нарастает еще больше и доносится уже из-за стены, за которой мы укрываемся. Вдруг начинает быстро темнеть, но свет все же попадает внутрь. Проклятье! А если монстр учует нас? Как долго мы проживем? Как долго мы будем мучиться под завалом, в которое превратится наше здание после его атаки? Напряжение ожидания достигает своего апогея и, кажется, еще немного и нервы, натянутые, как струна, просто не выдержат.
И вот шум от перемещения огромного тела начинает смещаться левее, в сторону моста, а вместе с ним уходит и темнота. Все дальше и дальше. Я позволяю себе даже глубоко вдохнуть, но не носом, а ртом, а потом он внезапно исчезает. Заметил? Обнаружил?! Мысли бешенной каруселью крутятся в голове, отрабатывая каждый вариант действий. Хорошо хоть гранатометы в руках. Может быть, получится хоть как-то задержать монстра, чтобы ребята успели уйти?
Словно из тысячи кастрюль сбегает молоко и попадает на раскаленную плиту – такой внезапно раздается шум в наступившей тишине. Соня сильно вздрагивает от неожиданности. Костяшки пальцев рук Семена, которыми он держит свой автомат, побелели – так сильно он сжимает свое оружие. Его лицо также бледно, а глаза, наоборот, кажутся огромными из-за расширившихся черных зрачков. Лицо Клауса – каменная маска, только бисеринки пота блестят на нем да скатываются редкими каплями.
Но вот к шипению сбежавшего молока добавляется шорох перекатываемого щебня, и мне сразу становится ясно, что источник страшных звуков снова пришел в движение, направляясь в прежнюю сторону. Однако тональность звуков неуловимо меняется, и я не сразу понял, что их источник, сменив направление, сворачивает с набережной.
Мы находимся в довольно большом и протяженном здании и можем видеть, как в дальних дверных и оконных проемах, выходящих на улицу, перпендикулярную набережной, что-то появляется. Видно, как что-то темное заливает собой все двери и нижние части окон. Мы все также сидим на земле, боясь лишний раз моргнуть. А потом мрак, заливший проемы в стене, уходит, уступая место скудному свету. И вот он исчез совсем. Звуки, издаваемые монстром, доносятся все глуше и наконец практически полностью исчезают, оставляя после себя такую уютную и безопасную тишину.
Семен медленно, очень медленно, с заметным усилием отрывает от оружия правую руку и в ее негнущихся пальцах появляется сигарета. Подношу ему к лицу свой кулак и качаю головой. Не хватает, чтобы нас по табачному дыму обнаружили. А я и не знал, что Рыжий курит. Дрожащей рукой он послушно ломает сигарету и роняет ее на землю.
Через какое-то время, когда страшные звуки исчезли окончательно, я позволяю себе нормально, через нос, глубоко вдохнуть и смахнуть с лица пот. Легкая дрожь в руках, но это не страшно. Клаус медленно, будто все еще опасаясь быть услышанным, протягивает Соне руку, в которой появляется бутылка с водой. Та благодарно кивает, берет ее и прикладывается к горлышку. Тут же понимаю, как сильно хочу пить сам, и моя рука сразу тяжелеет под весом такой прохладной на ощупь бутылки. Делаю небольшие глотки, заливая пустыню во рту и освежая глотку.
Только спустя несколько минут я позволяю себе заговорить тихим шепотом:
– Никуда сейчас не идем, как планировали. Сидим на месте и ждем. Вполне вероятно, что он вернется.
– Это та самая змея? – тихо спрашивает Соня.
– Да, – киваю, – только, наверное, не змея, а все-таки змей.
Рыжий хихикает нервно:
– Откуда ты знаешь?
– Пошляк, – также нервно девушка прыскает в кулачок.
– Максим прав, – серьезно говорит Клаус, – это змей.
– Ты тоже? – Семен делает круглые глаза и зажимает рукой себе рот, содрогаясь в беззвучном смехе.
Соня не выдерживает и валится на бок, содрогаясь и трясясь от рвущего ее веселья. Легонько пинаю ногой в бок уже плачущего Семена, отчего он вообще краснеет и до невозможности выпучивает глаза.
– Пусть, – говорит Клаус тихо. – Пусть хоть так они снимут напряжение.
Я киваю, соглашаясь. В самом деле, пусть расслабятся.
– Ты от него так же укрылся в первый раз? – интересуется он. – За стенами?
– Да, так же, – отвечаю.
– Похоже, мы застряли тут надолго.
– Кто знает.
– В смысле? – Клаус поворачивается ко мне.
– Я думаю о том, – поясняю, – что, может, нам повезет…
– И змей выберется к мосту, – заканчивает он мысль, осененной догадкой. – Думаю, что если Страж увидит тварей, то не станет миновать их.
– Да, как бы странно это не звучало, но змей сейчас наша единственная надежда на то, чтобы незаметно пробраться на противоположный берег.
– Согласен, – кивает парень.
– А еще лучше было бы, если и змей, и скорпионы перебили друг друга.
– Это было бы просто здорово. Жаль, что он свернул с набережной, – вздыхает Клаус.
– Будем надеяться, что Страж вернется к реке, ведь он не просто так здесь оказался. Да и скорпионы на мосту должны привлечь его своим шумом.
– Если они схлестнутся, – спрашивает он, – как думаешь, кто победит?
– Если твари не смогут пробить его чешую своими жвалами и клешнями, то, без сомнений, – змей.
Рыжий и Соня вроде бы успокоились, но Семен, посмотрев на меня, снова заходится в истеричном смехе, заражая девушку своим весельем так, что она снова начинает буквально трястись от рвущегося наружу смеха. Я не обращаю на них внимания, следя только за тем, чтобы они вели себя тихо. Клаус, чуть высунувшись из окна, наблюдает в бинокль за мостом.
Ветер поднимает пыль, и она местами закручивается в причудливые карликовые смерчи высотой по колено. Они держатся недолго и, исполнив свой короткий танец, опадают на землю облачками пыли. Ветер над рекой дует сильнее, отчего его заунывное завывание в развалинах вокруг кажется громче и тоскливее, чем раньше.
Секунды тянутся неспешно, перетекая в такие же неторопливые минуты, но Клаус, наблюдающий за мостом в бинокль, прерывает затянувшееся ожидание коротким: «Есть движение!» – и мгновения срываются в безумный бег, прорвав плотину тоскливой унылости.
Семен и Соня, уже окончательно успокоившись, реагируют на сигнал Клауса слишком резво: подскакивают с земли и выглядывают в окно.
– Не высовываться, – резко отдергиваю я их.
В бинокль видно, как твари на мосту начинают смещаться к краю моста, спускающегося на наш берег, опустошая противоположный. Перевожу бинокль левее. Как раз в районе моста набережная, следуя руслу реки, совершает плавный изгиб, поэтому мы можем неплохо наблюдать как за самим мостом, так и за набережной, насколько позволяют царящие сумерки.
Скорпионы продолжают скапливаться у края моста, но почему-то не покидают его. Расстояние от зданий до реки составляет около тридцати метров, и мы сейчас всматриваемся в это пустое пока пространство.
– Чего они так всполошились? – недоумевает Рыжий.
– Они что-то увидели? – спрашивает Соня.
– Да, – отвечаю коротко.
– Что же? – допытывается Семен.
– Надеюсь, скоро мы сами увидим.
– Это змей? – догадывается девушка.
– Да.
Рыжий и Соня не слышали, как мы с Клаусом обсуждали подобный вариант развития событий, всецело поглощенные весельем, поэтому возможная схватка, если она вообще состоится, заставляет их по очереди охнуть удивленно и целиком отдаться наблюдению за набережной и мостом.
– Вон он! – сдавленным шепотом вскрикивает Соня, а Семен менее сдержанно радостно вскрикивает:
– Давай! Мочи их!
– Тихо! – мы с Клаусом одновременно шипим на Рыжего, но уже слишком поздно.
Страж, едва показавшийся из-за угла прилегающего к набережной здания почти у самого моста, молниеносно поворачивает свою огромную башку в нашу сторону, и мне кажется, наши взгляды встречаются. Увеличение бинокля дарит мне возможность прекрасно рассмотреть его золотые глаза с узкой вертикальной щелью. А потом змей разворачивается в нашу сторону.
– Ой! – тоненько вскрикивает Соня, быстро приседая.
– Ты что наделал, болван?! – Клаус прячется за стеной и зло глядит на Семена.
– Я не хотел… – виновато шепчет он.
– Максим, нужно уходить отсюда, и быстро! – отрывисто бросает мне Клаус. – У нас не больше минуты. Успеем убежать, хоть и недалеко. Давай! Уходим!
– Постой, – я начинаю считать секунды. – Сейчас…
– Что ты делаешь? Нам нужно спешить… Ну же!
Успеют или нет? Я продолжаю смотреть в бинокль, переводя его с моста на Стража, скользящего в нашу сторону. Он не опускает головы и не сводит с меня глаз, будто прикипев ко мне взглядом. Все! Или сейчас, или никогда. И твари на мосту приходят в движение, черной, поблескивающей в небесных вспышках массой стекая на набережную. Еще немного… Есть! Змей оборачивается, не прекращая движения, и видит новых противников. Нет, видел-то он их и до этого, я в этом уверен, только нападать не спешил. А сейчас, когда скорпионы сами начинают атаку, ему не остается ничего иного, кроме как принять бой. Будь мы на квартал ближе, сомневаюсь, что Страж не попытался бы сперва разобраться с нами, и только потом – со скорпионами.
Встречая опасность, змей моментально разворачивается и сжимается исполинской пружиной, заняв собой набережную по всей ширине. Он успел удалиться от моста и на сотню метров, но скорпионы, уже почти полностью очистив мост, настигают его неотвратимой волной, заполняя все пространство от зданий до реки.
Клаус, снова выглянувший в окно, видит разворачивающуюся перед нами картину.
– Все-таки нам стоит отойти, – выдавливает он.
Рыжий с девушкой, не подходя к окнам, спрашивают:
– Что там?
– Мы уходим?
А потом несмело подходят и выглядывают наружу. Соня изумленно выдыхает, а Семен бормочет что-то сквозь зубы про чью-то мать.
– Мост свободен, – говорю я, продолжая наблюдать в бинокль за переправой, на которой уже не осталось ни одной твари.
– Думаешь, стоит рискнуть? – интересуется Клаус.
– Нужно попробовать.
Перевожу взгляд на Стража. Скорпионы уже совсем близко от него, но не спешат нападать. Они перестраиваются в линию и пытаются обхватить змея с флангов, но ширина набережной не позволяет им провести полноценное окружение. Твари уже в большом количестве скопились у зданий и у берега реки, и в этот момент Страж атакует сам. Его движение кажется смазанным – настолько он стремителен – и в следующий миг скорпионы, собравшиеся справа от него, у самого берега, будто взрывается изнутри, разлетаясь в разные стороны фрагментами тел. Совершив бросок, змей возвращается в исходное положение для новой атаки, но твари, не медля более ни секунды, переходят в наступление. До схватившихся Стража и гигантских насекомых не так уж и далеко, всего метров сто, и нам слышно, как яростно шипит змей. Он атакует монстров, но уже тех, что слева, скопившихся у стены здания. Снова в воздух взлетают не менее десятка черных тел. Не знаю, то ли змей не рассчитал силу броска, то ли он намеренно вложил в него столько сил, но от его мощного удара заваливается и рушится часть стены, у которой находятся скорпионы. Страж уже не возвращается на прежнюю позицию, а продолжает движение, уходя от атаки уцелевших в центре построения тварей. Клубясь, в воздух взлетает облако пыли там, где только что была стена здания. Почти сразу оно скрывает происходящее от наших глаз.
– Уходим, – бросаю я, отходя от окна.
Клаус молча кивает, поправляя свой Милкор. Семен и Соня итак готовы выступить в любой момент.
– Обойдем квартал, или лучше два, и выйдем к мосту с другой стороны. Идем быстро. Вперед!
Быстрым шагом мы выходим из здания с противоположной от здания стороны, пересекаем внутренний двор и проходим насквозь следующий дом, точно такую же бетонную коробку. Сразу за ним – улица. Коротко оглядываемся и бегом пересекаем ее. Попадаем в следующее здание. Минуем его и то, что за ним. Впереди – снова улица. Не выходим на нее. Поворачиваем вправо и движемся вдоль внутренней стены дома. Откуда-то сзади нас догоняет какой-то грохот, сразу прекратившийся.
– Что это? – встревожено оглядывается Соня.
– Страж воюет, – бросаю я на ходу.
Нам важно как можно быстрее выбраться к набережной. Пока змей разбирается со скорпионами, у нас будет возможность проскочить на другой берег.
За следующим зданием – улица, широкая, как проспект. Выглядываю в окно – через квартал она выводит прямо на мост. Его подъем чист, и ни одной твари вокруг не наблюдается. Максимально быстро мы пересекаем улицу и проникаем в дом. От набережной сейчас нас отделяет четыре здания.
За спиной тяжело дышит Семен, а Соня вообще пыхтит, как паровоз.
– Поднажмем, ребятки, – подбадриваю их. – Немного осталось.
Тем же быстрым экономным шагом мы проходим насквозь все четыре полуразвалившихся дома, что отделяют нас от реки. Справа, за окнами, тянется проспект, который выводит к мосту. Стоящее за ним здание закрывает обзор на набережную, но итак прекрасно слышно, что схватка змея со скорпионами до сих пор продолжается. До нас доносятся приглушенное расстоянием шипение змея и временами – грохот рушащихся стен. Мы на месте. Соня и Семен устало опускаются на землю в углу. Парень «достает» бутылку с водой и щедро льет ее себе на лицо, потом снимает шлем и выливает остатки на волосы. Соня же просто откидывается спиной на стену и устало прикрывает глаза. Я и сам чувствую себя утомленным – сказывается усталость и напряжение последних часов и конечно же выматывающая душу игра в «кошки-мышки», где нам отводится совсем не та роль, к которой мы привыкли. Клаус выглядит немногим лучше, хотя и старается не подавать виду. Он осторожно выглядывает в окно, выходящее на набережную.
– Чисто, – негромко докладывает он. – Выходим?
– Нет, – качаю головой, – из нас сейчас еще те бегуны, да и разведать сперва нужно.
Клаус молча принимает мои слова и только морщится каждый раз, когда до нас доносятся грохочущие звуки.
– Прикрой, – обращаюсь к нему и поворачиваюсь к Семену и Соне, которые так и сидят на земле у стены. – Я на разведку. Глядите в оба.
Они сразу, хоть и с усилием поднимаются на ноги и встают по обеим сторонам от окна, выходящего на проспект.
– Осмотрюсь из соседнего здания, – говорю ребятам, показывая на дом через улицу. – По моему сигналу выдвигайтесь к мосту.
– Какой сигнал? – спрашивает Клаус.
– Моргну фонариком два раза, – отвечаю я. – Сидите тихо, не высовывайтесь и не кричите на весь город.
Я смотрю на Семена, и он виновато опускает глаза.
– Если моргну светом три раза, – продолжаю я, – это значит: «Опасность!», и после такого сигнала вы зарываетесь в землю и не дышите.
– Я с тобой, – заявляет вдруг Рыжий.
– Нет, – отрезаю я. – Все, я пошел.
Выглядываю на улицу и быстро осматриваюсь в обе стороны. Перелезаю через окно. Не слишком заботясь сейчас о тишине, мчусь через проспект. Врезаюсь в стену здания, практически не сбросив скорость. Заглядываю внутрь. Никого и ничего. Сажусь на окно и перекидываю ноги внутрь. Все, я на месте. Оглядываюсь. Лица друзей белеют в окне здания через улицу. Вскидываю руку с поднятым вверх большим пальцем, разворачиваюсь и отхожу от стены. Вот теперь нужно очень тихо.
Глава 4
Здание, в котором я нахожусь, длинным фасадом смотрит на проспект, а на набережную – лишь торцом. Оглядываюсь внимательнее. Когда-то, наверное, это было красивый семиэтажный дом с окнами-витринами во всю высоту стены. Но сейчас это пустая коробка без крыши и перекрытий, лишь фиолетовый сумрак царит здесь. Низкие угрюмые тучи, видимые в прямоугольнике стен, кажутся невероятно низкими, и кажется, что небосвод вот-вот рухнет на голову.
В ширину здание довольно велико – где-то с полсотни метров. В длину, не могу сказать точно, но никак не меньше сотни метров. Надеюсь, что я смогу рассмотреть все, что нужно, и не придется менять позицию, чтобы удостовериться, что Страж и скорпионы достаточно далеко. Однако практически непрекращающийся грохот стал вроде бы громче. Что это значит? Скоро все сам увижу. Стараясь держаться подальше от высоких окон, выходящих на набережную, я медленным шагом продвигаюсь к дальней стене, которая отбрасывает густую тень, будто бы мерцающую в такт вспыхивающим на небе фиолетовым молниям.
На удачу, этот дом примерно на четверть выдается вперед, к реке, по сравнению с рядом стоящим, поэтому у меня появляется отличная возможность проверить набережную, выглянув в одно из пяти боковых, вполне обычных окон. Остальные из них глядят в стену стоящего в двух десятках метров дома. Все же я не спешу ни высовываться, ни выглядывать. И не столько из-за того, что боюсь быть обнаруженным, сколько из-за вдруг возникшего чувства опасности. «Укройся. Спрячься. Не высовывайся», – настойчиво и испуганно шепчет мой внутренний голос. Доверившись ему, последние метры до спасительной тени в углу я преодолеваю медленно-медленно, напряженно всматриваясь в окна впереди. Определенно, я что-то слышу. Звуки, едва различимые в грохоте обвалов, заставляют меня максимально напрячься. Какой-то запах… Или он мне, как и звуки, только кажется? Достигнув угла, опускаюсь на колено. Тень надежно скрывает меня от посторонних глаз. До окна слева – метра три, до окна, выходящего на мост – все пять, оно очень высокое и достаточно широкое. Я замираю, не шевелясь, и превращаюсь в слух, надеясь услышать то, что насторожило меня. Проклятый грохот заглушает все звуки. Что там Страж вытворяет? Такое ощущение, будто он задался целью разрушить весь город. Вот – снова земля едва заметно вздрагивает после очередного грохота. Закрываю глаза, и как это всегда бывает, звуки становятся четче и как-то даже ближе. Очередной грохот уже звучит иначе, и я с точностью до нескольких градусов могу сейчас определить направление, откуда он доносится – из глубины кварталов, а не с набережной. Слышу, как рушится здание, разваливаясь на обломки, которые все продолжают сыпаться. Слышу, как змей шипит яростно и зло. Слышу, как порывы ветра бросаются пылью, часть из которой обсыпается со стены, за которой я укрылся. Кручу головой, как локатором, но ничего настораживающего не слышу. Нет! Слышу! Какой-то стрекочущий клекот совсем рядом, прямо за стеной! Я даже дышать перестал, но, как не вслушиваюсь, он больше не повторяется. Нужно подойти к высокому окну, выходящему на набережную и мост и осторожно выглянуть. Может быть, там скорпион. Должно быть, он стоит у самого угла, если не увидел меня, когда я крался через здание. Открываю глаза, и так получается, что сразу вижу тень, мелькнувшую в окнах противоположной стены моего здания. И еще одну, и еще. Слежу взглядом, но тени не мелькают в окнах дальше, они достигают широкого дверного проема, и я наконец рассмотрел, что это скорпионы. Один за другим они проникают внутрь. Что они забыли здесь? Страж ведь беснуется где-то дальше. Проклятье! Они движутся прямо ко мне. Сто метров, нас разделяющих, сокращаются слишком быстро! Я уже вижу, как поблескивают их панцири в свете небесных вспышек. Медленно-медленно поднимаю автомат, и беру на прицел крайнюю справа тварь. Учитывая их размеры, промахнуться будет трудно. Скорпионы издают такой же неприятный клекот, как и тот, что я слышал из-за стены. Главное – не допустить атаки сразу с двух направлений. Песок шелестит и скрипит под их конечностями. До скорпионов уже метров пятьдесят, не больше. Все, медлить больше нельзя. И тут твари останавливаются. С пугающим звуком щелкают клешни твари слева. Такой шанс упускать нельзя. Скорпионы оказались здесь не просто так и вряд ли сами уйдут. Я целюсь туда, где у них находятся центральные глаза и ротовое отверстие. Жму на спусковой крючок. Пятьдесят метров, разделяющие нас, для моего Вала – пустяк. Тяжелые девятимиллиметровые пули злыми осами впиваются в крайнюю справа тварь. Уже после третьей она, не издав ни звука, валится на землю. Оставшиеся два скорпиона даже не шелохнулись. Что же, тем лучше для меня. Перевожу огонь на следующую тварь, но в последний миг оба монстра срываются с места. Они движутся прямо на меня. Чтобы свалить вторую тварь, я расстреливаю пять патронов. Оставшийся скорпион уже в двадцати метрах! У него, что, реактивный двигатель в заднице?! Поспешно, что сказывается на качестве стрельбы, веду по нему огонь. Скорпион зарывается в грунт меньше, чем в десяти метрах от меня, а через долю секунды, рассекая воздух со страшным свистом, в землю перед ним вонзается хвост с жалом на конце. Монстр вздрагивает несколько раз и затихает. Нервно бросаю взгляд на окно справа и слева – никого. Или тварь за стеной ничего не слышала, что вряд ли, или затаилась. Убитый мной первый скорпион исчезает. В магазине автомата осталось еще пять патронов, но я не спешу его менять, и не зря, как оказывается. Вслед за первым исчезает и третий скорпион, а второй все также лежит на земле в двух десятках метров от меня. Он едва вздрагивает, когда я всаживаю в него оставшиеся в магазине патроны, и истаивает в воздухе, сдохнув окончательно. Не медля, меняю магазин на полный. Невольно вздрагиваю, когда довольно громко слышу уже знакомый клекот из-за стены. Он не прерывается и звучит постоянно. Поочередно вытираю об одежду вспотевшие ладони. Тварь за стеной не умолкает ни на миг. Нужно угомонить ее как можно скорее, пока на ее звуки не появились новые скорпионы. Не выходя из глубокой тени, смещаюсь левее, держась подальше от высокого окна. По плавной дуге подхожу вплотную к стене так, что мне видна ее наружная часть. Вот оно в чем дело. Тело скорпиона, лежащего в десятке метров, у самого угла здания, здорово повреждено, и он просто не в состоянии передвигаться. Благодаря Стражу, у монстра отсутствуют конечности с левой стороны. Видимо, почуяв меня, он пытается что-то сделать, не знаю: встать, уползти или еще что. Ничего, кроме омерзения, вид покалеченного скорпиона не вызывает. Мне удается одним выстрелом успокоить монстра навсегда. На стену брызжет чем-то желтым, и через несколько секунд скорпион исчезает.
А теперь нужно возвращаться к ребятам. Время идет, а мы должны успеть еще перебраться через мост. Ни Стража, ни тварей поблизости вроде нет… Проклятье! Из окна, выходящего вдоль набережной, видно, как в мою сторону движется более десятка скорпионов. Без сомнений, их каким-то образом смог привлечь раненный монстр. Плохо, но бежать нельзя, иначе потеряю преимущество в позиции и отдам инициативу врагу. Главное, чтобы твари не попытались обойти меня с флангов. Через это окно протиснуться ни один из них не сможет, только через те, что выходят на мост, да и то не сразу. Но даже так близко их нельзя подпускать. Дюжина скорпионов все ближе, а я жду, подпуская их, потому что опасаюсь пока открывать огонь по столь стремительным, а потому неудобным, целям. Нет, в обход они не идут – прут прямо на меня всей группой. Придется пошуметь, но совсем немного. Надеюсь, за стоящим грохотом никто ничего особо не услышит. «Достаю» две светошумовых гранаты. Выдергиваю чеку у одной, потом – у второй, коротко размахиваюсь и швыряю их по очереди так, чтобы они упали на землю и взорвались прямо перед монстрами. Спешно прячусь за стену, зажимаю руками уши, крепко закрываю глаза и приоткрываю рот.
– Баммм! Баммм!
Коротко выглядываю и потом уже выпрямляюсь во весь рост, вскидывая автомат. Твари не далее, чем в тридцати метрах, но в мою сторону уже не двигаются. Пораженные светом и шумом от двух разорвавшихся гранат, они кружатся на месте, ползают по земле, высоко вскидывают свои страшные хвосты, выстреливая в воздух ядом. Я расстреливаю их, как в тире, хотя и приходится потратить на них несколько магазинов – уж слишком они вертятся, сбивая прицел.
С тех пор, как я оставил ребят, прошло уже где-то четверть часа. Нужно как можно быстрее перебираться на противоположный берег, особенно учитывая то, что грохот рушащихся зданий уже не слышен. Наверняка к этому времени уже Страж разобрался со скорпионами, поэтому нужно спешить, пока он не появился. И словно в ответ на мои мысли, на набережной, в каком-то квартале от меня, появляется Страж.
– Да что же это такое… – бормочу я, спешно укрываясь за стеной.
«Что делать? Что делать?» – мысли лихорадочно мечутся в голове в поисках выхода. Странно, но я как будто чувствую, что нам нужно спешить, как можно быстрее добраться до не таких уж и далеких двух высоток, над которыми крутится в безумном хороводе фиолетовое небо. Но Страж заставляет нас терять время, прятаться и укрываться. Отхожу от окна на несколько шагов и осторожно, едва-едва выглядываю наружу, надеясь, что змей не разглядит меня с такого расстояния. Он смотрит в другую сторону, и первое, что мне бросается в глаза – его чешуя. Она вся покрыта грязно-рыжей пылью и во многих местах влажно поблескивает темными пятнами. Неужели скорпионы так сильно его потрепали? Это хорошо. Будь он обычным пресмыкающимся, заполз бы сейчас в какую-нибудь нору зализывать многочисленные раны. Страж поворачивает свою огромную треугольную башку в мою сторону. Помня о том, что все змеи обладают удивительно тонким обонянием, невольно радуюсь, что нахожусь с наветренной стороны.
«Нужно уходить», – наконец решаю я и тихо, как могу, отправляюсь в обратный путь, туда, где ждут меня друзья. Делаю несколько шагов, равняюсь с высоким окном, выходящим на мост, и моментально останавливаюсь, краем глаза заметив какое-то смутное движение. Что это? Всматриваюсь, укрывшись за стеной, и почти сразу вижу то, от чего внутри все холодеет и обрывается.
По набережной на противоположном берегу сплошным потоком тянутся скорпионы. Они движутся вдоль русла реки. Очень может быть, что это именно те монстры, которых мы видели на мосту, расположенном выше по течению, да я в этом и не сомневаюсь, если честно. Вот первые из них достигли переправы и пропали из виду за крутой аркой моста. Когда последние из скорпионов скрылись с глаз, на самом мосту показались первые из них. Я спешно укрываюсь за стеной, оставляя все мысли о каком-либо перемещении. Сколько их там? Не меньше полутора сотен, если не две. Я пытаюсь рассуждать на тему отсутствия мостов ниже по течению реки, раз уж скорпионы с той стороны не явились, но сразу перестаю, потому что не знаю ни плана города, ни количества переправ через реку. Может быть, что мосты еще есть, но они находятся дальше, чем тот, с которого прибыли монстры. Если так, то новые скорпионы могут явиться в любой момент. И еще это значит, что сейчас нужно сидеть тихо, как мышь или зарыться в землю, как крот. Главное, чтобы ребята успели укрыться и не попасться на глаза скорпионам. Не хочу даже думать, что будет, если они их обнаружат.
Я прячусь в спасительной тени и вслушиваюсь в нарастающий шум сотен конечностей. Кажется, будто некто большой трет наждачной бумагой по шершавому камню. Звук становится все громче, и к нему присоединяется утробный клекот, издаваемый огромными членистоногими. Они уже на набережной, прямо за стеной. Вжимаюсь в стену, отчаянно надеясь, что ни одну тварь не занесет в мое здание. Без сомнений, монстры не могли не видеть Стража на набережной и направляются сейчас прямиком к нему. Хочется верить, что он их всех передавит, а потом и сам сдохнет от ран, избавив нас от хлопот. Не думаю, что скорпионы могли нанести ему какой бы то ни было ущерб жалами на хвостах, скорее всего, клешнями. Я не могу вспомнить, с какой силой обычных размеров скорпион способен сжать свои жвала, но сила эта огромна для его размеров. Что уж тут говорить про этих гигантов? С некоторым злорадством думаю о том, что создатель змея испытывает сейчас не самые лучшие ощущения – ведь Страж явно ранен, а любые повреждения, получаемые им, чувствуются и человеком, его породившим, а уж если учесть огромные размеры змея, надеюсь, что неизвестный в плаще корчится сейчас где-нибудь, отхаркиваясь кровью. До моих ушей доносится злое змеиное шипение, а потом земля уходит из-под ног. Страшный грохот раздается совсем рядом. Клубы пыли влетают в окна, и я с некоторой оторопью вдруг понимаю, что Страж, атакуя скорпионов, разрушил соседнее здание. Спешно «достаю» бутылку с водой и не менее спешно обильно смачиваю шарф, наматываю его на лицо, пряча нос и рот. Вроде успел. «Достаю» тактические очки, похожие на лыжные, и натягиваю их на глаза, хотя для этого приходится снять, а потом снова одеть шлем. Здание по соседству продолжает рушиться, вздымая в воздух все больше пыли. Ее уже столько, что видимость падает до нескольких метров. Сквозь грохот удается расслышать шипение змея и даже клекот скорпионов. Интересно, сколько из них Страж уничтожил сразу? А не все ли равно сейчас? Главное, чтобы они все убрались отсюда как можно дальше, тогда у нас появится шанс перейти реку. Снова земля вздрагивает, но уже не так сильно, а следом доносится новый грохот, сопровождающий разрушение какого-то другого здания. Страж не изменяет своей тактике борьбы со скорпионами, и, судя по всему, их схватка смещается куда-то в сторону. Вот и хорошо. А мне нужно выдвигаться. Надеюсь, у ребят хватит благоразумия и дисциплины, чтобы дождаться меня на месте, а не отправиться на мои поиски. Пыли в воздухе еще много, и она очень удачно скроет меня от посторонних глаз. Хочется верить, что ее будет достаточно витать в воздухе, когда мы решимся на переход моста.
Пока иду, ориентируюсь на светлые прямоугольники оконных проемов справа, стараясь держаться от них в десятке метров. Сквозь желтые линзы тактических очков клубы пыли в фиолетовых отсветах небесных вспышек приобретают странный зеленоватый оттенок, но я не обращаю внимания на игру света, считая шаги. До противоположной стены, насколько я помню, с полсотни метров. Это значит, мне нужно сделать приблизительно восемьдесят шагов. Иду, высоко поднимая колени, чтобы не споткнуться ненароком о какой-нибудь некстати подвернувшийся булыжник. Прохожу уже ровно семьдесят шагов, и из зеленоватой полумглы проступают светлеющие пятна окон, выходящих на проспект. Стена здания задерживает основную массу пыли, поэтому за окном воздух достаточно чист и прозрачен, чтобы без помех разглядеть здание напротив. Там ждут меня друзья. Осторожно выглядываю на улицу, оглядываюсь – никого. Это хорошо. Клубы пыли практически скрывают с глаз сам мост и подходы к нему, но это не страшно, а даже наоборот – очень даже хорошо. Слева неплохо просматривается пустой и безжизненный проспект. Перелезаю через подоконник, еще раз бросаю взгляды влево, вправо и срываюсь в стремительный бег к стоящему напротив зданию. Быстро добегаю до него, заглядываю в окно и громким шепотом зову ребят. Перекидываю ноги через окно и оказываюсь внутри.
– Не двигаться, – слышу справа от себя, но тем не менее делаю шаг назад и влево, чтобы не маячить в окне. Клаус стоит справа, наведя на меня оружие.
– Это я, – медленно стягиваю с лица шарф, очки и развожу руки в стороны.
Соня и Рыжий настороженно наблюдают за мной из угла, также держа под прицелом своих автоматов, но позиция у них ужасная – Клаус находится практически на линии их огня.
– Почему без пароля? – спрашивает он, наблюдая за моей реакцией.
– Какого пароля? – искренне удивляюсь. – Мы договаривались о световом сигнале, но вокруг столько тварей, что я просто не рискнул моргать вам фонариком.
Видно, что парень заметно расслабляется, но все равно спрашивает:
– Каким должен был быть сигнал?
– Я должен был вам моргнуть два раза – это значит: «Выдвигайтесь!» Если три, то: «Опасность!»
– Хорошо, – кивает Клаус, – а теперь присядь.
– Не понял.
– Пожалуйста.
– Ладно, – опускаюсь на колено.
Парень включает на оружие фонарь и наводит его луч на меня, слепя глаза. Держит его так несколько секунд, а потом выключает.
– Извини, – говорит, – сам понимаешь, нужно было проверить на всякий случай, особенно, если вспомнить, как волк перекинулся Семеном.
– Все нормально, – киваю я, – молодец. И светил правильно, чтобы свет не было видно снаружи. Как вы тут?
– Неплохо, хоть и страшновато, – отвечает он и в свою очередь интересуется, – Что там произошло? Пыли столько…
– Скорпионы, которые перешли мост, атаковали Стража, а он, отбиваясь от них, развалил здание.
– А потом? – спрашивает Семен.
– Не знаю, – пожимаю плечами. – Поднялось столько пыли, что ничего не стало видно, но, судя по всему, змей еще воюет.
До нас и в самом деле доносится приглушенный расстоянием грохот рушащихся зданий.
– Мы уже думали, что с тобой что-то случилось, – говорит Соня, и меня приятно греет ее тревога.
– Все хорошо, – отвечаю, – да меня и не было-то минут двадцать, может, чуть больше.
– А что за вспышки? Ты видел? – Рыжий перебивает Соню, которая хотела что-то сказать.
– Вспышки от гранат были.
– На тебя напали? Был бой? – сразу спрашивает Клаус. – Скорпионы? Сколько?
– Да, всего полтора десятка.
– Ничего себе, – Семен даже присвистывает. – А мы ничего не слышали из-за постоянного грохота.
– Я так понимаю, ты собираешься сейчас воспользоваться моментом и попробовать перейти мост? – Клаус скорее утверждает, чем спрашивает.
– Да, – киваю. – Пыль на улице надежно скроет нас от чужих глаз. К тому Страж и скорпионы сейчас заняты друг другом, и грех не воспользоваться моментом. Они, кстати, его смогли даже ранить.
– Ранить? – он делает удивленные глаза.
– До крови, – уточняю я.
– Ничего себе, – ошеломленно бормочет Соня.
– Выходит, нам очень повезло, что змей так серьезно сцепился с тварями, – Клаус задумчиво трет подбородок.
– Выходит, – соглашаюсь я. – И хорошо, что мы не пытались с ходу взять мост боем.
– Это был бы очень печальный конец, – мрачно изрекает он.
– Да, ведь пока бы мы уничтожали скорпионов на мосту, на нас с тыла напали бы те, что подошли позже, но до этого появился бы Страж, – описываю совсем безрадостную картину.
– Между молотом и наковальней.
– А откуда вообще столько скорпионов? – спрашивает Соня.
– Не сомневаюсь, что с того моста, что выше по течению.
– Но как?
– Не знаю. Эти монстры смогли каким-то образом дать знать. Клаус, – обращаюсь к парню, – как ты думаешь, ниже по реке есть еще мосты?
– Не знаю, – отвечает он. – Наверняка должны быть, а что? Думаешь, могут подойти еще твари?
– Думаю.
– Будем ждать?
– Дай подумать.
Я осторожно выглядываю в окно. Пыль на улице еще стоит, но представляется уже не плотной завесой, а пыльным туманом. Еще с десяток минут, и не утихающий ветер развеет ее окончательно – вон как он рвет на лоскутья клубящуюся муть.
– Сколько времени понадобилось Стражу, чтобы разобраться со скорпионами с моста? – спрашиваю я, разворачиваясь обратно к ребятам.
– Нужно посчитать, – Клаус правильно понял мои мысли. – Когда змей вступил в схватку, мы сразу двинулись в обход. Дорога заняла не больше десяти минут. Потом ты ушел на разведку.
– Несколько минут я шел через здание, – подхватываю я. – Две стычки со скорпионами, на все про все не больше десяти минут. Еще несколько минут было затишье, а потом на набережной появился Страж, что значит – он покончил с тварями.
– Получается двадцать пять минут, – подсчитывает Клаус.
– Потом появились скорпионы с другого моста, но в бой они вступили не сразу… Это не важно, – осекаюсь я. – С момента, когда змея атаковали новые твари прошло уже минут десять: пока я шел сюда, пока мы разговариваем.
– Так и есть, – кивает парень.
– Значит у нас в запасе есть твердых десять минут, – подвожу итог.
– Получается же пятнадцать? – вклинивается Семен.
– Лучше перебдеть, – отвечаю я.
– Нужно также учесть, что Страж, судя по звукам, отдалился от набережной на значительное расстояние, – дополняет Клаус.
– Да, – киваю, – и он ранен, к тому же. Значит, можно накинуть еще минут пять. Итого выходит, у нас остается пятнадцать минут на то, чтобы пересечь мост и как можно дальше уйти от него.
– А еще лучше взорвать, – Семен неожиданно подает неплохую идею.
– А что, было бы неплохо, – переглядываемся мы с Клаусом.
– Выходим? – он выжидающе глядит на меня.
Еще раз мысленно прогоняю ситуацию, стараясь учесть все факторы. Конечно, есть риск наткнуться на еще одну группу скорпионов… Ну а если нет? Через пятнадцать-двадцать минут сюда явится Страж, и все начнется сначала. Сомневаюсь, что скорпионы смогут его одолеть – не та весовая категория, и не так уж их много для того, чтобы рассчитывать на победу. А было бы неплохо. Тогда и его создатель наверняка получит такой откат от смерти Стража, что и сам долго не проживет. Итак, до моста по набережной – примерно тридцать метров, ширина реки – полторы сотни метров, а учитывая, что мост не прямой, а выгибается дугой, то расстояние увеличивается как минимум до всех двухсот. С моста до ближайших зданий на противоположном берегу – те же тридцать метров. Выходит, нам нужно преодолеть примерно две с половиной сотни метров и никому не попасться на глаза. Не думаю, что понадобится больше пяти минут, чтобы преодолеть эту дистанцию, хотя усталость, превратившуюся в хроническую, нельзя не учитывать. Надеюсь, ребята успели немного отдохнуть, пока меня не было.
Соня поднимается на ноги, отряхиваясь. Она уже знает, что я сейчас скажу. Рыжий дышит часто и шумно, его ноздри раздуваются в преддверии предстоящего испытания. Клаус все также выжидающе глядит на меня, но, словно прочитав мои мысли, слегка кивает.
– Значит так, – говорю я, – сейчас наша задача – перебраться на противоположный берег. Минута на то, чтобы проверить оружие, одежду и обувь. Семен, – обращаюсь к нему, – для тебя персональное задание.
Рыжий немного удивлен, но все равно весь превращается во внимание, видимо ожидая, что я поручу ему нечто героическое.
– Ты должен сделать так, – объясняю ему, – чтобы Соня не упала. Следи за этим.
Он хочет что-то сказать, но в последний момент передумывает и лишь кивает, принимая свою задачу.
– Порядок такой, – продолжаю я, – впереди – Клаус, Семен и Соня – сразу за ним. Я замыкающий. Бежать сможешь? – спрашиваю у девушки.
– Смогу, – она устала, но упрямо сжимает губы, а потом таким знакомым движением поправляет выбившийся из-под шлема локон светлых волос.
– Молодец. Клаус, – обращаюсь к нему, – ты смотришь вперед и, по возможности, за Соней. Вы должны уложиться в пять минут.
– А ты? – девушка вскидывает брови.
– Я иду замыкающим и устанавливаю на мосту взрывчатку, потом догоняю вас.
– Если появятся твари? – спрашивает Рыжий.
– Действуем по обстановке. Не забывайте, что нам нужно пересечь мост и добраться до противоположного берега.
Глава 5
Через окно выбираюсь из здания. Пыль все еще клубится на набережной, но подъем на мост просматривается неплохо. Выглядываю за угол – на проспекте никого. До нас доносится непрестанный грохот рушащихся зданий, но слышен он, по-моему, еще дальше, чем раньше, и это не может не радовать – пусть Страж и скорпионы убираются как можно дальше отсюда и убивают там друг друга. Следом за мной из окна выбирается Семен, он помогает следующей за ним Соне. Последним появляется Клаус и, дождавшись от меня сигнала, выдвигается вперед. За ним следуют Рыжий с девушкой. Через несколько шагов они переходят на бег. Молодцы, не стараются устроить спринтерский забег, а бегут экономно и берегут дыхание. Жду, пока они достигают моста, и следую за ними. Кроме отдаленного грохота, ничего не слышно, и шум собственного дыхания кажется слишком громким. Стараясь беречь его, считаю шаги: левой, правой – вдох, левой – выдох, левой, правой – вдох, левой – выдох.
Где установить взрывчатку? Было бы неплохо – или на подъеме, или на спуске, где бетон, или из чего построен мост, подвергается дополнительной нагрузке, но, боюсь, придется закладывать ее где-то на середине моста. На подъеме не получится по нескольким причинам. Во-первых, двухпроводной кабель с того берега сюда не дотянется – я собираюсь использовать подрывную машинку ПМ-4, а у нее ограниченный радиус действия и хотя декларируются все сто метров, но, насколько я помню, редко превышает семьдесят. Во-вторых, на установку взрывчатки понадобится не минута и не две, а маячить на виду у всей набережной, особенно когда совсем недалеко находятся Страж и твари, нет никакого желания. На спуске с моста не получится заложить заряды по той причине, что кого-нибудь из нас может зацепить взрывной волной или, что хуже, осколками. Остается середина моста, как раз между двумя несущими опорами. Ударная волна уйдет вверх и вбок. Ребята укроются в каком-нибудь здании неподалеку, а мне придется находится на мосту, на его спуске, потому что я ограничен длинной кабеля. С другой стороны, можно было бы использовать битфордов шнур или, как он правильно называется, огнепроводной. Но скорость сгорания у него одни метр в секунду, а мне ведь еще нужно будет преодолеть половину моста, спустится с него, добежать до ближайшего здания и укрыться в нем. Итого: примерно сто тридцать метров. Считаю на ходу. Выходит, мне понадобится метров пятьдесят этого шнура, чтобы я успел поджечь его, убежать с моста и укрыться. Пятьдесят метров? А если… Нет, я слишком устал для подобных расчетов. В идеале для подрыва взрывчатки можно было бы использовать радиодетонатор, но в мире снов радиосигналов не существует. Вот такой вот очень существенный нюанс.
Ребята уже на середине моста, они останавливаются и одновременно приседают, опускаюсь на колено. У меня по спине бежит неприятный холодок. Неужели появились скорпионы? За несколько секунд добегаю до них и приседаю рядом. Клаус осматривает в бинокль набережную впереди в обе стороны.
– Что случилось? – спрашиваю его.
– Осматриваюсь, – отвечает он. – Вроде все чисто.
Вздыхаю с облегчением. Да и сам хорош – запаниковал раньше времени, а Клаус сделал все правильно. Если бы впереди обнаружились новые твари, мы могли бы еще вернуться. По его знаку ребята поднимаются и продолжают бег. Оглядываюсь по сторонам, выбирая подходящее место. Нет, нужно пройти еще немного. Делаю шаг и едва не падаю, споткнувшись. Чертыхаюсь сквозь зубы и смотрю теперь под ноги внимательнее. Вся поверхность моста буквально испещрена многочисленными трещинами и провалами, сквозь некоторые из которых виден бурный поток внизу. Признаться, я с немалым страхом думаю о том, что та сотня метров, которая будет отделять меня от эпицентра будущего взрыва, чересчур мала, а вот риск пострадать не от взрывной волны, так от осколков, наоборот, велик. Ширина моста составляет примерно три десятка метров, толщина – заглядываю в очередной провал – не больше метра. Материал – бетон, нет, железобетон – вон арматура торчит. Значит, для того, чтобы уничтожить этот метровый слой железобетона без использования шурпа, представляющего из себя обычное цилиндрическое углубление, нужно… Произвожу в уме необходимые расчеты, подставляя в стандартную формулу данные, и невольно замедляю ход – настолько я ошарашен. И напуган. Сотни метров мне просто не хватит, чтобы уберечься от последствий взрыва. Сбавив шаг, отстаю от бегущих ребят. Клаус, словно почувствовав, поворачивается и ловит мой взгляд. Успокаивающе машу ему рукой.
Вот и подходящее место, еще немного, и начнется спуск. Неужели придется использовать огнепроводной шнур? Пятьдесят метров шнура? Я-то знаю, что, кроме довольно компактной ПМ-4, есть еще и другие подрывные машинки, способные преодолеть электрическое сопротивление провода на большей дистанции, чем сто метров. Но, к сожалению, я могу вызвать в памяти только их название, а экспериментировать сейчас с их устройством, добиваясь нужных характеристик, слишком опасно. Плохо. Оглядываюсь в поисках подходящего места и едва сдерживаю радостный вскрик – совсем рядом обнаруживаю довольно длинную и широкую, почти с метр, трещину. Подхожу ближе. Лучше не бывает – она углубляется в бетон примерно на полметра, не разрывая его насквозь, и тянется почти от самого края моста на несколько метров. Приседаю на корточки и пробую рукой поверхность. Под пальцами оказывается пустота, и я в радостном возбуждении расчищаю от пыли еще полдесятка метров трещины. Отлично! Очень неплохое место для закладки взрывчатки. Буду работать с пластитом. ПВВ-4, он же пластит-4, как я помню, выпускается небольшими брусками: семь на семь с половиной и полтора десятка сантиметров в длину. Решаю облегчить себе работу и «достаю» сразу десятикратно увеличенный брус. Аккуратно кладу его на землю и срываю коричневую парафинированную бумагу. Укладываю пластилиновый на ощупь брус в трещину. Не мешкая, «достаю» следующий брус и также, как и первый, укладываю его в трещину, которая как раз и выполнит роль шурпа. В общей сложности, после пяти минут напряженной работы мне удается заложить девять десятикилограммовых зарядов взрывчатки, перекрыв таким образом в ширину практически треть мостового перехода. Вообще-то, учитывая изношенность железобетонной конструкции, девяносто килограмм пластита немного больше, чем нужно, но я решил перестраховаться, чтобы уж наверняка. Но что делать мне? Нужно думать, а пока я «достаю» бухту стометрового двухкабельного провода с уже прикрепленным электродетонатором. Попробую взорвать на ста метрах. Если не получится, тогда буду обрезать провод. Без труда втыкаю заостренный пластиковый колпачок детонатора в серую массу взрывчатки и, аккуратно держа бухту за ручку, разматываю провод. Что-то я, похоже, не учел, что-то забыл… За спиной девяносто! килограмм взрывчатки, а я собираюсь укрыться в лучшем случае в ста метрах от эпицентра будущего взрыва… Сколько уже прошло времени с тех пор, как мы ступили на мост? Сколько нам осталось?
Все! Есть сто метров. Я стою у подножия моста практически на самой набережной. На противоположном берегу до сих пор стоит пыль, скрывая от взгляда ближние здания. Ребята расположились у угла ближайшего дома, контролируя набережную в обе стороны и улицу, отходящую от моста. Приседаю на корточки. «Достаю» подрывную машинку и закрепляю оголенные провода на клеммах. Поворачиваюсь к друзьям.
– В укрытие!
Они спешно прячутся за стеной здания. А я, тихо шалея от собственной глупости, ложусь на землю. Перевожу переключатель из положения «предохранитель», потом нажимаю до упора и резко отпускаю толкатель с обратной стороны машинки. Роняю ее в пыль и закрываю голову руками. Считаю секунды, но взрыва так и нет. Все-таки сто метров оказались непосильными для моей ПМ-4. Встаю на ноги и меряю шагами тридцать метров, поднимаясь на мост. До зарядов остается семьдесят. Открепляю провода линии от клемм и отрезаю лишнее. Стою в каком-то ступоре. Сзади шаги, я резко оборачиваюсь, вскидывая автомат.
– Это я, – поднимает руки Клаус. – Что-то случилось?
– Не знаю, – отвечаю ему раздраженно.
Молчу, обдумывая ситуацию. Уставшие мысли нехотя переваливаются и ерзают в голове.
– Ты в порядке? – спрашивает он снова.
– Сколько у нас осталось времени? – отвечаю вопросом.
– Минут пять, не больше. Послушай, если у тебя что-то не получается, не страшно. Оставь все, как есть и давай просто уйдем отсюда побыстрее.
– Я идиот! – мне не жалко даже хлопнуть себя по лбу.
– Ты?
– Да, решил покончить жизнь самоубийством, подорвав себя своей же взрывчаткой.
– Не понял, – он смотрит на меня не моргая.
– Клаус, – говорю ему быстро, – сейчас возвращаешься и ждешь меня. Нет-нет, не ждешь, а берешь Семена, Соню и отходишь от набережной на два здания вглубь квартала прямо по улице. Там скрываетесь и ждете меня. Ясно?
– Возвращаюсь, беру, отходим в третье здание от моста, – повторяет он.
– Правильно. И ждете меня. Я буду через несколько минут. Вперед!
Клаус кивает напоследок, разворачивается и бежит вниз по мосту к зданию, где прячутся ребята, а я срываюсь в бег, но только в противоположную сторону. Не экономя силы, быстро добираюсь до цели. Падая на колени, выдергиваю детонатор. Плююсь и ругаю себя последними словами. Проходит несколько секунд, и в моей руке появляется капсюль-детонатор обычного типа действия: с тэном, ртутью и уже зажатым в нем огнепроводным шнуром. Вставляю его вместо прежнего. Шнура – маленькая бухта на пять метров, но и этого многовато. Лихорадочно считаю в уме. До ближайшего здания на набережной около ста тридцати метров, и оттуда еще, может быть, столько же или меньше до места, где меня будут ждать ребята. Итого пусть будет двести пятьдесят. За какое время я смогу преодолеть это расстояние? Что-то я совсем устал – ничего не соображаю. Десять минут назад просчитывал похожие цифры. Пусть будет три минуты. Это сто восемьдесят секунд, и это – правильно – сто восемьдесят сантиметров огнепроводного шнура, скорость горения которого не один метр в секунду, а один сантиметр в секунду. Раскладываю его на земле, «достаю» обычную «рулетку», вытягиваю ее на цифру «180» и клиню ролик, чтобы не смотался обратно. Ножом отрезаю отмеченное место, «достаю» спички. Все-таки я слишком устал, если допускаю такие оплошности в расчетах. Не может огнепроводной шнур гореть со скоростью один метр в секунду! И столько времени мною просто потеряно, бездарно убито! Конечно же, я злюсь на самого себя, но в то же время понимаю, что нет ничего удивительного в подобных просчетах – мы все слишком устали, устали прятаться, бегать и отбиваться от тварей. Сколько часов мы уже блуждаем по этому мертвому городу? Это хорошо еще, что я, хоть и с опозданием, но вспомнил верную характеристику, а именно скорость горения шнура, иначе, не сомневаюсь, взрыв такой мощности на расстоянии в семьдесят метров я мог бы попросту не пережить. Все эти мысли за какие-то мгновения проносятся в голове, а руки действуют сами: указательным пальцем выдвигаю коробок и вытаскиваю из него сразу несколько спичек, а то мне кажется, что ветер усиливается. Да, так и есть – он резкими порывами рвет клубящуюся муть на набережной. А в следующее мгновение одно из зданий, в квартале от моста, начинает складываться внутрь, вздымая в воздух новые тучи пыли. Чиркаю спичками, и они, шипя, загораются сразу все. Подношу огонь к шнуру, но сильный порыв ветра гасит его. Суетливо лезу в коробок за новыми спичками, и он, как в каком-то дешевом ужастике, выпадает из рук, летит вниз и рассыпается вокруг десятками спичек. Идиот! Зачем они мне?! Концентрируюсь на самом кончике шнура, заставляя его греться все сильнее и сильнее. Через несколько секунд он вспыхивает, и чадящая искра негасимого пламени приходит в движение, направляясь к своей цели. Все, время пошло! У меня есть три минуты, чтобы убраться отсюда, как можно дальше. Вскакиваю на ноги, бросаю на набережную последний взгляд, разворачиваюсь и бегу. Словно в фотоальбоме я рассматриваю прямо на ходу тот своеобразный кадр, который запечатлели мои глаза. Клубы пыли замерли неподвижно в воздухе на том месте, где еще минуту назад высилось здание. Опережая их, направляясь прочь от моста, застыл в движении огромный змей. Он весь покрыт пылью, на которой темными блестящими пятнами выделяются раны, нанесенные скорпионами. И еще на шкуре Стража, вцепившись мертвой хваткой своих хелицер, висит до десятка тварей. Теперь ясно, почему змей разрушает здания. Ничего удивительного, что таким нехитрым способом он старается сбросить с себя монстров. Короткая радость посещает меня еще и потому, что Страж направляется в противоположную от нас сторону. Надеюсь, еще как минимум три минуты он не захочет попасть на мост. А потом мы будем уже далеко. Сможет ли змей переправится через реку? Может быть, а может быть и нет. Дальше, сейчас нам нужно как можно дальше отойти от реки. Я уже на спуске с моста. Стараюсь слишком не разгоняться и внимательно гляжу себе под ноги. Уже у самого основания покрытие сохранилась совсем неплохо, и я позволяю себе на краткие мгновенья оглянуться по сторонам, не сбавляя темпа. Набережная справа пуста и безжизненна, а слева… Проклятье! Слева, пока еще только смутно, виднеется какое-то движение. Скорпионы? На расстоянии в несколько сотен метров трудно сказать наверняка – сказывается отсутствие нормального освещения. Я лишь успеваю что-то заметить в свете небесных вспышек. Только бы они меня не заметили! Я уже на набережной, максимально быстро пересекаю ее. Впереди еще метров сто, а я что-то совсем вымотался. Мне нужно добраться до третьего от реки здания, там меня должны ждать ребята. Стараюсь дышать правильно, но никак не могу попасть в такт собственному бегу.
Признаться, я не помню, чтобы так бегал от опасностей, и, что хуже всего, с каждым метром, с каждым шагом становится все страшнее. Ноги тяжелеют, словно наливаясь металлом. Сколько скорпионам нужно времени, чтобы добраться до моста? Не знаю, но двигаются они быстро – это я видел, это я помню. Наверное, не стоит тешить себя надеждой, что они меня не заметили, у этих тварей слишком хорошее зрение, чтобы они не смогли меня разглядеть на мосту, лишенном каких бы то ни было ограждений. Откуда они вообще взялись? Ответ прост – с другого моста, расположенного ниже по течению, ну а то, что они добирались сюда так долго, говорит о достаточной его удаленности отсюда. Но сейчас это уже не имеет никакого значения, потому что свою задачу по переходу на этот берег мы выполнили. Остается лишь удержать позиции и отбиться от скорпионов. Нет ни малейших сомнений, что твари последуют за мной, значит нужно успеть подготовиться к встрече.
При мыслях о предстоящем бое мне удается наконец унять свой страх и выровнять дыхание. Бежать сразу становится легче. Мелькает запоздалая мысль о том, что можно было избежать всей этой опасной и суетливой беготни – достаточно было заминировать мост противотанковыми минами. Чертыхаюсь и проклинаю собственную глупость. Ну что за идиот?! Ведь такие мины способны нанести Стражу серьезные, если не смертельные, раны.
Какие же длинные дома! Я только добежал до второго, а он все тянется и тянется. Оборачиваюсь прямо на бегу. Улица пока чиста, и никаких тварей не видно. Стоит рискнуть. Тем более задуманное много времени у меня не отнимет. Начну работать на ходу. Вот наконец показался и угол дома, а это значит, что уже в следующем здании находятся ребята.
Останавливаюсь, предварительно осмотревшись и выбрав подходящее место. Ширина улицы здесь та же, что и у проспекта по ту сторону моста – примерно тридцать метров. В принципе, этого достаточно, хотя, конечно, было бы лучше, если улица оказалась уже. Приседаю у стены дома. «Достаю» противопехотную мину МОН-90. Устанавливаю ее в двух шагах от стены, воткнув в податливый грунт штырь, расположенный на нижней части слегка выгнутого корпуса мины. Направляю ее нужной стороной в направлении стоящего через улицу дома. Освобождаю запальное гнездо от предохранительной пробки и ввинчиваю на ее место взрыватель. Тяну от мины леску через улицу и закрепляю ее на стене здания напротив. Сколько у меня осталось времени? Может, минута, а может и меньше. В точности повторяю эту же процедуру со второй миной, установив ее на противоположной стороне улицы немного дальше. Успел. Оглядываюсь. В этот миг из-за зданий появляются первые скорпионы, и в это самое мгновение взрывается заряд на мосту. Над переправой разбухает и лопается тысячами осколков и обломков огненный шар, так сильно контрастирующий своим смертельным огнем на фоне смурных фиолетовых сумерек вокруг, а спустя долю секунды докатывается и страшный грохот, от которого задрожали здания вокруг. Приседаю на колено, прислонившись к стене дома. Слава Богу, натянутые лески мин, удерживающие предохранительные чеки на взрывателях, удерживаются на местах. Но я сейчас с некоторой оторопью гляжу на полностью разрушенный мост, исчезающий в туче поднятой пыли и густого дыма. От него совсем ничего не осталось. Интересно, я бы долго мучился, если подорвал заряд с помощью ПМ-4? Я даже успел увидеть, как, словно тряпичные куклы, взрывной волной раскидало тех скорпионов, что успели появится в поле зрения. Да и вообще хорошо, что ребята сейчас в соседнем здании, а не там, в доме на набережной. И будто в подтверждение моих мыслей здание, выходящие к реке, начинает обваливаться, складываясь, как карточный домик. Новые тучи пыли взлетают в воздух.
Все, хватит смотреть, пора продолжить начатое. И тут из пыльной завесы начинают появляться скорпионы. До них не больше ста метров, но я прекрасно помню, с какой скоростью они могут передвигаться, поэтому, не теряя больше ни секунды, начинаю работать прямо на ходу. Одна за другой в моих ладонях начинают появляться мины. Это увеличенные ровно в три раза противопехотные мины ПФМ-1, выполненные в форме своеобразных лепестков, и если оригинал весит восемьдесят грамм, то мои экземпляры – двести сорок соответственно. Они не представляют из себя ничего сложного. Их датчиком служит вся площадь из полумягкого полиэтиленового контейнера, который наполнен жидким взрывчатым веществом, детонирующим от оказываемого на него давления. Убить такая мина скорпиона не убьет, но конечность оторвет точно, а именно это мне и нужно – внести максимальный хаос в их передвижение. Жаль, конечно, что совсем нет времени для подготовки чего-то более серьезного, но тут уж ничего не поделаешь. Я щедро разбрасываю по улице эти «лепестки», но, к сожалению, времени слишком мало, чтобы покрыть ими необходимую площадь. Успеваю раскидать лишь полтора-два десятка мин и одним махом преодолеваю оставшиеся метры до угла здания. Встревоженные лица ребят встречают меня.
– Цел? – сразу спрашивает Клаус.
– Цел, – отвечаю быстро. – На улице скорпионы.
– Мы видели, – возбужденно говорит Рыжий. – А что это ты там разбрасывал по земле?
– Мины. Сейчас уже должно…
Договорить я не успеваю, потому что в это время глухо взрывается первая МОНка. Семен пытается выглянуть за угол, но я удерживаю его.
– Обожди, – говорю.
Проходит секунд десять, и происходит второй взрыв, уже ближе. Шесть килограмм пластита с сумасшедшей скоростью выстреливают двумя тысячами стальных шариков, которыми начинена МОН-90. Слышно, как они визжат, рикошетя от стен.
– Теперь можно, – сообщаю я и первым выглядываю за угол.
Натыкаясь друг на друга, в дыму мечутся скорпионы, а некоторые из них даже пытаются атаковать своих же.
– Неплохо, – произносит Клаус. – Сколько их всего?
– Не знаю, но думаю, что не меньше полутора сотен – столько, сколько явилось сюда с того моста, что выше по течению.
Лицо Семена при моих словах вытягивается, а Соня делает большие глаза.
– Сколько? – переспрашивает она.
– Нужно уходить, – нервно дергает щекой Рыжий.
– Куда? Мы никуда не успеем уйти – сразу догонят, – отвечает Клаус.
– Правильно, – соглашаюсь, – примем бой, но не здесь. Отойдем дальше по улице, пока скорпионов задержат мины, – и бросаю резко, – А сейчас за мной! Выдвигаемся!
До тварей всего несколько десятков метров, и эта дистанция может оказаться опасной для использования нами гранатометов. Нужно успеть разорвать дистанцию вдвое, как минимум. Впереди, сразу за зданием, – перекресток. Мы бьем все рекорды скорости, добегая до него. Клаус оказывается у угла дома первым, резко останавливается и выглядывает, потом смотрит в другую сторону. Мы уже рядом.
– Никого, – бросает он.
– Занимаем позиции! – командую я. – Семен, Соня, прикрываете тылы. Клаус, работаем по скорпионам. Используй Милкор.
Он ничего не говорит, только кивает напряженно и закидывает за спину автомат, а спустя несколько секунд в его руках появляется гранатомет. До скорпионов, появившихся наконец из дымной взвеси, метров семьдесят – дистанция оптимальна. Монстры уже достигают моих «лепестков», и сразу же громким хлопком взрывается первая мина, вырывая у твари не только лапу, но и кусок из тела. Тварь неуклюже заваливается, и одновременно с этим на другой мине подрывается второй скорпион.
– Огонь по команде! – кричу Клаусу.
Парень стоит в десятке метров от меня слева. Семен и Соня расположились по обе стороны улицы, у самых стен зданий. Они контролируют уходящие в разные стороны от перекрестка улицы. Что-то неуловимо меняется вокруг, и я не сразу понимаю, что именно. Свет, точнее цвет небесных вспышек уже не вспыхивает фиолетовым. Тучи, летящие по небу над нами, кажется, движутся быстрее, и молнии, вспарывающие их изнутри, становятся гораздо светлее, не белыми, но какими-то голубыми. Вокруг будто проясняется, и сумерки, угрюмые и зловещие, отступают перед небесным светом.
Глухие хлопки взрывов мин звучат еще целую минуту. Мои «лепестки» славно поработали, оставив истекать кровью на земле два десятка тварей. Они ранены и не могут передвигаться и лишь яростно размахивают конечностями и бьют хвостами в воздух. Больше мины не взрываются, и скорпионы неотвратимой волной из черных тел надвигаются на нас. Ветер, заметно усилившийся, сильными порывами бьет нам в спины. Он рвет и раздирает в клочья дымный туман, и в его разрывах видно, как много скорпионов – вся улица вплоть до моста буквально запружена ними. Моя собственная тень причудливо пляшет у моих ног в свете небесных всполохов. Сухой безжизненный воздух не имеет никакого запаха и несет только пыль.
– Огонь! – ору я зло, и наши с Клаусом гранатометы выплевывают первые снаряды. Они вылетают из дула со звуком, чем-то схожим с тем, с которым из бутылки с шампанским выстреливает пробка. Оставляя дымные следы, гранаты летят по плавной дуге и попадают в самую гущу атакующих монстров. Я сразу корректирую огонь так, чтобы снаряды взрывались в первых рядах нападающих.
Клаус очень быстро расстреливает свой боезапас и роняет на землю оружие. Через несколько секунд он сжимает в руках уже новый гранатомет. В моем – двенадцать снарядов, поэтому я веду огонь чуть дольше. Мы стараемся удержать скорпионов на безопасном рубеже – безопасном для применения гранатометов, и пока нам это удается. Сорока пяти миллиметровые гранаты осколочно-фугасного действия наносят тварям существенный урон. Разрывы гремят среди монстров, опрокидывая, швыряя и даже подбрасывая их в воздух. Постепенно дым и пыль, не смотря на сильный ветер, встают плотной завесой, сквозь которую почти ничего уже не видно. Выпускаю из рук оружие с опустевшим барабаном, но открывать огонь из нового не спешу. Клаус бьет практически в одно место, проводя поперек улицы невидимую черту, которую ни один скорпион пока не пересек.
– Меняй угол! – кричу ему. – Клаус! Меняй угол!
Он кивает в ответ. Новые гранаты летят уже по более высокой дуге, разрываясь дальше по улице. Нет, ничего не видно. Коротко оглядываюсь на ребят. Семен поглядывает в нашу сторону, но не забывает наблюдать за улицей, уходящей вправо от перекрестка, а Соня ошарашено наблюдает за бойней, что устроили мы с Клаусом. Приходится крикнуть ей, чтобы смотрела по сторонам. Она в трех метрах от меня и слышит с первого раза, послушно отворачивается и возвращается к наблюдению за своим сектором – улицей, отходящей влево от перекрестка.
Разрывы гранат умолкают – Клаус меняет оружие на новое, но огонь открывать не спешит. Резкими порывами ветер рвет дымную завесу, открывая взору улицу. Неприятный холодок пробегает по спине, когда я вижу, что улица, ранее забитая тварями, сейчас чиста. Хотя нет, из-за дальних зданий показываются скорпионы. Сколько их? Почему они вдруг оказались так далеко? Клаус открывает огонь по бегущим монстрам и быстро опустошает барабан. Гранаты попадают точно в цель, хотя расстояние до тварей составляет больше ста метров. Почти десяток скорпионов оказывается на земле, но не все из них исчезают. Новые гранаты летят в монстров, разбрасывая еще четверых. Клаус поворачивается ко мне, а я все не стреляю. Что-то непонятное происходит, и я никак не могу понять, что именно. Усталость тугими тисками давит на голову, замедляя и тормозя мысли. Вскидываю свой ММ-1 и одной очередью выпускаю все двенадцать гранат, смещая ствол после каждого выстрела на несколько сантиметров. Тварей накрывает хорошо. Сколько мы уже их уничтожили, и сколько еще осталось? И что, черт побери, не дает мне покоя?! Новые порывы ветра разгоняют пыль и дым от разрывов, открывая вид на отступающих скорпионов. Мы с Клаусом не стреляем, молча наблюдая за врагом. В какой-то момент последние из монстров резко останавливаются, разворачиваются и устремляются в нашу сторону. Еще на дальних подступах их встречают гранаты Клауса, и я вижу, как уцелевшие твари снова меняют направление и движутся уже в противоположную от нас сторону.
– Ура! – радостно кричит за спиной Соня.
Я оглядываюсь. Девушка счастливо улыбается мне и едва не прыгает на месте от радости.
– Мы победили! – кричит она снова, не таясь. – Скорпионы убегают! Как здорово вы их разбомбили!
Глава 6
Внезапно перед моим мысленным взором проносятся, словно кадры из фильма, картинки, так четко отпечатавшиеся в сознании: Страж на набережной, остановившийся, чтобы встретить монстров; скорпионы, растягивающиеся в живую цепь перед ним; их обходной маневр с флангов… Сознание будто проясняется от хлынувшего в кровь адреналина, и недостающие фрагменты занимают свои места.
– Соня! – кричу девушке, все еще что-то радостно лепечущей. – Улица!
Она замирает на какой-то миг, ее глаза испуганно расширяются, и она делает шаг к углу дома, чтобы выглянуть на улицу слева. Рыжий бросает на нас недоуменные взгляды, отрывается от наблюдения за свои сектором и выглядывает за угол, позади себя. А потом время словно замедляется, тянется лениво, как при замедленном просмотре.
Я вижу, как Соня начинает вскидывать свой автомат, испуганно отступая назад. Она открывает рот и начинает кричать. Мои руки помимо воли бросают гранатомет, и через несколько ударов сердца они принимают на себя тяжесть пулемета.
Я вижу, как Клаус начинает разворачиваться в сторону перекрестка. На его лице удивление и испуг. Еще мгновение он держит в руках свой Милкор, а потом, как и я, роняет его на землю, перекидывая со спины автомат.
Я вижу, как Рыжий, выглянувший за угол, напрягшись всем телом, начинает движение назад, вскидывая оружие.
А потом уже и я вижу, как с улицы, за которой должна была наблюдать Соня, появляются скорпионы. Даже сейчас, когда время тянется так лениво, их движения быстры и смертельно проворны.
Первой открывает огонь Соня. С перепугу она безбожно мажет. Вслед за ней начинает стрелять и Семен. Он в упор расстреливает выбежавшего из-за угла первым скорпиона. Его пули пробивают тварь насквозь, вырывая из тела монстра целые куски. Скорпион точно спотыкается, наткнувшись на невидимую стену, и неуклюже заваливается. А потом время, словно рывком, возвращается в свое обычное русло.
Грохот нескольких стволов сливается в один. Соня, расстреляв целый магазин за несколько секунд, выкидывает его и вместо того, чтобы «достать» новое оружие с уже снаряженным магазином пытается вставить полный, У нее не получается, а автомат выпадает из ее рук.
Слишком неэкономно израсходовав почти весь боезапас, Рыжий не сбавляет темпа стрельбы и выпускает оставшиеся патроны во второго скорпиона, удачными попаданиями сбив того на землю. Сразу два монстра появляются из-за угла, а за ними еще и еще. Семен отступает, лихорадочно размахивая руками, словно сломанная марионетка. От атакующих монстров его прикрывает Клаус, точными выстрелами опрокидывая сразу двоих. Наконец начинает стрелять Соня, разобравшаяся со своим оружием. На этот раз она ведет огонь короткими очередями.
Огонь моего Печенега вносит в ряды наступающих тварей настоящий хаос. Пули прошивают монстров насквозь и на излете им еще достает энергии, чтобы жадно впиться в следующих тварей. В стороны летят конечности, куски панцирей, обломки хелицер, во все стороны брызжет алым и чем-то желтым. Монстры заполонили собой весь перекресток, бесполезно толкаясь и мешая друг другу, но нам это только на руку – не нужно слишком хорошо целиться.
Автомат Сони умолкает, а через несколько секунд она уже уверенно сжимает в руках новый.
Семен все также слишком расточительно расходует патроны, поливая тварей свинцовым огнем.
Клаус отстреливается ведет огонь уже из РПК. Ни тени страха, только гримаса ненависти и злой радости искажает его лицо.
А скорпионов становится все меньше, и вместо убитых новые не появляются. Соня в очередной раз меняет оружие. Замолкает автомат Семена, и парень замирает, «доставая» новый. И в этот самый миг уже умирающий от ран монстр, корчащийся от него в десятке метров, выгибается немыслимым образом, в смертельной судороге бросая себя вперед, и выкидывает в последней атаке свой страшный хвост с жалом на конце. Мне кажется, что даже сквозь грохот очередей я слышу, как оно коротко свистит, рассекая воздух, а потом вонзается в Семена, пробивая грудь насквозь. Алое от крови оно еще выглядывает у парня из спины, когда он выпускает из ослабевших рук оружие и хватается руками за жуткое жало.
На какой-то неуловимый миг скорпионы замирают, а мы прекращаем огонь. Соня, стоящая сейчас рядом со мной, неверяще смотрит на Семена, а потом срывается с места и бежит к нему.
– Куда?! Стой! – кричу ей.
Мой голос, словно служит сигналом для скорпионов. Их еще около десятка, и твари кидаются на нас в безумной и яростной атаке.
Я не верю своим глазам и даже пребываю в некоей прострации, но мои руки живут своей жизнью. Выверенными до последнего миллиметра движениями они наводят пулемет на монстров, а палец жмет на спусковой крючок. С какой-то отрешенностью я наблюдаю, как жадно тянутся навстречу скорпионам дульные вспышки Печенега, с огромной скоростью выплевывая из его дула свинцовую смерть, как его лютые пули с жадной ненасытностью впиваются в черные хитиновые тела, отшвыривают их, вырывая из тех целые куски, перебивая конечности и буквально разрывая огромных насекомых на части.
Ничего не видя вокруг, Соня преодолевает последние метры до распластавшегося на земле Семена. На какой-то миг она оказывается на линии огня Клауса, начавшего стрелять на секунду позже меня, но ни на мгновенье не сбавляет ход. Парень прекращает огонь в самый последний момент. Он что-то кричит Соне, но та его не слышит и, уже добежав до Рыжего, падает на колени подле него.
Звонко щелкает затвор, не находя новых патронов – я расстрелял весь боезапас. Автоматически меняю пулемет на новый с полным коробом патронов, но стрелять уже не в кого. Все твари мертвы и их уродливые тела исчезают на наших глазах, тая в воздухе, как дурной мираж. Скорпион, нанесший Семену страшную рану, уже исчез, а парень все еще цепляется за жизнь, зажимая руками ужасную дыру в груди.
Оглядываюсь на улицу, ведущую на мост, с которой нас атаковали скорпионы. Никого. Показываю Клаусу на перекресток. Он понятливо кивает, и мы, преодолев полтора десятка метров, подходим к развилке каждый со своей стороны. Улицы, ведущие от него в разные стороны, безжизненны и пусты. Выхожу на сам перекресток, стараясь охватить взглядом, как можно большее пространство, но ничего, кроме мертвых зданий вокруг, не видно.
Разворачиваюсь и с тяжелым сердцем иду к Семену и склонившейся над ним Соне. Ее плечи вздрагивают в безмолвном плаче, но она обеими руками, красными от крови, закрывает страшную рану на груди Рыжего. Под ним натекла уже целая лужа, щедро оросив грязно-бурый песок.
Ноги мои не гнутся то ли от усталости, то ли от скорби, но я продолжаю идти. До них остается несколько метров. Я уже вижу, как у Семена изо рта толчками вытекает неестественно алая и яркая на фоне окружающей серости кровь. Клаус следует за мной в нескольких шагах. Бросив на него короткий взгляд, вижу, с каким трудом он переставляет ноги. А Соня вдруг «достает» бинт, цепляет один край зубами и начинает разматывать. Что она делает? Я уже достаточно близко, чтобы расслышать ее сбивающийся голос:
– Потерпи… Потерпи, миленький… Потерпи, пожалуйста… Потерпи еще немного… Потерпи, сейчас Максим и Клаус помогут тебе… Потерпи… Мы скоро попадем домой… Потерпи, пожалуйста…
Плечи девушки вздрагивают от рвущих ее рыданий, ее слезы капают Семену прямо на лицо, светлыми пятнами рисуя причудливый узор на его покрытом пылью лике. Он не слышит ее, мучимый адской болью. Мы уже рядом, и я понимаю, почему наш друг еще жив. Жало скорпиона пробило ему не грудь, как я думал, а живот, не задев ни сердца, ни легких, но разорвав все, что находится ниже: желудок, кишечник – все, почти до паха.
Замутненные нечеловеческой болью глаза Семена на какой-то миг проясняются, и он смотрит прямо на Соню. Хочет сказать что-то, но кровь в горле не дает ему ничего произнести. Он жадно цепляется взглядом своих зеленых глазах за девушку, глядя ей прямо в лицо, и последним движением находит в себе силы найти ее руку своей, судорожно сжимает ее и перестает дышать, тихо умерев. Соня все еще смотрит в его стекленеющие глаза, когда наш Рыжий тает в воздухе, оставив после себя горечь и скорбь потери. Девушка плачет, уже не таясь, уткнув лицо в ставшие чистыми от крови исчезнувшего друга руки.
А я… А что я? Я устал. У меня нет сил ни скорбеть, ни горевать. Где-то на периферии собственного сознания я осознаю и ужасаюсь страшной смерти друга, с которым у меня были самые близкие отношения из всей нашей группы, но безмерная усталость сковывает чувства и не дает волю эмоциям. Мне будет не хватать твоих веселых шуток, неутомимой жизнерадостности и обезоруживающей непосредственности. Я буду горевать по тебе. Надеюсь, ты сейчас в лучшем из миров. Твое тело исчезло, растаяло в воздухе, будто ты был каким-то созданием. Но это не так, и я знаю это, я уверен в этом на сто, нет, на тысячу процентов. Потому что невозможно создать существо, настолько точно повторяющее свой оригинал. Такое сделать в принципе невозможно. Ну, а то, что твое тело исчезло… В этом странном месте, в этом проклятом мертвом городе, отнявшем у меня уже трех близких людей, кажется, возможно все. Но клянусь тебе, я выясню что это за место, я выясню его природу, и если понадобится, уничтожу его, сотру, вырву из любой реальности, только докопаюсь до сути. Меня не остановит ничто. И никто.
Яркое, словно вспышка, воспоминание о неизвестном человеке в черном плаще встряхивает мое сознание, проясняя мысли и заставляя что-то ворочаться глубоко внутри меня, что-то темное и ужасное. Я уже предвкушаю, что сделаю с тобой, проклятый ублюдок. Я буду резать тебя медленно и не спеша, давая возможность тебе же вдоволь прочувствовать весь ужас и безысходность. Я буду сжигать тебя на медленном огне, буду с живого сдирать шкуру, загонять под ногти ржавые иглы, вспарывать брюхо, чтобы ты увидел собственные кишки. И я не дам тебе проснуться. Ты сдохнешь не сразу. Меня ничто не остановит…
Какой-то частью сознания я улавливаю звук, новый шум, появившийся, словно из ниоткуда и не сразу понимаю его природу. Его издаю я. Глухой, злой, полный ненависти рык рвется из меня. В ослепляющей ярости сжимаю и разжимаю кулаки. Мои зубы скрипят от неимоверного усилия сжимающих их челюстей. Мое сердце стучит в груди, гулко ударяясь о ребра, и этот тяжелый ритм отдается в моей голове частыми, как барабанная дробь, ударами.
Что-то касается моего плеча, и я резко разворачиваюсь, готовый рвать и крушить все вокруг голыми руками. Но передо мной стоит Клаус, с испугом отдернувший руку.
– Что? – хриплый сип вырывается из моего горла.
– Ты в порядке? – он отступает на несколько шагов.
Смотрю на него пристально, рассчитывая, куда бить в первую очередь, чтобы не насмерть. Он видит мой взгляд и спешно отступает еще на два шага.
– Максим, ты что? – он вскидывает руки, показывая мне открытые ладони.
– Максим… – тихий голос за спиной.
Оборачиваюсь на него. Меня встречают полные слез и страха голубые глаза.
– Максим, не нужно, пожалуйста, – шепчет она, и слезы все бегут из ее глаз, стекая по щеке, цепляясь какие-то мгновения за подбородок, и срываются вниз, на грязную, покрытую пылью одежду. – Не ссорьтесь, прошу…
У нее из-под шлема снова выбился упрямый светлый локон, на который девушка не обращает внимания, хотя он лезет ей прямо в глаза.
– Это я… Это я виновата… Я должна была следить… Следить за улицей, откуда… Откуда появились скорпионы… – ее исповедь прерывается всхлипами, ее плечи дрожат, и она снова прячет лицо в ладонях.
И мои закаменевшие от напряжения мышцы сводит судорогой, когда их начинает внезапно отпускать. Как будто срабатывает предохранитель, не давая мозгу окунуться в пучину безумия, кровавой волной едва не захлестнувшего меня. Вид плачущей Сони, у которой на руках умер Семен, наполняет мое уставшее сердце безмерной жалостью. И я делаю к ней шаг. Она испуганно сжимается, все еще стоя на коленях, а я замираю ошарашенный ее реакцией. Почему?! Девушка поднимает голову и глядит на меня в страхе красными от слез глазами. Стараясь не встречаться с ней взглядом, отворачиваюсь.
– Сколько нам до цели? – спрашиваю у Клауса.
Он замер метрах в пяти от меня и смотрит настороженно, а после моего вопроса – недоуменно.
– Откуда… – начинает он.
– Выбирай, – перебиваю его, – или идешь с нами, или сам.
– Конечно, вместе, – не раздумывая отвечает он. – Но при чем…
– При том, – не даю ему закончить и без того понятную мысль. Гляжу на него хмуро и говорю, – Тогда рассказывай, сколько нам осталось.
Он смотрит на меня удивленно, но не спешит что-либо говорить. А я уверен, что он знает, уверен, что он может довести нас до цели кратчайшим путем. Наверное, что-то все-таки читается в моем взгляде, потому что он отвечает наконец:
– Если мы двигаемся к двум высоткам, то нам осталось пройти не больше километра.
– Реки, другие препятствия на пути следования есть? – я продолжаю спрашивать.
– Рек нет, – произносит он с запинкой.
– А что есть?
– Чуть в стороне от пути есть… раньше было озеро и парк, но сейчас, наверное, ничего, – неохотно поясняет он.
– Раньше? – не понимаю я.
Клаус молчит, глядя на меня исподлобья, и упрямо сжимает губы.
– Раньше. Сейчас – не знаю.
Слежу за ним внимательно, пытаясь понять, что он имел в виду, сказав: «раньше», – но его лицо превратилось в непроницаемую маску.
– Ты все мне расскажешь, – говорю ему.
– Не раньше, чем это сделаешь ты, – холодно парирует он. – Ты ведь помнишь о своем обещании?
– Я сдержу свое слово.
Отворачиваюсь от него. Соня вслушивается в наш разговор, жадно ловя каждое слово. Она уже не плачет, только временами судорожно всхлипывает. Смотрит на меня испуганно, но я уже спокоен. Протягиваю к ней руку и делаю шаг. Девушка снова вся как-то сжимается, будто я хочу ее обидеть. Стараясь не выдать разрывающую сердце жалость, приближаюсь к ней. Соня несмело вкладывает свою ладонь в мою протянутую руку, опирается на нее и поднимается на ноги. Замирает на миг, а потом бросается мне на грудь и заливается громким раздирающим плачем, выплескивая весь страх, боль и отчаяние. Я шепчу ей какие-то глупости, стараясь успокоить. Не хочу думать о том, чтобы она считала себя виноватой. Она должна жить и бороться дальше. Пусть сейчас плачет. Пусть хоть кому-нибудь станет легче.
Нас осталось трое. Уже трое…
Глава 7
Соня наконец успокоилась, но все равно продолжает бормотать что-то про свою вину. Я ни в чем не переубеждаю ее, потому что сил на разговоры попросту нет. Потом, когда мы выберемся отсюда, возможно, мы и поговорим о случившемся. Если она сама захочет, но не раньше.
Ветер уже давно разогнал пороховую гарь, сделав воздух снова относительно чистым, но все таким же сухим и безжизненным. Вокруг заметно посветлело, и даже отсюда виден подъем на мост, которого уже нет. Небесные вспышки жгут изнутри сердитые тучи над головой, а те все продолжают свой безумный хоровод, кружась вокруг не видимой с нашего места точки. Грозовые раскаты звучат глухо, словно издалека, но расстояние здесь не при чем, потому что вспыхивает прямо над головой.
Не хочу думать, не хочу вникать в природу этого странного явления. Я хочу только добраться до точки выхода. Первой уйдет Соня. Клаус, если захочет, пусть останется и примет участие в той охоте, что я собираюсь здесь развернуть. А потом мы с ним серьезно и обстоятельно поговорим, без спешки и суеты.
Соня отстраняется от меня и глядит красными от слез глазами, но я молчу.
– Держись, – наконец нахожу для нее слова, – нам осталось совсем немного. Скоро будем дома.
Она слабо улыбается в ответ. Спустя несколько секунд девушка уже сжимает в руках автомат, вешает его на ремень через плечо и уже спокойно, но твердо, кивает. Оглядываюсь на Клауса.
– Веди.
Без лишних слов, только слегка пожав плечами, он направляется к ближайшему зданию.
– Нет, – останавливаю его. – Пойдем по улице.
Он вскидывает брови, но не возражает и идет по проспекту, ведущему от моста вглубь кварталов. Отпустив его почти на десять метров, трогаемся и мы с Соней. Надоело прятаться, надоело таиться. Я устал настолько, что не хочу даже думать о том, чтобы двигаться сквозь здания, перелезая через окна и обходя глухие стены. Но есть еще причина моего столь смелого решения. Я чувствую, что снова могу плести. Трудно описать словами это ощущение. Все равно что, видя перед собой яму, точно знать, что можно ее перепрыгнуть, нужно только присесть, напрячь мышцы спины, ног, груди и выстрелить телом, толкая его вперед и вверх. Точно такая уверенность в собственных силах заставляют меня принять решение об открытом передвижении. У меня только смутные догадки о природе этих изменений, но я слишком устал, чтобы думать, анализировать и делать выводы. Возможно, будь я не таким вымотанным и утомленным, все могло бы сложиться иначе. Будь у меня время отдохнуть, осмыслить, спокойно все обдумать, я бы, наверное, понял многое из того, что до сих пор оставалось для меня загадкой. Но ни времени, ни сил ни на что, кроме продолжения пути, не осталось. Нам нужно добраться до этих чертовых высоток, туда, где, как мы думаем, находится неизвестный в черном плаще, спускающий на нас своих тварей. По его вине мы оказались в этом мертвом мире, и по его вине погибли трое моих друзей. И он должен ответить за все. И должен показать путь из этого сна.
Через сотню метров мы достигли еще одного перекрестка. Клаус останавливается перед ним, осторожно выглядывает за угол крайнего дома, проверяя обстановку. Все спокойно, судя по его реакции.
– Поворачиваем здесь налево, – говорит он, когда мы подходим, и бросает на Соню обеспокоенные взгляды.
– Значит поворачиваем, – отвечаю я.
Он кивает мне и обращается к девушке:
– Ты в порядке? Может отдохнем?
Она благодарно смотрит на него.
– Спасибо, нет, – отвечает. – Давайте уже выбираться отсюда. Нам же немного осталось?
– Пять или шесть кварталов, – произносит Клаус.
Мы сворачиваем за угол. Улица, ведущая от проспекта, уже его почти в два раза. Здания через дорогу пялятся друг на друга слепыми провалами окон. Сначала даже кажется, что они нависают над улицей, норовя раздавить, завалить случайных путников, нас. Но это чувство почти сразу исчезает, благодаря открывающемуся виду. Несмотря на узкую дорогу, прекрасно видно, что она ведет нас прямо к цели. Ровная, без изгибов и поворотов, она выводит к двум высоким зданиям. И хотя расстояние все еще велико, не остается сомнений, что мы почти достигли цели. Уже видна и воронка в небе, то место, вокруг которого закручивается косматый небосвод. Вспышки светло-голубого, почти белого цвета, словно электросварка, горят непрерывно, освещая мертвый город вокруг.
Клаус все также шагает впереди, но на этой узкой улице я отпускаю его только на пять метров. Парень держится центра улицы, подальше от серых, изъеденных огнем и временем стен. Мне кажется, или ветер крепчает? Нет, с каждым шагом он действительно усиливается, толкая нас в спины и заставляя невольно ускорить шаг. Поднимается пыль и закручивается вокруг нас, будто обволакивая мутными облачками. Она прячет от наших взоров улицу впереди. Потом, совершенно неожиданно, ветер меняет направление и теперь с каждой секундой все сильнее бьет в лицо, швыряясь землей и даже мелкими камнями. Соня идет рядом со мной, подняв руки и закрыв ими лицо. Ее автомат болтается на плече, и это мне уже совсем не нравится. Клаус впереди уже едва различим сквозь пылевую завесу, поднятую взбесившимся, завывающим все громче ветром. Резкими порывами он бьет в грудь, заставляя прикладывать дополнительные усилия, чтобы просто идти. Совершенно механически пытаюсь «созерцать», но, к огромному моему сожалению, из моей попытки ничего не выходит. Настойчивая мысль о неестественной природе ветра бьется у меня в голове, и я начинаю злиться. Вытягиваю руку, касаясь плеча Сони. Она поворачивается ко мне, и я жестом показываю ей остановиться.
– Что случилось? – тревожно спрашивает она, подойдя ко мне вплотную.
– Все в порядке, – киваю ей коротко. – Сейчас двинемся дальше.
Смутная тень выныривает на нас из пыльного бурана, подходит к нам вплотную и спрашивает:
– Что случилось?
– Обожди, – скупо отвечаю Клаусу.
Закрываю глаза. Уверенность в собственных силах подстегивает меня к действиям. Что такое ветер? Это движение масс воздуха. Отчего он бывает? От перепадов, точнее от разницы температур, влажности и атмосферного давления. В мире снов Плетущие способны управлять всем этим сразу. По нашему желанию ветер появляется и пропадает. Сейчас я не хочу, чтобы он был, чтобы какие-нибудь твари, пользуясь низкой видимостью, смогли к нам подобраться достаточно близко и атаковать.
Во внезапно наступившей тишине особенно громко звучит радостный вздох Сони. Открываю глаза. Ветра больше нет, а поднятая им пыль нехотя опускается вниз, оседая на оружии и на одежде.
– Отлично, – одобрительно кивает Клаус, стягивая с лица шарф.
Но я чувствую, что что-то все же не так. Будто мои возможности все еще ограничены, и плести получается как-то через силу, а изменения происходят с заметной задержкой. Но, с другой стороны, даже это много лучше того бессилия, с которым я вынужден был мириться еще несколько часов назад. А Клаус глядит на меня каким-то странным, изучающим взглядом, но почти сразу меняется на глазах и почти жизнерадостно сообщает:
– Осталось пройти пару кварталов.
– Мы уже прошли озеро? – спрашиваю я устало.
– Нет, – отвечает он вдруг тихо. – Оно должно быть за следующим перекрестком, слева.
– И парк?
– И парк, – Клаус отворачивается, глядя в ту сторону.
– Тогда вперед.
Песок до сих пор скрипит у меня на зубах, и я постоянно его сплевываю. Провожу рукой по лицу, счищая с него грязь. Облачка пыли поднимаются в воздух, когда я пытаюсь отряхнуть одежду. Оставляю это занятие.
Ветер больше не тревожит нас, и я еще раз нахожу подтверждение сделанным много ранее выводам, а именно довольно посредственным силам противостоящего нам Плетущего. То, что ветер – его рук дело, не вызывает у меня ни капли сомнений, ведь даже в этом странном месте не может быть такого, чтобы огромные массы воздуха за несколько мгновений могли поменять направление, как это было с давешним ветром.
Очистившийся воздух открывает нам вид на уже близкие два высоких здания. Теперь я даже могу сосчитать этажи в них: ровно по двадцать в каждом. Эти два дома ничем не отличаются, кроме своей высоты, от точно таких же мертвых и пустых коробок вокруг. Продолжая идти, я больше смотрю не на две высотки, а на небо над нами, закручивающееся чудовищной воронкой. Зрелище настолько неимоверно, что невольно перехватывает дух. Его размах ошеломляет и потрясает. Даже ловлю себя на ощущениях, что кажусь самому себе маленькой и ничтожной букашкой, но тут же отгоняю прочь несвоевременные мысли.
Мы стоим на углу здания, последнего с левой стороны улицы. Через два десятка метров с этой же стороны земля полого уходит вниз, чтобы утонуть в неприятного вида маслянисто поблескивающей жиже.
– Это и есть озеро? – спрашиваю у Клауса, показывая рукой.
– Да, – говорит он едва слышно, стоя ко мне спиной.
Узкие улочки разделяют ряд домов, прилепившихся к бывшему озеру с правой стороны на несколько кварталов. Они тянутся почти до самых высоток, обрываясь перед ними площадью. А то, что Клаус называет озером, ничем иным, кроме как болотом, быть не может. Тем не менее, оно достаточно велико и простирается на несколько сотен метров, а в ширину – я затрудняюсь сказать. Границы болота прячутся от взора, но где-то далеко мне удается разглядеть смутные очертания домов.
– Клаус, – обращаюсь я к парню и показываю рукой на болото, – там, что, река?
– Да, там река и набережная, – кивает он.
– Мы могли добраться сюда от моста по набережной?
– Могли.
– А следующий мост вниз по реке, наверное, как раз за озером?
– Это так.
Теперь и в самом деле ясно, почему скорпионы, атаковавшие нас, появились позже, чем те, что пришли первыми – им нужно было преодолеть гораздо большее расстояние. С удивлением замечаю в глазах Клауса печаль и даже какую-то необъяснимую тоску.
– Что с тобой? – спрашиваю его.
Он отворачивается без ответа, а я лишь пожимаю плечами.
Болото. Когда-то, наверное, здесь было очень красиво и живописно. Люди приходили отдыхать сюда целыми семьями, устраиваясь на зеленой траве, раскладывая на скатертях нехитрую снедь… Наверняка, находились любители и поплавать в речной воде… Когда-то здесь пели птицы, в кронах деревьев шумел теплый ветер и в солнечных лучах сверкала вода озера, бывшего на самом деле небольшим речным заливом…
Со смесью страха и восхищения Соня, стоящая со мной рядом, глядит на здания впереди и небо над нами, закручивающееся невероятной каруселью немыслимого размаха. На наших глазах центр небесной круговерти вдруг начинает опускаться и, вытянувшись страшной воронкой, упирается в крышу высотки справа. Очертания туч смазываются – настолько они ускоряются в своем движении. Всполохи света, скрытые до сих пор тучами, вырываются из косматого плена и разгневанно шипя, ослепительными молниями начинают бить в здание. Как-то сразу воздух наполняется озоном, перебивая запахи, доносящиеся до нас с озера-болота. Грозовая свежесть прогоняет прочь затхлость и гниль, которые только сейчас начали накатывать на нас смрадными волнами. А молнии все продолжают бить в здание, ветвистыми разрядами охватывая уже несколько верхних этажей. Я вижу, как начинают осыпаться стены, мелкими и крупными обломками падая вниз. Словно почувствовав слабину, они долбят здание все яростнее, а от их ослепительных вспышек начинают слезиться глаза.
Клаус мрачно смотрит на разрушающееся здание, прикрывая ладонью сощуренные глаза и недобро искривив рот.
– Мы ведь должны были туда попасть? – растеряно произносит Соня. – Что же нам делать? Молнии разрушают их.
– Пока только одно, – поправляю ее машинально, пытаясь сообразить, что же нам делать дальше. – Думаю, нам стоит подобраться к ним поближе. Клаус?
Парень кивает, не отрывая взгляда от невероятного зрелища.
– Тогда выдвигаемся. От болота держимся подальше, идем вдоль домов, – в самом деле, не стоять же на месте.
За несколько минут мы добрались до первой из трех улочек. За это время высотка, в которую беспрестанно бьют молнии, уже не досчитывается нескольких верхних этажей. Я могу и ошибаться, но нет – воронка опустилась ниже, втыкаясь в целые пока стены. От вида разворачивающегося действия создается странное впечатление, будто вся небесная громада, закручиваясь необъятной юлой, держится только за счет здания, которое так упорно продолжают разрушать мощные разряды. Кажется даже, что когда оно разрушится окончательно, небо потеряет опору и рухнет на землю.
Слабый ветерок приятно холодит лицо, освежая его, и я ловлю себя на мысли, что радуюсь не столько его прохладе, сколько отсутствию дождя. Страшно подумать, сколько воды способны извергнуть из себя эти огромные тучи. Я слишком устал, чтобы думать о чем-то, кроме нашей цели и о том, как до нее добраться. Я не пытаюсь понять природу этого исполинского торнадо, хотя, честно говоря, думать тут особо не о чем. Несомненно, это дело рук нашего врага. Не значит ли это, что он разрушает здания, уничтожая и точку выхода из этого мира? Очень может быть. Но, выходит, он сам находится где-то неподалеку, чтобы контролировать весь процесс. Я невольно замедляю шаг, когда до меня вдруг доходит страшная мысль – а если мы так и останемся в этом мертвом городе, навсегда лишенные возможности покинуть его? Нельзя сдаваться – нужно помешать ему. «Достаю» бинокль и подношу к глазам. Стараясь не смотреть на яркие вспышки, изучаю сначала левое, а потом и правое, частично разрушенное здание. Несмотря на их близость, ни один разряд не задевает похожий на башню дом слева. Его окна слепо глядят вокруг пустыми провалами, озаряемые изнутри близкими вспышками.
– Что там? – спрашивает Соня встревожено, вставая рядом со мной.
– Ничего, – отвечаю и опускаю бинокль, но сразу подношу его к глазам, снова и снова внимательно осматривая стены разрушаемого здания.
– Видишь что-нибудь? – Клаус бросает беспокойные взгляды на близкое болото.
– Не знаю, – бормочу себе под нос.
Я заглядываю в каждое окно, начиная с первого этажа, пытаясь понять, что не дает мне покоя. Похоже, в здании сохранились межэтажные перекрытия, потому что окна с девятого по двенадцатый этаж темны. Странно. Но почему тогда окна восьмого и ниже этажей вспыхивают в свете молний? Всматриваюсь до рези в глазах, но ничего не вижу. Слишком далеко.
– Что-то непонятное, – обращаюсь к Клаусу.
– Что? – настораживается он.
– Не знаю. На четырех этажах окна не отсвечивают свет, хотя разрушается уже четырнадцатый.
– С девятого по двенадцатый? – уточняет парень.
– Да, – киваю.
– Ты что-то увидел? – это Соня.
– В том-то и дело, что нет, – озадаченно отвечаю я.
– Что будем делать? – интересуется Клаус, не сводя глаз с болота.
– Нужно остановить это светопреставление.
– Почему? – искренне удивляется он. – Я думал, мы ищем человека в черном плаще.
– Так и есть, – соглашаюсь с ним. – Но он же не просто так рушит здание? Скорее всего, там выход из этого сна.
– Может быть, – задумчиво тянет парень. – Что ты предлагаешь?
– Объединим усилия и попытаемся развеять эту грозу.
– Давай попробуем, – кивает он, – только сперва предлагаю отойти от болота подальше. Хотя бы в дом забраться, – и показывает на здание, у стены которого мы стоим.
– Успеем еще, – не соглашаюсь я. – Молнии вот-вот доберутся до темных окон, а там как раз и может находиться выход.
– Хорошо.
– Соня, гляди в оба, пока мы будем работать, – прошу девушку, и та кивает в ответ.
Мы плетем ткань сна, чтобы предотвратить полное разрушение здания. Материя этого мертвого мира начинает поддаваться, отступая перед нашим напором, но почти сразу гибко увертывается от манипуляций, а потом, словно каменеет – настолько неподатливой становится. А это значит только то, что наш враг оказывался готов к нашим действиям. Плохо. И странно. Потому что сейчас он показывает незаурядные способности, противостоя нам. А ведь я был уверен, что все у нас получится, как получилось у меня совсем недавно успокоить поднятый ублюдком ветер. Прошло, наверное, несколько минут, когда я открыл глаза, прекратив бесплодные попытки воздействовать на окружающую реальность.
– Ничего не получилось? – спрашивает Соня.
– Нет, – и через секунду открывает глаза Клаус.
– Наш противник оказался готов, – говорит он.
– И что же нам делать? – девушка смотрит на меня.
– Приступим к поискам, – мне с трудом удается скрыть раздражение и злость, вызванные собственным бессилием. – Мы должны найти этого Плетущего, он где-то недалеко.
– Согласен, – поддерживает парень.
Глава 8
– План такой, – начинаю я, но внезапно Соня испуганно вскрикивает, а Клаус, изменяя своей невозмутимости, замысловато ругается.
– Назад! – кричит он и вместе с девушкой пятится по узкой улочке прочь от болота.
Не оглядываясь, отступаю вслед за ними, но тут спотыкаюсь… нет, что-то цепляет меня за ногу и резко дергает. Я теряю равновесие и, все еще не видя противника, неуклюже падаю, заваливаясь на бок. Вижу, как Клаус бросается ко мне, а потом взглядом нахожу то, что сбило с ног и тянет куда-то. Что-то белесое и влажно поблескивающее толстым канатом обвило мою лодыжку и тащит к болоту. На короткий миг сердце сжимает паника, холодя внутренности и кровь, потому что с каждой секундой меня тянет вниз, в самое болото, откуда тянется то, что я принял сначала за змею. Пытаюсь упереться свободной правой ногой в землю, найти опору, какой-нибудь камень, хоть что-нибудь, но ничего не нахожу, пропахивая только глубокую борозду в песчаном грунте. Разбрасываю руки, бесполезно стараясь уцепиться за что-нибудь твердое, но под ними лишь ненадежный песок. Кто-то кричит сзади и сверху, а потом чьи-то руки хватают за разгрузочный жилет, на короткий миг останавливая скольжение. Расширенные от страха, на меня глядят голубые глаза, и светлая прядь снова упрямо лезет в них. Сильный рывок пытается вырвать меня из ее рук, но Соня вцепилась в меня намертво, однако равновесие не удержала и завалилась на землю, все также не отпустив меня. Пытаюсь приподняться, сесть, сделать хоть что-то, но девушка лишает меня этой возможности, прижимая к земле. Смутная тень смазанным силуэтом мелькает справа, и через секунду до меня доносятся странные звуки.
– Чвак! Чвак! Чвак! – они доносятся откуда-то снизу.
Что-то мокрое касается моих ног, и я понимаю, что они уже в болотной жиже.
– Пусти! – хрипло кричу Соне. – Пусти!
Я уже по пояс в отвратительной жидкости черного цвета, когда вдруг меня перестает тянуть.
– Вставай! Вставай! Быстрее! – кричит в лицо появившийся передо мной Клаус, вымазанный в грязи. Он хватает меня за грудки и спешно помогает встать.
Что-то утробно бурчит в глубине болота, клокочет и словно вздыхает. Я перекатываюсь и поднимаюсь сначала на четвереньки, а потом и во весь рост, умудряясь при этом еще и двигаться прочь, но тут же падаю от резкой боли в ноге. Клаус подхватывает меня за локоть и помогает встать. Соня подныривает под вторую руку так, что я могу опереться на нее.
– Быстрее! Быстрее! – кричит парень.
Поднимая тучу брызг, нам наконец удается выбраться окончательно из болотного плена. Проклятая тварь едва не утащила меня! Гремучей смесью страха и злости разбавляется моя кровь, и я вне себя от бешенства начинаю плести. Волна холода бьет в спины, когда мы отходим от болота на десяток метров. Высвободив руку, которую держит Клаус, оборачиваюсь. Поверхность болота у самого берега прямо на глазах сковывает льдом, который все белеет и белеет, разрастаясь вширь и становясь все толще.
– Нужно отойти! – бросает Клаус. – Сколько твой лед сможет удержать тварь?
– Не знаю, но да – нужно отойти.
Я снова опираюсь на него и, поддерживаемый Соней, ковыляю к ближайшем зданиям. Уже поднявшись к ближайшему из них, опускаюсь на землю у самой стены и закатываю штанину на левой ноге, за которую неизвестная тварь пыталась утащить меня в болото.
– Нам нельзя здесь задерживаться, – беспокойно говорит Клаус.
– Чем это ты его так? – спрашиваю его. Он глядит на меня зло, но, поняв, что спорить бесполезно, бросает недовольно.
– Тесаком.
– Разрубил?
– Да, – он отворачивается к болоту, чья поверхность на расстоянии уже нескольких десятков метров от берега скована льдом.
Слава Богу, нога не сломана, хотя голень уже налилась синим, но на ощупь – как больно! – кость цела, однако не факт, что обошлось без трещины. Пытаюсь шевелить пальцами ноги, и у меня получается. Больно, конечно, но терпимо. Как-то незаметно руки начинают дрожать – откат. Запущенный мною процесс замерзания воды в болоте замедляется, и я снова беру его под контроль, заставляя молекулы жидкости двигаться все медленнее. Обхватываю мыслью как можно большую площадь черной трясины.
– Спасибо, – очень серьезно говорю Клаусу и Соне.
– Не за что, – бурчит он, а у девушки влажно блестят глаза.
Не теряя времени, Клаус стягивает ботинки, носки и штаны, изгвазданные в грязи. «Достает» новые и за минуту переодевается в них, а потом помогает и мне. Закатываю левую штанину и, «достав» тюбик со специальной мазью, обрабатываю огромный синяк.
– Помоги, пожалуйста, – обращаюсь я к Соне, закончив.
Протягиваю ей эластичный бинт. Девушка умело перетягивает им мою голень, фыркая временами, когда ее непослушный локон лезет в глаза. Мы справляемся за несколько минут. Ребята помогают мне подняться. Тупая, но терпимая боль сковывает левую ногу, когда я пытаюсь перенести вес на нее. Нормально, хотя и буду хромать, но это совсем не страшно.
Лед покрывает уже значительную площадь болота, делая невозможным повторить внезапную атаку неведомой твари. Перевожу взгляд на здания, над которыми кружится безумное небо. Левое из них так и не пострадало до сих пор, а вот правое, то, куда так неистово бьют молнии, уже едва насчитывает пять-шесть этажей. Что будет, когда электрические разряды разрушат его полностью? Их целью станет вторая высотка?
– Какой глубины было озеро? – спрашиваю у Клауса.
– Не знаю, – пожимает он плечами. – Почему ты спрашиваешь? Ты хочешь проморозить его до дна?
– Да, чтобы та тварь так и сдохла там.
– Она ведь может и вылезти.
– Я думаю над этим, – отвечаю ему, шаря по карманам разгрузки, пытаясь найти то, что было, кажется, целую вечность назад.
– Что это? – Соня удивленно вскидывает брови, глядя на вытянутый мною предмет.
Больше всего он напоминает бильярдный шар черного цвета – такой же идеально круглый и такой же тяжелый. Только бильярдные шары не бывают теплыми. Он согревает ладонь ровным, горячим, но не обжигающим, теплом. Око. Тогда, в выгоревшей комнате, когда тварь убила Катю, я добыл его, следуя некоему первобытному инстинкту, точно так, как в древности охотники вешали на шею ожерелья из зубов и когтей убитых ими смертельно опасных хищников. Уже забывающиеся, поддернутые пеленой усталости, воспоминания о недавних событиях встают перед глазами, заставив едва не прожить их заново. Катя, Катя… Но время горевать все еще не пришло. Тяжелая усталость, снова накатившая на меня после адреналинового всплеска, сковывает мысли, путая и сбивая их, но я все же решаюсь.
– Чтобы сейчас ни происходило, не отвлекайте меня и ничего не пугайтесь, – обращаюсь я больше к Соне, потому что Клаус, пристально наблюдающий за мной, похоже, уже понял, что я собираюсь делать. Наш тыл должен быть прикрыт, потому что я не сомневаюсь, что для той твари, что засела в озере, лед не станет непреодолимой преградой.
Прихрамывая, отхожу от ребят на десяток шагов в сторону. Кладу Око на землю и возвращаюсь к Соне с Клаусом. Черный, матово поблескивающий в свете близких молний, шар невольно притягивает к себе взгляд. Я закрываю глаза и начинаю плести. Представляю себе монстра, каким я его запомнил: огромная бесформенная туша неопределенного серо-бурого цвета. Его шкура покрыта слизью и блестит в неровном свете. У чудовища восемь толстых, с ногу взрослого человека, щупалец, на каждом из которых – сотни присосок, помогающих ему удерживать схваченную добычу.
За спиной раздается придушенный испуганный вскрик, сразу же оборвавшийся, когда другой голос что-то быстро шепчет. Я не обращаю внимания на эти звуки, отмечая их только частью сознания.
То, что лежало в кармане моего разгрузочного жилета, то, что я добыл в смертельном бою, то, что некогда было неотъемлемой частью монстра, снова им становится. Перед моим внутренним взором сейчас находится тварь, зеркальная копия убитой мною. И больше нет черного шара, похожего на бильярдный, есть Око, находящееся на теле чудовища на полагающемся ему месте, а рядом с ним есть и второе. В высоту тварь достигает почти трех метров, а в диаметре – не меньше полутора десятков. До моих ушей снова доносятся какие-то звуки, вот только на этот раз это не человеческие голоса.
Монстр велик, но его размер и масса все же не те, что нужны мне, поэтому я заставляю расти его дальше. Тварь можно отнести к моллюскам, поэтому строение ее тела не так сложно, как у обычных животных. Повинуясь моей воле, клетки организма монстра делятся быстро, но, понимая, что времени очень мало, я еще подстегиваю процесс. Появляется какой-то треск, будто кто-то огромный рвет такие же огромные листы бумаги. Мне нужно всего несколько секунд, чтобы понять, что это звуки разламывающегося льда.
Я вношу изменения в стремительный процесс увеличения массы монстра, заставляя ороговеть наружный слой, его шкуру, так, чтобы тело моллюска оказалось покрыто некоим подобием брони. Никакая защита не будет лишней. Ороговевших клеток становится все больше, и по крепости шкура чудовища сейчас вполне сравнима с бетоном. Теперь вся поверхность его тела, кроме рта и глаз, надежно защищена массивными, примерно полуметровой толщины, пластинами, которые должны оставить монстру достаточную гибкость. Помня о том, что глаза остаются самым уязвимым местом, заставляю шкуру, затвердевшую не так сильно, закрыть двумя створками каждое око. Это будут веки. Какое-то время кручу перед мысленным взором получившееся создание, но не нахожу слишком уж существенных изъянов. Единственный недостаток монстра – это низкая скорость его передвижения, но мне и не нужен супербыстрый боец. Мне нужен тот, кто прикроет наши тылы и сможет отвлечь на себя болотную тварь. Моему созданию не нужно объяснять, кто друг, а кто враг. Это не компьютер, который нужно программировать, и не Страж, нуждающийся в инструкциях. «Убей!» – вот та основная мысль, что я заложил в его сознание. Жажду убийств, черную ненависть и лютую злость, что терзают меня при мысли о человеке в плаще и о всех созданных им тварях. Лица моих друзей, живых и уже мертвых, мелькают перед глазами, вызывая лишь тихую радость и светлую печаль. Монстр не тронет их, тех, кто еще жив. И хотя созданное мною существо не Страж, но так уж получилось, что слишком много эмоций, моих эмоций, достается ему. Перед мысленным взором всплывает и лицо Клауса, вызывая самые противоречивые чувства: раздражение, печаль, радость, злость. В какой-то миг появляется и почти сразу исчезает некое удивление от того, что его лицо стало вдруг каким-то другим, взрослым, со многими незнакомыми морщинами. Образ стремительно исчезает, оставляя почему-то после себя легкую, как дуновение ветра, необъяснимую тоску. А потом я вспоминаю, как он, рискуя жизнью, залез по пояс в болото, рубя щупальце, тянущее меня в трясину. Эта мысль последняя, и такой понятный и в то же время незнакомый Клаус, который переживал с нами все тяготы пути сквозь проклятый город, который спас мне жизнь, занимает свое место в моем сердце. И монстр, взращенный мною, чувствует это. Чуть погодя в моем сознании всплывает образ неизвестного в черном плаще. Чудовище страшно рокочет, и я чувствую, как земля дрожит под ногами – его охватывают такие же темные и злые чувства, что и меня. Теперь монстр будет охотиться на ублюдка, пока жив. Пусть он не сможет покинуть этот сон, но здесь он станет хозяином и очистит город от остальных тварей. А у моего врага не будет ни одного шанса, если мое создание, мой огромный бронированный осьминог найдет его. Если только выживет в следующие несколько часов.
Завершив работу, я открываю глаза, чтобы воочию увидеть плод своего труда. Больше всего монстр напоминает дом высотой в три-четыре этажа. Но у него нет прямых углов, вообще никаких. Его линии плавно перетекают одна в другую, создавая ощущение законченности. Его темно-серая броня практически не отражает свет и выглядит матовой. Он широко раскидал свои огромные щупальца, ближайшее из которых лежит на земле всего в нескольких метрах от меня. В диаметре оно три-три с половиной метра. Я доволен.
В который уже раз задаюсь вопросом, где и каким образом смог достать такое количество заготовок наш враг. В голову лезут нехорошие мысли о некоем инкубаторе или даже лаборатории, в которой неизвестный в плаще множит их. Зачем? Какие цели он преследует? Действует ли он один или в команде с другими? Почему у него оказалась лишь одна заготовка с осьминогом, ведь десяток таких тварей, оставленных в засаде где-нибудь на пути нашего следования, смог бы расправиться с нами без особых проблем? Почему все его монстры довольно уязвимы? Что ему помешало вырастить из заготовки не просто тварь, а ее усовершенствованную копию так, как сделал только что я? Слишком много вопросов, и только на последний я, наверное, могу ответить самому себе – наш враг далеко не так искусен, как может показаться на первый взгляд. Для создания моего монстра действительно необходимо умение, подкрепленное опытом и личной силой, а твари, созданные неизвестным – лишь копии, клоны тех, из чьих заготовок оказались выращенными.
Несмотря на усталость, мысли о враге взбадривают и проясняют сознание.
– Ты закончил? – голос Клауса доносится откуда-то сзади.
Оборачиваюсь к нему. Парень стоит на прежнем месте, застыв в напряженной позе. Рядом с ним Соня, она с испугом и изрядной долей восхищения глядит широко раскрытыми глазами на моего монстра.
– Что это? Как? – выдавливает она, но Клаус перебивает ее:
– Нужно уходить. Судя по звукам, болотная тварь вполне может скоро вырваться из-под льда, – и добавляет с вопросом. – Твой осьминог сможет задержать ее?
– Надеюсь на это, – отвечаю ему честно и спрашиваю сам. – Что там с высотками?
– Отсюда плохо видно – твое создание почти полностью перекрыло обзор.
Оглядываюсь. Да, так и есть – своей необъятной тушей осьминог перекрыл всю улицу и даже половину спуска к болоту.
– Тогда давайте выдвигаться. Пойдем через дома, – киваю на здания за нашими спинами.
Улочка, в которой мы укрылись, отходит от бывшего озера и тянется куда-то вглубь кварталов. Насколько я помню, впереди должна быть еще одна такая же, а уже за ее домами должен быть выход на открытое пространство, бывшее некогда, как я понял Клауса, парком.
– Максим, что это такое? Как ты его сотворил? – снова спрашивает Соня, когда мы шагаем к ближайшему дому, чтобы пройти его насквозь и оказаться на следующей улице.
– Пожалуйста, будь внимательнее и смотри по сторонам, – но на вопрос отвечаю. – Этот осьминог, точнее его оригинал, был в белой комнате, помнишь?
– Я его практически не видела, даже когда мы смотрели «кино», – говорит она на ходу, а потом резко останавливается. – Это тот монстр, который убил Катю?
– Это его копия.
– А он не нападет на нас?
– Нет, – отвечаю коротко. – Не стой на месте, идем.
– Но как ты смог его вырастить? Из чего? – спрашивает она уже на ходу.
– У меня был его глаз.
– Глаз? Откуда? – крайне удивлена Соня.
– Я его добыл.
Она продолжает глядеть на меня в крайним недоумением.
– Я его вырезал, – уточняю мрачно.
– Ой, прости меня, – она, видимо, вспомнила все детали тех печальных событий.
– Ничего страшного. Под ноги смотри, – и поддерживаю ее, когда она спотыкается о какой-то булыжник.
Мы уже у крайней стены, за которой тянется узкая улица. Нам нужно пересечь ее и дом за ней, чтобы попасть на открытое пространство перед двумя, а теперь уже одной, высотки.
– Чисто, – бросает Клаус, выглянувший на улицу через пролом в стене.
Без лишней суеты пересекаем улочку шириной с десяток метров и проникаем в здание за ней. Оглядываюсь по сторонам: справа улица заканчивается глухим тупиком, а слева, словно и в самом деле возвышается каменная гора, видна спина моего монстра. Он едва заметно шевелится, и только это, да отсутствие окон, отличает его от зданий вокруг. Монстр полностью перекрывает своей тушей выход с улицы и следует моему приказу ждать болотную тварь, которая, судя по все громче доносящемуся до нас треску льда, должна скоро появиться.
– А ты можешь создать других тварей: волков или скорпионов? – спрашивает Соня, когда мы углубляемся в здание.
– Быстро – нет, ты и сама должна знать. Нужна часть тела.
– Ну да, – кивает она задумчиво, а потом выдает. – А если от твоего монстра отрезать кусок, ты сможешь из него вырастить нового.
– Да, – отвечаю я немного обалдело от ее логики, – но подумай сама, что будет делать осьминог, когда кто-то будет резать его на части?
А сам думаю, что именно таким образом было создано столь великое число заготовок, из которых неизвестный в черном плаще за столь короткое время смог поднять целую армию всевозможных тварей.
– Да, – разочарованно произносит Соня, – ему же больно будет, и он не станет терпеть.
– Конечно. Он попросту раздавит любого, кто попытается причинить ему вред.
– Даже тебя?
– Даже меня. Я хоть и вырастил его, но наши жизни не связаны, как были бы связаны, будь он Стражем. Он тварь. Очень мощная, очень большая, но всего лишь тварь. Да и не стал бы я его резать по живому. Это слишком… – я кручу ладонью, пытаясь подобрать верные слова, но девушка меня опережает.
– Не по-человечески?
Смотрю на нее, пытаясь забыть, что ей не три десятка лет, что сейчас она всего лишь подросток.
– Непрофессионально, – поправляю ее, но сразу добавляю, видя, как она меняется в лице. – И да – не по-человечески.
Но все же, думаю о том, способен ли я на то, чтобы устроить инкубатор и разводить в нем тварей. Резать их еще живыми на части, чтобы потом использовать, как заготовки. Думаю и не могу найти ответ на этот вопрос. Приходится признаться себе в том, что я слишком устал для подобных сложных дилемм.
– Максим, – снова обращается ко мне Соня, – а может быть, стоит создать Стража, чтобы он защищал нас?
– Ты была бы права, не будь вокруг столько всевозможных тварей, – отвечаю ей, стараясь не поддаваться слабому раздражение от ее неуместных сейчас вопросов, на которые Соня сама могла бы найти ответы. Она, как и я или Клаус, очень устала, ну а мне ничего не стоит ответить на ее вопросы.
– Да, – хмурится девушка, – я не подумала. Чтобы защитить нас от стольких тварей, нужен Страж, не меньший, чем тот змей, но никто из нас не пойдет на создание такого огромного существа. Но, мне кажется, было бы неплохо создать обычного, небольшого Стража-птицу, чтобы он мог хотя бы вести разведку окрестностей.
– Удивительно здравая мысль, – произносит Клаус, обернувшись.
– Согласен, – киваю и я. – Соня, я так и сделаю, как только мы определимся, что будем делать дальше, когда сможем оглядеться.
Скоро мы достигли противоположной стены здания, через которое продвигаемся и приступаем к наблюдению. Сквозь многочисленные проломы и бреши в стене видно, что здания, куда били молнии, на которое упиралась гигантская воронка, уже практически нет. От него осталось всего несколько этажей – из-за обломков разрушенных стен, громоздящихся вокруг, трудно сказать точнее. Однако сейчас все наше внимание приковывает к себе исполинская воронка, огромный, потрясающий воображение, немыслимый по размерам торнадо. Невероятным, колоссальным столбом, он протянулся от кружащегося неба практически до самой земли, уперевшись в те несколько этажей, что остались от некогда высокого здания. Этот вращающийся вихрь горит изнутри негасимым пламенем бесчисленных молний. Они полыхают внутри, вырываются из темного плена и неистово бьют вниз, в остатки здания. Треск их разрядов, их грохот, достаточно громок, но все же не так, как был бы, происходи эта безумная свистопляска наяву.
Мы видим и то, что Клаус называет парком. Может быть, в другой жизни здесь и был парк, но только не сейчас. Безжизненная пустошь простирается на несколько сотен метров до еще целой высотки. Вся земля изрыта какими-то ямами и усыпана разного размера каменными обломками, за некоторыми из которых вполне может притаиться даже скорпион. Неприятное место, не вызывающее в душе ничего, кроме уныния и тоски. Нам также видно и болото, широкой полосой тянущееся куда-то дальше. Я ошибался, когда давал первоначальную оценку его размерам, на самом деле оно много больше. Нам даже частично виден лед, который по самым смелым оценкам сковал болото едва ли на четверть.
– Куда дальше? – устало интересуется Соня.
– Сейчас определимся, – отвечаю ей и, «достав» бинокль, подношу его к глазам.
Стоящее здание высотой в двадцать этажей резко прыгает навстречу, когда я навожу на него оптику. Голые стены, пустые провалы окон, оно выглядит совсем не так, как издалека – более потрепанным временем. Что это?
– Вижу движение! – бросает Клаус, так же, как и я, осматриваясь вокруг в бинокль. – На пятом этаже!
Но я уже и сам вижу, как в одном из окон появляется силуэт. Человеческий силуэт! Близкие вспышки электрических разрядов дают достаточно света, чтобы я мог опознать нашего врага. Проклятый ублюдок прячется в той высотке! Вот и отлично – нашим скитаниям по этому мертвому городу скоро придет конец. Нужно только добраться до неизвестного и выбить из него необходимую нам информацию, а потом… Потом, когда Соня уйдет…
Человеческий силуэт исчезает из виду, скрываясь за стенами.
– Что там? – спрашивает девушка.
– В оставшейся высотке – человек, тот самый, в черном плаще, – вместо меня отвечает Клаус и обращается ко мне. – Выходим?
– Да, не будем медлить.
В это время треск льда, доносящийся с болота, прекращается. Навожу туда бинокль, но с моего места виден только самый краешек льда. Спустя несколько секунд глухим барабаном до нас доносятся новые звуки.
– Бум! Бум! Бум! Бум!
– Что это? – испуганно спрашивает Соня, становясь ко мне ближе.
Окна, выходящие на болото, практически полностью закрыты серой громадой туши моего монстра, поэтому нам остается наблюдать с совсем неудобного угла.
– Бум! Бум! Бум! Бум!
Процесс замерзания воды в болоте продолжается, но я ускоряю его, стремясь заморозить, как можно большую площадь. Через десяток секунд похожий на барабанный звук смолкает, но только для того, чтобы появится снова, уже в другом месте.
– Бум! Бум! Бум! … Хрсть…
Страшный треск доносится до наших ушей, он заглушает грохот молний и, кажется, будто рвется некий огромный кусок материи, не выдержавший нагрузки.
– Сейчас… – негромко произносит Клаус.
На несколько секунд удары прекращаются, и слышно только, как глухо и гневно рокочет мой монстр. На видимой с нашей позиции части болота, уже значительно побелевшей от сковывавшего его льда сначала едва заметно, а потом все более явно начинают ветвиться тонкие разломы. Они наливаются черной болотной жижей и с каждой секундой становятся все шире. После каждого «Бум!» сеть трещин все увеличивается. А потом, вздымая бело-черное крошево высоко в воздух, происходит взрыв, будто в болото упала авиационная бомба. Сотни и тысячи ледяных осколков с сумасшедшей скоростью разлетаются во все стороны.
– Ложись! – кричу я, роняя на землю стоящую рядом Соню.
Клаус падает в нескольких метрах от нас. Глядя на меня ошалело, он вжимается в пыльный грунт. Соня кричит что-то в страхе, но все заглушают звуки падающих осколков. Они бьют по стенам, влетают в оконные проемы и даже через отсутствующую крышу. Я спешно «достаю» пластиковый ростовой щит и укрываю им нас с девушкой. Клаус повторяет мои действия и прячется под своим. Град осколков тут же барабанит по щиту, а моя рука содрогается после каждого попадания. Счастье, что ни один достаточно крупный осколок не залетел к нам, иначе перелом руки был бы обеспечен. Прямо передо мной огромные голубые глаза, глядящие с испугом. Киваю девушке подбадривающее и растягиваю рот в улыбке, хотя девушке лучше не знать, чего стоило мне выдать эту гримасу, особенно, чтобы она еще больше не напугала Соню.
Грохот падающих обломков постепенно стихает, а потом до нас доносятся совсем другие звуки, очень похожие на те, что издавал Страж при движении, но гораздо громче и отчетливей. К ним добавляется не то сип, не то свист, как будто ветер задувает в бутылочное горлышко. И тут до меня доходит, что это мой монстр разогревается перед собственной атакой – звуковым ударом.
Я успеваю вскочить на ноги и выглянуть в окно, чтобы определить направление удара. В поле зрения попадает что-то огромное, полусферическим островом всплывающее из болотной тины. Я не могу привязаться к каким-либо ориентирам, чтобы определить размер показавшегося холма. Смотрю неверяще, но все-таки понимаю, что мне не мерещится – полусфера светится. Она покрыта ровными, пересекающимися на самой ее вершине, светящимися белым светом дисками, расположенными четкими линиями. Полусфера-остров показывается из болота все больше, приобретая вытянутую форму. Мой монстр уже не глухо рокочет, а громко, с присвистом, шипит. Нет, он не должен задеть нас – осьминог расположен к нам спиной.
Странное чудовище все вылезает и вылезает из болота, принимая форму вытянутого конуса. С изрядной долей отвращения отмечаю про себя, что тело неведомой твари полупрозрачно, однако этот факт не может не радовать, хотя бы потому что яснее ясного свидетельствует об отсутствии у нее брони. С растущим напряжением наблюдаю, как чудище уже достигает в высоту – я ровняюсь на высотку, стоящую за пустошью в стороне от болота – двух третей ее высоты. Белые светящиеся диски, тянущиеся ровными линиями по телу твари, уже не такие маленькие, как те, что на вершине. Но вот конус, выныривающий из болота, как-то вдруг обрывается и начинает медленно заваливаться назад, вздымая из бывшего озера совсем другие части тела. С громкими всплесками показываются исполинские щупальца. Два, три, четыре, еще сразу два – я насчитываю шесть огромных конечностей, взметнувшихся вдруг высоко, очень высоко в воздух. Каждое из них в толщину и в длину сравнимо со змеем-Стражем и вдоль них тянутся все те же белые диски. Автоматически фиксирую отсутствие присосок на щупальцах, а одно из них на самом конце будто обрезано. Ну да, это им, наверное, тварь пыталась утащить меня в трясину. Действительно, повезло, что чудовище схватило меня самым его кончиком. Длиннющие щупальца раскидываются в стороны невероятной шестиконечной звездой, и вот тут я вижу пасть. В самой середине, откуда растут конечности твари, раззевается огромный темный провал. И еще я вижу глаза, огромные и черные, они обрамлены светящимися окружностями. Впервые я вижу подобную тварь. Она ужасна, но она и до странности необычна.
– Это же цефалопод, – доносится до меня голос Сони. Она так и стоит рядом со мной и со страхом наблюдает за чудовищем.
– Кто? – переспрашиваю я, впервые услышав это слово.
– Цефалопод, – повторяет девушка и добавляет растерянно, – но эти моллюски маленькие, не больше тридцати сантиметров, а этот… он просто огромный!
С оглушительным грохотом невероятная тварь роняет вздернутые в воздух щупальца, поднимая настоящие волны и высокие брызги. Конечности цефалопода не достают до моего монстра совсем немного. Здесь лед все еще сковывает болото белым панцирем, но моллюску удается проломить его щупальцами сразу в нескольких местах. Снова отмечаю про себя невероятно омерзительный вид твари и даже не хочу описывать его студенистое и полупрозрачное тело.
Сквозь грохот разламываемого льда и отчетливый треск электрических разрядов, продолжающих бить с неба, слышно, как приглушенный сначала свист становится все громче, а потом наш защитник атакует.
– На землю! – не своим голосом кричит Клаус, падая вниз.
За несколько мгновений перед моим мысленным взором мелькают картинки из недавнего прошлого: Соня и Рыжий, теряющие сознание от звукового удара, и Клаус, продержавшийся дольше всех, но так же, как и они, не выдержавший ужасного звука. А ведь мой монстр гораздо больше своего оригинала. И я понимаю, что никак не смогу остановить, заткнуть его, что он все равно атакует тварь. Все, что я успеваю – это сбить с ног Соню, повалив ее на землю и закрыть собственные уши руками.
Неописуемый не то визг, не то скрежет, не то свист оглушает, больно бьет по нервам, заставляя внутренности сжаться, а потом перевернуться. Он длится, кажется, целую вечность, но все-таки, спустя какое-то время, прекращается.
Разлепляю веки и вижу Соню, свернувшуюся рядом на земле. Она крепко зажимает уши руками. Клаус тоже лежит и точно так же затыкает уши ладонями, только глаза его открыты и глядят на меня полоумным взглядом. Мне кажется, или я в самом деле оглох? Ни звука не доносится до меня: ни завывание ветра, ни раскаты грома, ни грохот льда – я ничего не слышу. Поднимаюсь, отняв руки от ушей. Слышу! Я слышу знакомый уже полусвист-полусип. Значит, не оглох.
Первое, что бросается в глаза, когда я выглядываю в окно – это то, что исполинского смерча больше нет, хотя безумный хоровод из туч продолжает закручивать небо, и он все также горит изнутри частыми, как огонь электросварки, вспышками. Перевожу взгляд на болото, но понимаю вдруг по изменившейся тональности единственного звука, который могу слышать, что сейчас последует еще одна атака моего монстра. Я спешно прячусь за стеной, зажимая уши руками. И правда, полусип-полусвист, с которым осьминог набирает воздух, прекращается. В следующую секунду ужасный и невыносимый звук бьет по нервам.
За тот короткий миг, что я успел бросить взгляд на болото, мои глаза успели зафиксировать то, что огромный моллюск заметно приблизился, и он почему-то поменял свой цвет, приобретя светло-синий оттенок. Хотел бы я знать, что означают эти изменения, но мои мысли заняты сейчас совсем другим. Я думаю о том, что сможет ли мой монстр остановить цефалопода, или же нам не стоит терять время и прорываться к цели, благо торнадо исчез.
Ужасный звук, издаваемый моим монстром, длится совсем недолго и как-то вдруг обрывается. Предчувствуя нехорошее, быстро встаю на ноги и выглядываю наружу. Оказывается гигантский моллюск уже совсем рядом. Он дотягивается своими длинными светящимися конечностями до осьминога и, схватив его, пытается утянуть в трясину, но не в силах сдвинуть нашего защитника с места, просто подтягивает себя к нему. Мой монстр, распластав свои щупальца по земле, упирается и не дает уволочь себя. Скользя по неохотно проламывающемуся льду, цефалопод неотвратимо приближается, и вот он уже совсем рядом, он нависает невероятным конусом-башкой, или что это у него такое, опутывает полностью осьминога сначала двумя, а потом и четырьмя щупальцами. Запах гнили и болотного смрада бьет в нос, заставляя морщиться. Я вижу, как на глазах растет и ширится черный провал пасти исполинского моллюска. Он что, собирается проглотить моего монстра? А потом наш защитник начинает отпускать землю, в которую буквально зарылся всеми своими восемью конечностями. Медленно, словно нехотя, они вздымаются в воздух и также не спеша обвивают щупальца цефалопода, сжимая их и заставляя светиться ярче. Лишенный опоры и влекомый чужой силой, осьминог сдвигается к болоту и попадает в плотные объятия гигантского моллюска. Я слышу только яростное шипение моего монстра, но почему-то уверен, что он с радостью предвкушает предстоящую схватку. Масса его противника все же больше, поэтому болотная тварь сначала медленно, а потом все быстрее утаскивает осьминога в трясину. Головоногие сплелись в смертельных объятиях полупрозрачными светящимися и покрытыми толстой броней щупальцами. Мой монстр гораздо меньше цефалопода, и сейчас он практически пропал из виду, оплетенный конечностями противника, но я тешу себя надеждой, что броня, которую я ему подарил, поможет продержаться достаточно долго, чтобы мы успели закончить здесь все свои дела. Или я ошибаюсь, и наш защитник окажется легкой добычей для моллюска. Бесполезно сейчас гадать – время покажет.
Проходит несколько минут, прежде чем тварь утянула осьминога в болото окончательно и уже там потащила его быстрее куда-то дальше, видимо, на глубину. Еще через минуту они оба скрываются из виду, нырнув в черную жижу, и только огромные пузыри, лопающиеся какое-то время на поверхности, напоминают о них. А потом все окончательно утихло.
Наверное, целую минуту я стою неподвижно, в некотором оцепенении наблюдая за болотом. Из этого состояния меня выводит тихий голос Сони, которая так же, как и я, и Клаус, глядит на болото:
– А ведь осьминог может и победить.
– Почему ты так думаешь? – озвучивает он мой вопрос.
– Цефалопод уже истекал кровью, когда утащил осьминога в трясину, – и поясняет, видя наши недоуменные взгляды, – У этих моллюсков кровь голубого цвета из-за высокого содержания в ней не то алюминия, не то меди, что в смеси с остальными ее составляющими и придает ей голубой оттенок. Я точно не помню, это Катя у нас…
Соня осекается на полуслове и отворачивается, чтобы мы не видели ее моментально повлажневших глаз.
– Думаю, нам стоит выдвигаться, – предлагает Клаус, тактично отвернувшись от девушки.
– Да, нам больше нечего ждать, пора и в путь, – киваю ему и гляжу на здание, в котором мы заметили человека в плаще. – Соня, ты как?
– Я в порядке, – слишком быстро отвечает она.
– Тогда вперед. Осталось немного.
По очереди, через большой пролом, мы покидаем стены укрывшего нас здания. Пройдя десяток метров, ступаем на необычный грунт. Когда-то давно здесь, может быть, и в самом деле был парк, но сейчас под ногами чавкает отвратительного вида грязь темно-бурого цвета, от которой исходит непередаваемая словами вонь. В некоторых больших каменных обломках, замеченных мною ранее, я с удивлением распознаю скульптуры, изуродованные и перекошенные, но скульптуры. Довольно часто по пути попадаются какие-то бревна, почерневшие и корявые, которые приходится обходить.
Соня, идущая передо мной, сразу за Клаусом, часто спотыкается и несколько раз даже чуть не упала. Я ровняюсь с ней и беру под локоть. Она благодарно кивает, устало опираясь на мою руку. Тяжелый путь отнимает у Сони последние силы, она сильно горбится и совершенно не смотрит по сторонам, механически переставляя ноги. Я вижу, как и Клаусу дорога дается с трудом, да чего уж там, я и сам чувствую, как сильно устал, а еще эта жижи под ногами, бесконечные ямы и уродливые бревна на пути… Наконец Клаус останавливается и тяжело выдыхает:
– Давайте передохнем.
Сколько мы прошли? Сотню метров не больше. Мы выбрали участок земли посуше у одной из огромных каменюк и расположились на короткий отдых. Осмотревшись вокруг и не заметив никаких тварей, я опустился на землю, снял с головы шлем и прислонился спиной к теплому камню. Трясущимися от усталости руками Соня открутила крышку с бутылки с водой и жадно приникла к ней, шумно глотая.
Щерясь черными провалами окон, темной громадой впереди возвышается здание. Жутко. Недалеко от него возвышается гора обломков, бывших совсем недавно точно таким же зданием. Надеюсь, что нового торнадо не будет, и нам хоть с этим повезет. И еще я надеюсь на то, что наше передвижение по этой мрачной и вонючей пустоши до поры останется незамеченным тем, по чьей вине мы через столькое прошли в этом мертвом городе. У меня появилась было мысль прямо сейчас создать птицу-Стража, чтобы она вела наблюдение за окрестностями, но я оставил ее, потому что не хочу тратить четверть часа или больше на необходимые действия. За это время мы должны добраться до здания, и вот если там мы ничего и никого не найдем, вот тогда я, возможно, и пойду на такой шаг, как создание Стража.
От земли поднимаются волны тепла и устойчивый запах гнили. Временами он настолько силен, что вызывает рвотные позывы, но сдерживаться пока удается. Слабый ветер едва шевелит мокрые волосы на голове и не способен разогнать эту вонь. Усталые ноги гудят от напряжения и протестуют против дальнейшего пути, требуя отдыха. Мы сидим молча, не в силах даже разговаривать, да и о чем сейчас говорить? Все итак ясно. Тишина вокруг. Ватная и неживая, она будто обволакивает нас, убивая все звуки.
Вдруг меня осеняет внезапная мысль. Какой же я глупец! Видимо, всему виной изнуряющая, тупая усталость. Но и Клаус не лучше – вон он сидит, вытянув ноги, и временами лениво поглядывает по сторонам. Мы шли по жиже, проваливаясь в нее по щиколотку, а то и глубже, тратя последние силы. Какой же я глупец, если не додумался раньше до такого простого решения этой проблемы! Ну что мешало мне подморозить немного грунт, сделав его твердым, как камень? Мы уже наверняка были бы на подходах к зданию.
Клаус поворачивается и перехватывает мой взгляд. Смотрит вопросительно, угадывая по выражению моего лица, что я что-то придумал.
– Мороз, – бросаю я, – нужно подморозить эту грязь.
Несколько секунд он смотрит недоуменно, а потом до него доходит смысл моих слов, и он зажмуривается, кривя рот от собственной несообразительности. Открывает глаза и также молча показывает большой палец, одобряя и признавая мою идею. Не вставая, я начинаю работать и заставляю проклятую грязь, отнимающую у нас последние силы, замерзнуть.
– Соня, – зову я девушку, поднимаясь на ноги.
Она что-то мычит в ответ, открывает глаза, находит меня взглядом и пытается встать. Мы с Клаусом помогаем ей.
А перед нами прямая, как стрела, прямо в грязи уже выделяется тропа шириной в несколько метров. Она тянется от наших ног в сторону возвышающегося здания. Стежка выделяется на темно-бурой грязи белесоватым цветом покрывшего ее инея.
– Что это? – Соне достает сил выглядеть удивленной.
– Здесь мы пойдем, – отвечаю ей. – Я подморозил грязь, чтобы легче было идти.
Девушка не спрашивает, почему я не сделал этого раньше, а только кивает устало. До цели остается еще примерно сотня метров, когда до нас доносятся какие-то звуки сзади и слева. Мы одновременно оборачиваемся и сразу видим их источник. Не могу скрыть радости, увидев моего монстра, показывающегося из болота. С неумолимостью ледокола он медленно движется в сторону берега, раздвигая и отталкивая от себя куски потемневшего льда. За минуту он выбирается на сушу, но не останавливается, а движется вдоль болота, пока не оказывается впереди и справа от нас. Расстояние мешает, но мне все равно не удается разглядеть каких-либо повреждений на его покрытой толстой броней шкуре. А поверхность болота так и осталась не потревоженной, значит моллюск проиграл бой. Об этом свидетельствуют и грязно-синие разводы, покрывающие тело нашего защитника. Выходит, цефалопод еще жив, если кровь его не исчезла вместе с его смертью. Но не думаю, что болотная тварь еще долго проживет. Огромный осьминог раскидывает в разные стороны свои щупальца и замирает окончательно. Вряд ли, думаю я, в этой темной громаде можно опознать исполинское чудовище, скорее, странный, без окон и дверей дом высотой в три этажа. Вот только черные шары глаз монстра влажно поблескивают, но почти сразу бронированные створки век опускаются, закрывая их.
– Он победил цефалопода, – нарушает молчание Соня и даже пытается улыбнуться. – Что же он будет теперь делать?
– Сначала отдохнет, – отвечаю ей, – а потом начнет уничтожать всех тварей в этом городе.
– Здорово. А потом?
– Потом, – говорю серьезно, – он разобьет садик и будет выращивать цветы.
Клаус улыбается уголками губ, а Соня не менее серьезно произносит:
– Только ему нужно знать, что я люблю ромашки. Пусть посадит побольше ромашек. Он знает ромашки? – ее глаза, несмотря на вселенскую усталость, смеются.
– Я уверен в этом, – заверяю ее. – Он уделит ромашкам максимум внимания.
– Что же, – она поправляет выбившийся локон своих светлых волос, – тогда идем дальше, а то я жутко устала.
– Идем.
Глава 9
Мы делаем шаг, становясь на твердую, как камень, тропу из замерзшей грязи, и, словно сорвавшись с цепи, происходит целая череда событий. Будто в насмешку над нашей тщетной надеждой выбраться из этого проклятого города.
Сначала появляется гул. С каждой секундой он становится все громче. Первой мелькает мысль: «Откуда здесь вертолет?» Странный звук доносится до нас как раз со стороны двадцатиэтажного здания, к которому мы направляемся. А потом слепые окна исторгают из себя царящий в них мрак. Он тянется к нам черно-желтыми жгутами. Огромные не то осы, не то пчелы размером с ладонь, или даже больше, со все более отчетливым стрекотом-гулом вылетают из окон одного из нижних этажей.
– Это тигровые пчелы! – в страхе вскрикивает Соня, вскидывает автомат и выпускает одной очередью весь магазин, не причинив насекомым никакого вреда.
Нас разделяет не более полусотни метров, и расстояние стремительно сокращается. Не раздумывая, начинаю плести и вдруг вижу, как начинают шевелиться обломки разрушенной высотки. Нет, это не камни шевелятся. Это что-то в них шевелится. Что-то черно-красное. А потом боковым зрением я фиксирую движение где-то справа и впереди от нас, как раз за шевелящимися руинами. Целую секунду я всматриваюсь, не веря собственным глазам, и от увиденного сердце сбивается с ритма. Из небольшой улочки, выходящей к пустоши, показывается Страж. На какой-то миг наши глаза встречаются, но испуганный крик заставляет вернуться меня к работе. Кричит Соня, лихорадочно меняющая опустевший магазин.
Гигантские пчелы, которых девушка назвала тигровыми, за короткие мгновения моей невольной задержки сократили дистанцию вдвое. Я даже могу уже рассмотреть их огромные вытянутые фасеточные глаза. А потом я быстрым движением свожу руки, хлопнув ладонями. Слабый ветерок, не способный даже разогнать вонь, стоящую вокруг, на миг становится тверже камня и бьет насекомых с двух сторон. Но воздух слишком нестабилен и с ним нельзя работать слишком долго, иначе от сильнейших перепадов давления может пострадать сам Плетущий. Все выглядит так, будто летящий рой страшных насекомых в мгновенье ока вытягивается в узкую полосу, а через удар сердца осыпается вниз градом черно-желтых тел. Однако не все у меня получается так, как я ожидал. Мои неполноценные силы и ограниченность в собственных возможностях дают о себе знать. Осыпавшиеся на землю всего в нескольких метрах от нас насекомые совсем не мертвы. Они оглушены и дезориентированы, но все еще живы. Те из них, что упали в жижу, копошатся в ней, бестолково и сердито гудят своими крыльями, но взлететь у них не получается. На миг даже кажется, будто грязь кипит – так много мелких тварей попало в ее плен. Но есть и пчелы, упавшие на обледеневшую тропу. Их немного, но они не вязнут в грязи, только мечутся слепо, пытаясь сориентироваться в пространстве. Еще секунда-другая, и они снова будут в воздухе.
– Назад! – кричу я, отступая на шаг.
Лихорадочно пытаюсь сообразить, что делать. Клаус пятиться рядом со мной, беспомощно оглядываясь вокруг. За спиной негромко ойкает Соня, и я почти сразу оступаюсь и по щиколотку проваливаюсь в жидкую грязь. Тропа заканчивается, точнее мы оказываемся у ее начала, там, где были несколько минут назад. И тут меня осеняет.
– Клаус! – кричу я, – Помогай! Размораживай грязь!
Он моментально светлеет лицом, и мы плетем уже вместе. Замерзшая тропа на наших глазах темнеет, быстро растаивая. Все насекомые, что на ней, оказались в грязи.
– Есть! – с облегчением выдыхает Клаус.
Я не перестаю плести, и спустя несколько секунд над бывшей тропой и ближайшей к ней площадью начинает подниматься пар. Почему бы и нет? Чем вареные пчелы хуже мертвых? Да ничем, потому что ни те, ни другие не представляют никакой опасности. Снова краем глаза ловлю движение где-то в стороне и поворачиваюсь туда, не переставая работать.
Теперь мне видно, что же такое красно-черное и рыжее копошится в обломках разрушенного торнадо здания. Это муравьи. Не имею ни малейшего понятия, как они правильно называются, и есть ли у них вообще какое-нибудь название. Сейчас это не имеет никакого значения. Поднимающийся от вскипающей грязи пар мешает рассмотреть их достаточно хорошо, но, с другой стороны, это совсем неплохо, потому что и нас эти твари обнаружат не сразу. Размером с крупную собаку каждая, они собираются плотной толпой на дальней от нас стороне развалин. Сколько же их всего? Не могу утверждать точно, но не меньше двух-трех десятков. Видимо, в этот миг удача наконец вспомнила о нас, потому что первым, кого видят насекомые – это змей. Они неподвижно наблюдают за ним, больше не глядя по сторонам. А Страж как появился минуту назад у нашей пустоши, так и находится до сих пор на прежнем месте. Странно – раньше его даже скорпионы не останавливали. А потом ряды гигантских муравьев вздрагивают, и твари приходят в движение. Вытягиваясь в цепочку, они направляются к Стражу. Проходит несколько секунд, и он разворачивается на месте, чтобы исчезнуть за стенами домов. Сквозь белесый пар, все сильнее поднимающийся от грязи, мне удается рассмотреть, как сильно его потрепали скорпионы: змеиная шкура уже совсем не черная, она покрыта пылью и грязью и во многих местах влажно блестит сочащейся из свежих ран кровью. Больше я туда не смотрю, поворачиваясь к бывшей тропе. Пусть муравьи сожрут змея и подавятся им.
Там, где еще минуту назад была вымороженная в грязи тропа, сейчас уже стоит настоящая стена пара. Судя по ускорившимся процессам, Клаус присоединился ко мне, и грязь уже не просто разморозилась, но и начала кипеть. Удушливая вонь накатывает на нас волнами, заставляя отступать все дальше. Жарко. Чувствую, как пот ручейками сбегает по спине. Надеюсь, что эти тигровые пчелы сварятся заживо если не в грязи, то в пару.
Что-то черное вылетает из белесой пелены и падает в десятке метров справа от нас. Потом еще и еще. Пчелы вылетают из обжигающего облака, словно пули. Но упав в грязь, больше не шевелятся и сразу исчезают, сдохнув. Они все продолжают с громким гулом-стрекотом вылетать из пара. Вот одна из них проносится прямо над нашими головами и с едва слышным всплеском падает в грязь где-то сзади.
– Осторожно! – выкрикивает Клаус.
А потом очередная гигантская пчела вырывается из кипящего пара и за какую-то секунду преодолевает разделяющее нас расстояние. Я еще успеваю увидеть, как насекомое изгибается прямо в полете, выдвигая вперед свое жало. Даже через бронежилет я чувствую удар врезавшегося мне в грудь маленького монстра. Он увязает в одежде и пытается высвободиться, ни на миг не переставая кошмарно гудеть. Тварь еще копошится, когда я брезгливым, но быстрым движением смахиваю ее с себя. Упав на землю, насекомое не успевает даже пошевелиться, когда я вбиваю его в грязь ботинком. Признаться, я едва сдерживаюсь, чтобы не застрелить гада – таким огромным он мне кажется. Я топчу грязь под ногами яростно и зло, но больше от испуга, чем от ненависти.
Мой неожиданный и внезапный страх настолько силен, что я удваиваю собственные усилия, заставляя грязь перед нами уже громко и часто булькать. Звуки лопающихся пузырей доносятся до нас с каждым мгновением все чаще, и я не могу скрыть злорадного удовольствия. Как-то сразу из пара перестают вылетать пчелы, а на нас горячими волнами накатывает жар. Нет, не все еще насекомые сдохли – вон одно вылетает из клубящегося пара и, прежде чем рухнуть в грязь, проносится по воздух куда-то в сторону так быстро, как ни одна тварь до этого.
– Подождем еще пару минут, а потом двинемся дальше, – оборачиваюсь я к ребятам.
– Хорошо, – соглашается Клаус. – Может быть, стоит…
Он осекается на полуслове, а прямо возле моего лица, обдав воздухом и рассерженно гудя, проносится с огромной скоростью гигантская пчела. Кажется, я даже увидел, как поднимаются и опускаются ее крылья. Вот насекомое изгибается, выставляя жало вперед. Все происходит так быстро, что я не успеваю моргнуть. С глухим звуком пчела врезается в Соню, стоящую позади меня, попав ей в шею. Еще миг пчела безвольно висит, а потом исчезает, сдохнув. Вскидывая руки, девушка негромко вскрикивает. У Сони сразу подгибаются ноги, и она оседает на землю, но Клаус, который стоит рядом, подхватывает ее, не давая упасть. Нет! Я не верю своим глазам и не хочу им верить! Нет, этого не может быть! Я уже рядом. Заставляю появиться обычную, но широкую деревянную лавку и помогаю Клаусу уложить на нее девушку. Срываю с нее шлем, откидываю его в сторону. Неудобно, но мне почти сразу удается снять с лежащей девушки бронежилет. Соня испуганно смотрит на меня своими огромными голубыми глазами и пытается что-то сказать, но у нее ничего не выходит. Она болезненно морщится и тянет руки к шее. Клаус удерживает их, а я, лихорадочно вспоминая, начинаю оказывать ей первую помощь. Сначала оглядываю распухающую на глазах ранку, но жала не видно. Бог с ним.
– Потерпи немного. Сейчас я тебя вылечу, – шепчу я в синие глаза.
«Достаю» бутылочку с йодом, откручиваю крышку и щедро выплескиваю его прямо на ранку. Что там дальше: уксус или марганцовка? Да какая разница!? «Достаю» столовый уксус, который должен нейтрализовать яд, и не менее щедро лью его девушке на шею. В моей руке появляется бинт, уже влажный от раствора марганцовки, заставляю его остыть до обжигающего руки холода и прикладываю к ранке. Смутно помню, что можно использовать еще и компресс из петрушки, подорожника и еще каких-то трав, но для начала решаю немного выждать.
Шея девушки опухает прямо на глазах, заставляя ее прикладывать огромные усилия, чтобы просто дышать. Из ее закрытых глаз текут слезы, прочерчивая на темной от грязи коже светлые полосы. Я вижу, как она сильно мучается. Проклятье! Проклятье! Соня бледнеет все сильнее, ее губы уже наливаются безжизненной синевой. Она широко раскрывает глаза и, вырывая свои руки из рук Клауса, начинает отчаянно царапать шею, оставляя на ней кровавые следы.
– Держи ее! – ору Клаусу не своим голосом. – Да держи же ее, твою мать!
Другого выхода просто нет. Я быстро подкладываю под шею девушки пузатую бутылку воды, заставляя ту запрокинуть голову так, что трахея оказывается максимально близко к коже. Я вижу, что Соня совсем не может дышать. Клаус уже полностью залез на нее, прижимая своим весом ее руки, ноги и не давая девушке вырываться. С треском отрываемых пуговиц распахиваю ее рубашку так, чтобы была видна яременная вена. Щедро плещу йодом, обеззараживая участок шеи. У меня в руке острейший скальпель, какой я только могу себе представить. Соня затихает и уже не шевелится. Стараюсь не думать об этом и смахиваю с глаз градом льющий пот. А сейчас спешить нужно осторожно. Пытаюсь нащупать трахейную мембрану, она должна быть между гортанью и щитовидкой, но шея девушки опухла так сильно, что мои пальцы не могут ничего нащупать. К счастью, если так вообще можно сказать, укус пришелся в верхнюю часть шеи, практически под ухо, поэтому и возможно то, что я собираюсь сейчас сделать. Нет, ничего не прощупывается. Придется рискнуть. Перехватываю скальпель удобнее. Мой указательный палец – на лезвии, в сантиметре от его кончика. Делаю осторожный надрез, стараясь уложиться в сантиметровую глубину – указательный палец не дает лезвию углубиться ниже. В длину разрез около полутора сантиметров, и этого достаточно. Почти сразу раздается свист, с которым воздух попадает в легкие девушки.
– Держи крепко! – бросаю Клаусу, но он итак не нуждается в советах – парень надежно держит Соню.
Она заходится сильным кашлем, но почти сразу ее дыхание нормализуется. Выгнутая шея дает сейчас ей дышать, но я еще не закончил. «Достаю» пластиковую трубку примерно семи сантиметровой длины. Она сужается с одной стороны и расширяется с другой, изгибаясь по всей длине. Тут же обрабатываю ее спиртом и ввожу узким концом в сделанный разрез. Заглубляю на две трети. Остается только ее закрепить. Обвязываю шею девушки бинтом, накидывая им несколько петель на расширитель. Все. Соня дышит, но она по-прежнему без сознания. Устало опускаюсь на край лавки и, «достав» сигарету трясущимися от напряжения руками, закуриваю. Спички выпадают из моих пальцев и рассыпаются по грязи. Тихо матерюсь сквозь зубы, но тут Клаус подносит мне огонь зажигалки. Глубоко затягиваюсь и только тут замечаю, что мои руки перепачканы в крови Сони. Самой крови почти не было, когда я делал трахеостомию. Или было? Не знаю. Мысли путаются.
– Ты молодец, – негромко говорит Клаус, продолжающий удерживать руки девушки, и я поднимаю на него глаза. Мне совершенно не хочется даже пытаться разобраться в его чувствах и эмоциях, поэтому лишь пожимаю плечами.
Не хочу ничего говорить. Не хочу ничего делать. А сейчас придет откат, и тогда меня затрясет совсем не по-детски. За минуту выкуриваю сигарету и, выбрасывая прочь окурок, слышу слабый стон. Оборачиваюсь. Шея Сони вроде больше не опухает. Ее грудь часто поднимается и опускается. Прикладываю ладонь к ее лбу и сразу чувствую жар, да и лицо у девушки ненормального цвета, какая-то сыпь на нем. Ясно, что это аллергическая реакция на пчелиный яд. И какие нужны лекарства? Не знаю, никогда не сталкивался с подобным.
– Нужно вколоть ей антигистамин, – говорит Клаус.
– Это что-то антиаллергенное?
– Да, – кивает он, – только…
– Что? – спрашиваю, видя, что он запинается на полуслове.
– Здесь не подойдут обычные в таких случаях кларитин, супрастин и им подобные препараты.
– Ты знаешь, что поможет?
– Возможно, преднизолон. Это сильнейший антигистамин…
– Ты можешь его «достать»? – перебиваю его.
Клаус кивает, и через несколько секунд у него в руке оказывается шприц.
– Здесь тридцать миллиграмм – минимальная доза.
– Коли.
– Ты уверен?
– А ты уверен, что она проживет без него хотя бы час?
– А потом?
– Потом нас уже здесь не будет. Коли! – бросаю ему зло, устав от спора.
Ничего больше не говоря, Клаус закатывает девушке рукав, бьет несколько раз по руке, выявляя вену. Точным движением колет шприцом и вводит препарат.
– Как быстро он подействует?
– Сразу.
И действительно, опухлость и сыпь, охватившие все лицо и шею Сони, заметно уменьшаются. Но девушка до сих пор без сознания. Оглядываюсь. Грязь, оставленная мной без внимания, уже не кипит, и пар не клубится, он полупрозрачной завесой висит перед нами. Повинуясь моей воле, поднимается ветер. За несколько секунд он рвет и развеивает в воздухе белесую муть. Никаких пчел или других тварей не видно. На нас тянет прохладой, когда в густой жиже промерзает новая тропа. Нам еще нужно добраться до здания, где я надеюсь найти врага. Счет к нему, и без того великий, увеличился многократно, но сейчас я должен думать о другом.
Клаус уже держит в руках носилки, выжидающе глядя на меня.
– Нет, – качаю головой, – я понесу ее. А ты прикроешь нас.
Парень не спорит, лишь кивая понимающе, и перехватывает поудобнее так полюбившийся ему Вал. А я осторожно беру на руки Соню. Она кажется неожиданно легкой. Мы продолжаем путь. Хотя девушка и весит немного, но моя левая нога, пострадавшая от болотной твари, протестует против дополнительных нагрузок и предательски подгибается, заставляя меня припасть на колено. Клаус шагает ко мне, чтобы помочь, но я упрямо мотаю головой, отказываясь от помощи, и отрывисто бросаю ему:
– Смотри по сторонам.
Припадая на раненную ногу, несу свою драгоценную ношу. До здания уже совсем немного. Черная жижа, бывшая некогда цветущей землей, остается позади, и мы ступаем на обычный грунт. Наш ведущий внезапно останавливается, глядит куда-то вправо на появившийся грохот и резко разворачивается в ту сторону всем корпусом.
– Что там? – хриплю я, поворачивая голову.
– Страж, – следует напряженный ответ. – Змей вернулся.
А я и забыл про него. Но я настолько устал, что на то, чтобы бояться, просто нет сил. Да, я вижу огромного змея, появившегося у домов за пустошью справа в нескольких сотнях метрах от нас. Но ему сейчас явно не до нас. Разрушая здания, Страж движется сквозь них.
– Идем? – Клаус меня спрашивает, что ли?
– Да, – а сам неотрывно слежу за змеем. На его чешуе много ран, а по всему телу, вцепившись мертвой хваткой, висят до десятка огненно-красных больших муравьев. Тех самых, что вылезли из-под обломков уничтоженного здания. Спустя несколько секунд Страж исчезает из поля зрения, продолжая возвещать о себе звуками обвалов и грохотом рушащихся зданий.
Вытираю о плечо пот, текущий по лицу. Гляжу на Соню. Ее шея выглядит все еще достаточно сильно опухшей, но уже не так сильно, как прежде. Сыпь уже исчезла окончательно, но лицо остается бледным и блестит бисеринками пота. Воздух, поступающий в ее легкие через расширитель, негромко шумит, но все это мелочи. Главное – Соня жива. Она все еще без сознания, но это, наверное, и к лучшему – пусть ужасы последнего часа для нее пройдут незаметно, она итак слишком многое перенесла. Соня тихо стонет, вращает глазами под плотно сомкнутыми веками.
– Еще немного, – шепчу ей. – Осталось чуть-чуть, и скоро мы будем дома.
Я упрямо сжимаю губы и цежу сквозь зубы:
– Ты выберешься отсюда. Клянусь тебе.
Вхожу вслед за Клаусом в здание и замираю, оглядываясь. Мы оказались в колодце из голых стен в двадцать этажей. Нет, нет, это не колодец, настоящая крыша закрывает от нас сумасшедшее небо. Внутри не темно и не светло – эдакие мрачные сумерки. Стены, насколько я могу видеть, одинаковы по ширине – три-четыре десятка метров каждая, примерно. Кажется, будто мы внутри своеобразной башни. Это ощущение усиливается еще и тем, что вдоль стен поднимается лестница, длинными пролетами цепляясь за каждую из четырех стен. Не имею ни малейшего представления о том, что это за странная архитектура, которая предусматривает столь странный способ подъема. Ступени поднимаются под обычным углом, они виток за витком тянутся вдоль всех четырех стен. Нет, ни я, ни Клаус не видим внутри человека, нашего врага, но это не значит, что его здесь нет.
– Ступени, – говорит Клаус, настороженно оглядываясь.
– Вижу.
– Максим, давай помогу, – обращается он ко мне со столь участливой физиономией, что, не будь я таким уставшим, непременно рассмеялся бы.
– Нет, – отрезаю я. – Я сам.
– Может, хотя бы передохнем?
– Вперед, – бросаю упрямо, направляясь к лестнице, чьи первые ступени поднимаются совсем рядом.
Клаус шумно вздыхает, но вслух ничего не говорит, только обгоняет меня и первым шагает на лестницу. Да, может быть, я и совершаю ошибку, не давая ему помочь мне, но мне все равно, что Клаус думает по этому поводу. Вероятно, да нет, не вероятно, а вполне определенно, я совершаю тактическую ошибку, не давая более здоровому из нас принять дополнительный груз и нести Соню, а самому заняться тем, что у меня выходит лучше всего – обеспечением безопасности. Да, передать ему девушку было бы правильно и разумно. Но я просто не могу этого сделать. Не могу оторвать от себя ту, которой еще там, на развалинах у фонтана, пообещал… Да и не в обещаниях дело. Мои руки не отпустят ее. Я бы нес Соню и с более серьезными ранами, чем та, которая осталась у меня после встречи с цефалоподом. И я не знаю, почему так. Или знаю? Отупевшие от усталости мысли не могут собраться, сосредоточиться. Невнятная тоска и глухая боль засели у меня в груди, лишая хладнокровия и спокойствия.
У ступеней обычный, стандартный подъем, к которому привычны ноги, поэтому уже через минуту я перестаю внимательно глядеть, куда ступаю. На счастье, лестница крепка и достаточно надежна. Считаю ступени зачем-то. Ряд окон второго этажа с каждым шагом опускается все ниже, давая возможность выглянуть наружу. А там лютует Страж. Он все еще не может скинуть с себя оставшихся муравьев и продолжает крушить здания. Насколько его хватит, интересно? А потом думаю, что главное – чтобы змей не вздумал сбросить с себя насекомых об наше здание. Странная мысль о том, что могло бы быть, если… Неясная тень мелькает внизу, на улице.
– Движение внизу! – кричу Клаусу, который больше смотрит вперед и вверх, сторожа нас от вероятного нападения. Он оборачивается на мой крик.
– Где?
– Внизу, на улице, – отвечаю с отдышкой. – Кто-то был у стены как раз под нами, а потом метнулся в сторону.
Он кивает и выглядывает вниз. К этому времени мы преодолели уже примерно треть подъема, поэтому беглым взглядом не отделаешься – приходится всматриваться. Я со своей драгоценной ношей прислоняюсь к стене у самого окна. Сейчас я не воин.
– Под нами никого, – наконец говорит Клаус.
– Тогда вперед, – бросаю ему. – Поторопись.
Неясная тревога гонит меня вперед и вверх по лестнице, заставляя двигаться так быстро, как я могу. Довольно скоро мы достигаем угла и поворачиваем вслед за лестницей. Все равно ничего и никого не видно – отсюда открывается вид на противоположную от пустоши и болота сторону. Ничего нового, только унылый пейзаж мертвого города.
– Давай! Давай! Не останавливайся! – тороплю Клауса, разглядывающего руины внизу. Он кивает и спешно поднимается дальше по лестнице к следующему углу.
Стараюсь не отстать, но куда мне. При каждом шаге левая нога напоминает о себе тупой ноющей болью. От напряженных нагрузок сердце, кажется, вот-вот выскочит из груди. Я уже не чувствую, как по мне течет пот – я насквозь мокрый. Клаус уже достигает угла, останавливается, несколько секунд всматривается вниз, потом вскидывает винтовку, прикладывается к ее оптическому прицелу и открывает беглый огонь – только дымящиеся гильзы вылетают, поблескивая в неверном свете. По кому же он так садит? Уже половина магазина расстреляна!
Наконец я добираюсь до него и выглядываю наружу. Отсюда открывается вид на болото. Клаус продолжает стрелять и тихо ругается, не попадая.
– Что там? – выдыхаю я, но за секунду до того, как он отвечает, вижу уже и сам.
По грязи, прочь от нас, кто-то движется. Всматриваюсь, проклиная льющий по лицу пот. Да это же человек в черном плаще! Вот он! Мое дыхание перехватывает, а через миг ору Клаусу.
– Вали его! Вали эту мразь!
Парень стреляет, но отчаянно мажет.
– Да что же ты! Целься! Целься лучше! Оптика тебе зачем?!
Сухо щелкает затвор автомата. Видимо, от волнения или от усталости, а может, от того и другого, вместо того, чтобы «достать» новое оружие, Клаус меняет магазин в этом. Досылает патрон в ствол и снова открывает огонь. Оптический прицел – хорошо, но нужно еще уметь им пользоваться, а парень, судя по неумелой стрельбе, не умеет. С отчаянием наблюдаю за тем, как бегущий довольно быстро преодолевает последние метры грязи и сейчас спрячется за домом, стоящим у самого озера. Проклятье! Я начинаю опускать Соню на ступени, но в последний миг останавливаюсь. Нет, я ее не отпущу. Пусть выродок поживет еще немного, пусть порадуется своему краткому счастью. Сперва я отправлю девушку домой, а потом вернусь за ублюдком. И ничто меня не остановит. Найду. Из-под земли достану… Отправлю Соню? Но как? Человек в плаще, которого мы искали, удирает от нас. Тот, кто смог бы дать ответы на все вопросы, сейчас спрячется за надежными стенами и просто покинет этот сон… Но почему он не ушел раньше? Почему подвергает себя смертельному риску, показавшись на виду, вместо того, чтобы просто уйти? Что держит его здесь? Плевать, все равно я его найду. А вот насчет выхода… Меня не покидает странная уверенность в том, что подъем на самый верх по этой чудной лестнице – единственно важное, что нам остается.
Я снова выпрямляюсь, так и не выпустив из рук девушку, и мрачно гляжу вниз. Клаус не прекращает огня, бездарно расходуя патроны, но внезапно он попадает в цель. Далекая фигурка внизу валится на землю, высоко вскинув руки. Он не добежал до убежища совсем немного.
– Есть! – радостно кричит Клаус.
Всматриваюсь до рези в глазах, вытирая пот о плечо. Парень также внимательно смотрит вниз и через секунду тихо ругается сквозь зубы.
– Жив? – спрашиваю я, и уже сам вижу, что человек шевелится.
– Да, я ему, похоже, в ногу попал, – злится Клаус, а через секунду глядит на меня. – Может быть, ты…
– Нет, – а сам думаю, какой же я дурак. Ну отдай ему на минуту Соню и добей мерзавца. Хочешь его мучительной смерти? Прострели ему ноги и руки или используй специальный патроны со смещенным центром тяжести. Нет. Не отпущу Соню. Ни на минуту, ни на секунду. «Идиот! – коментирует мое второе я, рациональное и циничное. Я вернусь и найду урода, а потом сделаю с ним все, что хочу. Очень медленно. Мое второе я бурчит что-то в ответ. Всему свое время.
– Нам нужно идти. Не трать патроны, – отвечаю помрачневшему моим отказом Клаусу и бросаю вниз последний взгляд, где в грязи ползет мой враг.
А потом происходит то, что никто из нас не ожидал. С нашего места видно, как дом, к которому так упорно направляется человек, чтобы скрыться за ним, вдруг начинает заваливаться. Горький и злой смех вырывается из моего горла, когда я понимаю, что происходит на самом деле. Из жижи, разбрасывая комья грязи, поднимается длинное щупальце и лениво тянется к раненному. Он не сразу обращает внимание на новую опасность, а когда замечает, издает истошный вопль, перешедший в визг, полный ужаса и самого черного страха. Мразь не пожалел воздуха в легких, исторгая его. Щупальце моего монстра выхватывает свою жертву из грязи, обвивая ту несколько раз. Крик сразу умолкает, и я представляю себе, как мощные мышцы сдавливают грудь, заставляя трещать ребра и выдавливая из груди остатки воздуха.
– Только не сразу, только не сразу… – тихо прошу осьминога, и тот, словно слышит меня, потому до нас что доносится новый, уже тише, крик – монстр ослабил хватку.
Я смотрю на расправу и уже не смеюсь. Меня переполняет жуткая и страшная радость, но и сожаление от того, что враг избежал встречи со мной. Из грязи поднимается второе щупальце, протягивается к человеку и перехватывает того за ноги. Я уже знаю, что сейчас будет и благодарен моему монстру за то, что он не спешит. Слишком сильную и безотчетную ненависть он получил от меня к этому человеку. Его вопль умолкает, когда осьминог начинает разводить конечности в разные стороны.
– Что он делает? – ошеломленно бормочет Клаус.
Еще какие-то мгновенья могучие щупальца раздвигаются, потом на удар сердца замирают и снова продолжают движение. Каждое из них сжимает часть человеческого тела. Там что-то еще тянется и волочится из культей, но сейчас я думаю только о том, что и Угрюмый, и Катя, и Семен отомщены. Странно, нет ни радости, ни торжества, только оглушающая пустота внутри. Кто-то стонет в моих руках, и секундная апатия покидает меня, напоминая о важнейшей задаче – спасении Сони.
Клаус стоит, неподвижно замерев у окна. Куда делась его хваленая невозмутимость? Он потрясен и ошеломлен увиденным. Гляжу вверх. Нам остается пройти еще шесть этажей, чтобы подняться под самую крышу, но уже отсюда я вижу освещенный изнутри кусочек стены коридора, скрытого потолком, к которому выводит лестница. Эта стена белого цвета.
– Давай, Клаус, хватит стоять. Вперед, – не то хрипло, не то сипло выдавливаю я из пересохшего горла.
Он вздрагивает, смотрит на меня.
– Да, да… Пошли, – и шагает вперед, бросив на меня странный взгляд напоследок.
Я слишком устал, чтобы понять его двусмысленные взгляды и разбираться в них. Я стараюсь полностью сосредоточиться на подъеме, правильно дышать, но мысли снова и снова возвращаются к человеку, что на моих глазах сейчас погиб. Ни капли жалости или сожаления я не испытываю. Только вопросы к нему так и останутся без ответа. Кто он? Зачем он устроил эту охоту? Почему затащил меня в этот сон? Работал ли он в одиночку или с кем-то еще? Где находится инкубатор или лаборатория по выращиванию тварей? Каким образом он смог лишить меня способностей? Не останавливаясь, плету, пытаясь вышибить из этого сна Соню. Потом пытаюсь уйти сам, с девушкой на руках. Нет, ничего не выходит.
Клаус, опережающий меня на половину лестничного пролета, останавливается, «достает» бутылку с водой и быстро к ней прикладывается. От вида воды мое и без того сухое горло спазматически сжимается, требуя живительной влаги. Мысли сбиваются, и теперь в голове яркими образами мелькают самые разные источники воды: реки, озера, даже вода, льющаяся из крана. Парень показывает мне бутылку в руке и вопросительно смотрит. Мотаю головой, упрямо сжимая потрескавшиеся губы. Потом. Напьюсь потом. Клаус ничего не говорит, разворачивается и снова шагает по лестнице.
Четыре этажа. Нам остается подняться еще на четыре этажа. А там, не сомневаюсь, нас ждет спасительная дверь. Какая бы легкая ни была Соня, но я уже не чувствую рук, онемевших от нагрузки. Я иду, как робот, механически переставляя ноги и не глядя по сторонам. Пот заливает глаза, но у меня нет сил, чтобы смахивать его. Но я не остановлюсь. Я не сдамся. Я – это воля. Дурак Клаус предлагает мне попить. Он не понимает, что если я остановлюсь, я уже не смогу идти, потому что смертельно устал.
Восхождение по странной лестнице становится для меня настоящим экзаменом, а вовсе не вся эта беготня по мертвому городу. Во всем мире сейчас нет для меня задачи важнее, чем одолеть этот проклятый подъем, донести и спасти голубоглазую. Шаг левой, шаг правой, вдох-выдох, вдох-выдох… Шаг левой, шаг правой, вдох-выдох, вдох-выдох… Слышится какой-то частый и гулкий, как барабанный, гул … Оказывается, это кровь, моя кровь, так громко стучит у меня в висках. Я и не знал, что она может так оглушительно греметь. Шаг левой, шаг правой, вдох-выдох, вдох-выдох… Я сгусток воли. Я не остановлюсь. Я донесу… Шаг левой, шаг правой, вдох-выдох, вдох-выдох… Я сгусток воли. Я… Громкий звук доносится до меня, и я с трудом пытаюсь понять, определить, откуда он идет. Он близко, очень близко. Фокусирую взгляд и нахожу его источник. Та, которую я несу, громко и жалостливо стонет, словно ребенок, у которого забрали любимую игрушку, и он вот-вот заплачет. Мне нельзя останавливаться. С усилием поднимаю голову, пытаясь охватить взглядом пространство. Только один ряд окон отделяет меня и мой груз от цели. Будь проклята эта ненормальная лестница, если бы она была обычной, с обычными пролетами, мы бы уже давно поднялись наверх, но нам приходится карабкаться по ступеням, тянущимся вдоль каждой из стен. Сквозь стекающий по лицу пот вижу дверной проем, к которому выводят ступени. Оттуда льется ровный теплый свет, и там белые стены. Два пролета. Мне нужно победить только два длиннющих лестничных пролета, чтобы добраться до него. Я не обращаю никакого внимания на идущего впереди человека. Он тревожно оглядывается на меня и что-то говорит. Я его не слышу и не хочу слышать. Я только должен дойти. До меня снова доносится стон, и я снова гляжу на девушку. Моя спина. В нее, кажется, воткнули раскаленный прут, протянувшийся от затылка до пояса, отдающий резкой и острой болью при каждом шаге именно в пояснице. Вторя этой, другая боль сковывает при каждом шаге, как в тисках, левую ногу.
Я дохожу до угла, поворачиваю и иду к дверному проему, залитому светом. Остается один пролет. А потом Соня резко распахивает глаза как раз в тот момент, когда я гляжу ей в лицо. Огромные голубые глаза испуганно смотрят на меня. Ее кожа, блестящая от пота, итак бледная, заметно сереет. Ее губы уже совсем синие. Даже сквозь одежду я чувствую, как жар пожирает ее изнутри. Я ничего не говорю ей. Я ничего не могу сказать. Пересохшее горло выдает какой-то хрип. Она смотрит мне прямо в глаза, ищет что-то в них, а у меня перед мысленным взором встает другая картина, как точно также на меня смотрела Катя в последние свои секунды.
– Нет! – рвется из меня. – Нет!
Замечаю, как рядом оказывается тот, что шел впереди. Он выхватывает из воздуха пластиковый контейнер автоинъектора и прямо через одежду колет что-то девушке в плечо. Я спотыкаюсь и не в силах удержаться начинаю заваливаться влево, туда, где зияет темный провал высотой в двадцать этажей. Чьи-то руки хватают меня и дергают назад, прислоняя к стене. Я вяло вырываюсь, но сил у меня нет. Не встречая больше сопротивления, делаю шаг на следующую ступень, потом еще и еще.
Моя ноша, мой драгоценный груз дергается у меня в руках, словно хочет вырваться. Смотрю недоуменно. Широко открытые глаза смотрят мимо меня, но я наклоняю голову, ловя остановившийся взгляд. Что-то рвет меня изнутри, что-то не дает дышать… Вот он, дверной проем, до него только пять ступеней. Упрямая прядь светлых волос, белый локон наползает на глаза Соне.
Четыре ступени…
Голова девушки безвольно откидывается назад.
Три ступени…
– Сейчас, сейчас, – кого я пытаюсь обмануть?
Две ступени…
Я поднимаю ногу, чтобы шагнуть на последнюю ступень, когда что-то толкает меня снизу, и я, неловко подскочив, заваливаюсь прямо в дверной проем, за которым тянется широкий коридор с белыми стенами.
Я лежу на боку, не чувствуя собственного тела. С какими-то хрипами воздух вырывается из меня. Гулко стучит в висках кровь. Пытаюсь приподняться, но тело не слушается, руки не слушаются, и я снова заваливаюсь на пол. Пыль попадает мне в лицо, забивает нос и широко распахнутый рот. Несколько раз подряд чихаю, и спина-предательница отдает сильной болью в позвоночнике. Снова пытаюсь приподняться, и на этот раз одеревеневшие руки кое-как помогают мне справиться с этой задачей. Прислоняюсь спиной к стене и помогаю руками вытянуть непослушные ноги. Голова моя пуста, как кошелек нищего. Наверное, я отключился на несколько минут глухим беспамятством, но почти сразу пришел в себя.
Кто-то подходит и садится рядом. Молча заглядывая мне в лицо, Клаус протягивает бутылку с водой. Принимаю ее и подношу ко рту. Пью мелкими глотками, совершенно не чувствуя вкуса. Выпиваю ее всю и швыряю вниз, в полумрак пустого и мертвого, как и весь этот город, здания.
– Соня умерла.
Парень молчит.
– Соня умерла, – снова говорю я. – Прямо на моих руках.
Пустые слова вылетают из моего горла и падают в темный провал. Глухая скорбь вытягивает из меня последние силы, оставляя лишь пугающую пустоту.
– Соня умерла, – как заведенный повторяю я, вспоминая, как упал, споткнувшись, когда ее тело растаяло в воздухе. На моих руках.
Унылый сквозняк холодит мою кожу, высушивая пот. Или это не пот сейчас течет по моим щекам?
– Ты в порядке? – как же Клаус бездарно шутит. – Можешь идти?
– Помоги мне встать.
Он поднимается и протягивает мне руку. Я хватаюсь за нее и с усилием вздергиваю себя на ноги. Какой сейчас смысл спешить куда-то? Твари уничтожены. Наверное. Человек в черном плаще казнен. Его Страж наверняка уже сдох после смерти своего создателя, или подыхает где-нибудь. Краем глаза ловлю движение за окном внизу, почти у самого нашего здания. Придерживаясь рукой за стену, спускаюсь на три ступени, обходя парня, и выглядываю наружу. Безучастно смотрю, как в грязи бешено извивается огромный змей. Смертельные судороги сводят его гигантское тело. Ну и живучий же он.
Глава 10
– Ты обещал мне разговор, – поворачиваюсь к Клаусу.
Секунду он смотрит на меня недоуменно, а потом негромко отвечает.
– Ты также давал слово.
Я «достаю» сигарету и кручу ее в пальцах, потом ломаю, и табак сыпется сквозь пальцы.
– Пошли.
Клаус глядит непонимающе, а у меня нет ни сил, ни желания что-то ему объяснять. Хромая, поднимаюсь по ступеням и через дверной проем попадаю в коридор с белыми стенами. На полу – паркет, а на потолке горят обычные лампы в простеньких плафонах. Окон здесь нет. Оборачиваюсь. Клаус стоит на прежнем месте и с отрешенным видом смотрит в окно. Пожимаю плечами и, придерживаясь рукой за стену слева, шагаю вперед. Через полтора десятка метров коридор под прямым углом поворачивает налево. Пошатываясь от усталости, иду по нему до следующего поворота, но уже направо. Иду до самого конца, пока не попадаю в небольшую комнату. Равнодушно оглядываю ее, но ни зеленой, ни какой-либо другой двери не вижу. С вялым интересом смотрю на единственное окно в стене. Мысли устало ворочаются в голове, просчитывая мой маршрут от лестницы сюда. Сейчас я нахожусь в условном центре этажа, поэтому никаких окон здесь быть не может. Но оно есть. Вырублено в стене и закрыто обычной деревянной рамой с вставленным в нее обычным стеклом. Рядом с окном стоят два неудобных даже на вид деревянных стула с высокими спинками. У меня нет сил, чтобы удивляться, пугаться или злиться. Ноющая боль в ноге заставляет пройти к стулу, но прежде чем опуститься в него, я, взявшись за ручки, распахиваю настежь обе оконные створки. Сажусь. «Достаю» сигарету и закуриваю, выпуская дым. Вместе с обычным городским шумом в окно врывается свежий ветер и приятно холодит лицо. Снимаю шлем, подставляя сквозняку мокрые волосы. А снаружи раскинулся город. Красивый, зеленый и живой город. Мое окно выходит на небольшой, но уютный парк, в котором покачивая пышными кронами, на ветру шумят деревья, в котором по аккуратным дорожкам, вымощенным светлым камнем, прогуливаются, не спеша, самые разные люди. Вдоль дорожек часто стоят скамейки, на некоторых из них сидят люди. Сразу за парком начинается озеро. Оно сверкает и искрится, отражая свет по-летнему яркого солнца. Вокруг парка стоят невысокие дома из красного кирпича. А где-то далеко за озером и протянувшейся слева направо реки видны другие здания. Они стоят уже по другую ее сторону, за виднеющимся мостом, по которому едут автомобили, грузовики и автобусы. И над всем этим простирается удивительной чистоты светло-голубое небо с редкими барашками белых облаков.
Я совершенно не задумываюсь о природе наблюдаемого явления. Я просто отдыхаю. Отдыхают мои глаза, уставшие от серо-бурого однообразия мертвого города. Отдыхают мои уши, жадно ловящие самые разные звуки. Отдыхает мое обоняние, утомившееся от постоянно лезущей в нос и рот пыли. Отдыхает моя душа. Ледяное безразличие, охватившее меня, оттаивает под теплым ветром и солнечным светом. Но тоска сковывает сердце и сдавливает грудь. Лица друзей встают передо мной. Они смотрят на меня, хмурятся, смеются, ворчат, плачут, радуются, улыбаются… Хочу сказать им что-нибудь, но не могу подобрать слов, и они снова мелькают перед моим мысленным взором, но уже совсем другие: бледные, осунувшиеся, изможденные и смертельно уставшие лица. Последним дольше всех держится оно, с ярко-голубыми газами. Они смотрят на меня остановившимся взглядом и стекленеют… А я так и не убрал с ее лица упрямый светлый локон…
Докуриваю сигарету и тушу ее, раздавив ботинком на полу. Шаги по коридору, но я итак знаю, кто это идет. Клаус появляется из-за угла и не спеша приближается. Он не выглядит удивленным при виде окна. С невозмутимым видом он подходит ко второму стулу, садится на него и устало вытягивает ноги. Глядит в окно и светлеет лицом, словно озаряется изнутри тихой радостью, но через миг тяжело вздыхает, и его взгляд меняется. Никак не могу понять, как именно, но тут же вспоминаю этот его долгий и печальный, полный грусти взор, с которым часто оглядывался вокруг. Наконец он глядит на меня.
– Тебе нравится? – кивает он на окно.
У меня совершенно нет желания обсуждать этот феномен, потому что уже догадываюсь о его происхождении. Тем не менее, я задаю ожидаемый вопрос:
– Что это за место?
Я ожидаю, что сейчас Клаус начнет долгий рассказ об этом месте, с обычной своей снисходительной улыбкой объясняя и разжевывая происходящее. Но нет, я ошибаюсь. Может быть, усталость тому причина, либо я совсем не знаю этого человека, но Клаус говорит совсем другое.
– Прошу тебя выполнить свое обещание, – негромко произносит он. – Расскажи мне то, что обещал.
Обещал? Ах да, обещал. Когда мы найдем выход отсюда…
– Клаус, ты мертв, – говорю я просто.
Признаться, я ожидал от него совсем другой реакции, но он лишь горько усмехается.
– Расскажи, пожалуйста, как это произошло.
Моя память услужливо предоставляет яркие образы случившегося пятнадцать лет назад, и я начинаю рассказ о том, как он погиб. О том, как при сдаче выпускного экзамена, вся наша группа оказалась на грани провала. О том, как я удерживал его над пыльной бездной, и как он не смог удержаться, а я не смог его вытащить.
Я заканчиваю рассказ и снова закуриваю. Я ничего не чувствую, не испытываю никаких эмоций, только глухая пустота внутри меня. Слишком много потрясений, слишком много горечи. Я пуст, но сердце все равно болезненно сжимается, невольно напоминая, что я все еще жив. Единственный, кто остался жив, не считая призрака, сидящего сейчас напротив меня. Свежий ветер, задувающий в окно, усиливается и даже умудряется схватить одну из створок и громко хлопнуть ею об раму. Солнце исчезает за налетевшими откуда-то низкими свинцовыми тучами. Короткой вспышкой ярко сверкает молния, и через несколько секунд до нас доносится оглушительные раскаты близкого грома. Воздух наполняется той неповторимой свежестью, что бывает только во время грозы. Падают первые капли воды, прогоняя с улиц и из парка гуляющих людей. Дождь начинается сильнее, и вот уже он сплошной завесой скрывает от взгляда почти весь город, оставляя лишь смутные очертания деревьев в парке. Водяные струи стоят ровной стеной, а в окно влетают редкие капли и умудряются попасть мне в лицо. Я отодвигаюсь на стуле подальше.
– Ты считаешь меня созданием? – нарушает молчание Клаус.
– Да.
– И кто же меня создал?
Странно слышать этот вопрос из его уст.
– Я думал, ты мне скажешь об этом.
Он качает головой и говорит:
– Ты так уверен в своей правоте? А если ты ошибаешься?
– Для этого нет причин.
– А все-таки.
Гляжу на него, пытаясь понять, что же он хочет этим сказать.
– Будет лучше, если ты сам все расскажешь, – говорю ему. – Я свое слово сдержал.
За окном снова сверкает, а от налетевшего оглушительного грохота, кажется, содрогается каждая клеточка моего тела.
– Я люблю дождь, – неожиданно начинает мой собеседник, когда утихают раскаты. – Дождь очищает и смывает всю грязь. Этот город, – он кивает на окно, – мой город. Он никогда не спал, как не могут одновременно спать люди из разных частей света. Я создал его. Здесь живут… жили люди, которым я в свое время помог избавиться от кошмаров, ночных ужасов. Засыпая там, в реальном мире, их сознания переносились сюда. Тут они жили так, как хотели того сами. Они занимались, чем хотели, тем, к чему лежала их душа. Здесь они могли найти свою любовь и на самом деле находили ее…
Клаус замолкает и невидяще глядит в окно, где сплошной стеной стоит дождь.
– А потом их убили, – глухо роняет он, прикрывая глаза. – Тот, по чьей вине, нам пришлось через столькое пройти за эту ночь, нашел это место. Он уничтожил мой город, превратив его в мертвые руины…
Клаус продолжает говорить еще что-то, а во мне растет и крепнет непонимание.
– Постой, – прерываю я его. – Сколько людей обитало в твоем городе?
– Что?
– Я спрашиваю, сколько людей жило здесь? Скольких ты избавил от кошмаров, скольким ты помог?
– Три тысячи пятьсот семьдесят два человека и пятьдесят один страж, – отвечает он без запинки. – Они жили, окружая себя большим свободным пространством. Бывало так, что в многоэтажном доме мог обитать один человек. А бывало и так, что…
– Подожди, – обрываю его. – Как такое может быть? Ты же погиб, сорвался в пропасть. Я сам видел! О чем ты говоришь? Какие три тысячи?
Мою апатию, как рукой сняло. Я не понимаю, как возможно то, о чем говорит это создание.
– Здесь и начинается для тебя самое интересное, – устало улыбается он.
И Клаус продолжает свой рассказ, повествуя о том, что я не мог вообразить себе даже в самых смелых предположениях. Он все говорит и говорит, его слова текут размеренно, наполняя смыслом всё то необъяснимое и странное, что происходило со мной в последнее время. С запоздалым удивлением я как-то вдруг понимаю, что память вернулась ко мне целиком и полностью. Я вспомнил, как оказался здесь, точнее, когда. Я уже помню, что мой друг Миша так и не проснулся после нашего совместного сна, где кошкоподобные твари растерзали несчастную женщину. Помню, как эти же твари убили Рыжего, оказавшегося вовсе не им. Помню даже, как ехал в поезде в Минск, и цыганку-попутчицу, оказавшуюся в одном купе со мной. И я вспомнил женщину с горящими на лбу цифрами, которой так и не смог пока помочь.
Наверное, мое лицо как-то изменилось, потому что Клаус прерывает свое повествование.
– К тебе вернулась память, – он скорее утверждает, чем спрашивает, глядя на меня с интересом, а потом продолжает свой рассказ.
Я не знаю, сколько прошло времени, но дождь за окном прекратился, а ветер разогнал остатки туч, как дворник сметает с асфальта сухие листья. Пронзительно-синее небо очистилось и явило солнце. И еще появилась радуга. Неописуемо красивая, она уперлась в дальний берег озера и протянулась через весь парк, поднявшись высоко в небо.
Практически все детали головоломки встали на свои места. Почти все. Пазл собран, не достает лишь нескольких частей, их немного, но от этого они не становятся менее важными.
Клаус заканчивает свой рассказ, и какое-то время мы сидим молча. Я обдумываю все только что услышанное, а человек напротив меня глядит в окно, полной грудью вдыхая свежий воздух.
– Ты изменился, – я первым нарушаю молчание.
Он переводит на меня взгляд своих серо-стальных глаз и едва заметно улыбается.
– Надеюсь, в лучшую сторону.
– Есть ли разница?
– Есть, – твердо отвечает он.
Пожимаю плечами – пусть думает, что хочет. Не дождавшись от меня никаких вопросов, он спрашивает сам:
– Что ты будешь делать дальше?
– Сначала выберусь отсюда.
– А потом?
– Потом я проверю все, что ты мне сейчас рассказал.
Клаус кривит губы в такой знакомой не то улыбке, не то ухмылке:
– Каким же образом?
– Посмотрим. Но ты и сам должен понимать – все, что ты мне рассказал, слишком серьезно, чтобы просто принимать на веру.
Он кивает, а потом роняет:
– Насчет ребят… Катя, Соня…
– Не смей! – резко перебиваю его. – Не смей. Это мое…
– Как знаешь, – он отворачивается к окну.
Тупая боль снова давит меня, не то сжимая сердце, не то разрывая его изнутри, но дыхание сбивается от нахлынувших воспоминаний.
– Ты должен понимать, что для меня все это было всерьез, – говорю ему, успокоившись.
– Да, прости меня, – Клаус искренне извиняется. – Я не подумал, что говорю.
Мы снова молчим, но через секунду он говорит:
– Я понимаю, что все действительно очень серьезно, даже слишком, чтобы ты поверил мне на слово. Особенно учитывая наши с тобой непростые отношения. На твоем месте я бы поступил так же – попытался бы все проверить. Хотя, честно говоря, не представляю, как это можно сделать.
Я собираюсь ответить ему, даже рот открываю, но в этот момент у меня из-под ног уходит пол, летит навстречу и больно бьет в бок, как раз с левой стороны. Раненная нога тут же дает о себе знать, отзываясь позабытой уже болью. Клаус тоже оказывается на полу вместе со своим стулом и недоуменно оглядывается по сторонам.
– Что за…? – начинает он.
– Вставай! – кричу ему, поднимаясь. – Уходим! Быстро!
Еще один удар сотрясает стены, и по ним в разные стороны извилистыми линиями ползут ширящиеся трещины. Белые стены, коридор, окно и город за ним исчезают, оставляя после себя обширное полутемное помещение. Стены вокруг стонут и скрипят, как раненный зверь, словно вот-вот развалятся. Под ногами – ненадежный пол, весь в зияющих темной пустотой провалах. Еще один удар. Меня снова швыряет на пол в считанных метрах от одного из них. Едва поднявшийся Клаус тоже падает, но пол под ним осыпается, и парень проваливается вниз. Я успеваю дотянуться до него и хватаю за руку. Пол продолжает разваливаться, но подо мной, к счастью, еще держится. Крепко вцепившись в мою руку, Клаус висит над двадцатиэтажной пропастью, кажущейся из-за плохого освещения бездонной. Он глядит испуганно вниз, а потом поднимает глаза на меня.
– Не правда ли знакомая ситуация? – бросает он нервно и коротко смеется.
– Лезь давай! Хватит болтать! – кричу ему.
– Нет… Оружейник… – он хватает ртом воздух, задыхаясь от напряжения. – Все-таки забавно… получается.
Его кисть понемногу выскальзывает из моей хватки, а он даже не пытается выбраться и через мгновенье просто разжимает свои пальцы.
– Что ты делаешь?! – Я усиливаю захват, насколько хватает сил, и на какой-то момент останавливаю его скольжение.
– Отпусти, – Клаус болезненно морщится от моей хватки. – Ты все равно меня не вытащишь, и пол под тобой в любую секунду провалится. Не забывай, кто я такой.
После этих его слов я успокаиваюсь, но все равно продолжаю удерживать его над зияющим провалом.
– Ты готов уйти сейчас? – хрипло спрашивает он. – Потому что я готов, и буду сейчас уходить.
– Как же ты меня достал! – не могу сдержать злости. – Уходи, если готов!
– Надеюсь на скорую встречу, – бросает он напоследок и, дернувшись всем телом, вырывается из моих рук.
На неуловимый миг он зависает над пропастью и, прикрыв глаза, летит вниз. Затаив дыхание, я слежу за его падением. Чего он ждет?! Клаус пролетает, наверное, половину расстояния до смутно угадывающейся в полутемном помещении земли и наконец-то исчезает в воздухе.
Какое-то время я просто лежу, без единой мысли глядя вниз, в полумрак здания, а потом вдруг чувствую, как из-под меня начинает уходить пол. Распластавшись по всей поверхности, чтобы уменьшить давление и распределить свой вес, я умудряюсь отползти как можно дальше от опасного участка, пока не упираюсь в стену позади. Оглядываюсь и вижу дверной проем, а за ним – ступени лестницы, ведущей вниз. Вскакиваю на ноги и тут же морщусь болезненно, когда о себе дает знать поврежденная нога. С виду лестница не пострадала, но мне некогда проверять, и я начинаю спуск. В нескольких местах ступени все-таки обвалились, и мне приходится перепрыгивать через провалы. К счастью, новых толчков не происходит, и я довольно скоро оказываюсь внизу, на земле. Не задерживаясь, покидаю опасное здание и отхожу от него на сотню метров, снова оказавшись в жиже. Из-за больной ноги мне не слишком удается спешить, да и грязь цепляется за ноги при каждом шаге, не желая выпускать. Чертыхаюсь про себя за собственную глупость. Два раза на одни и те же грабли. Желаемое происходит едва ли не быстрее, чем я того хочу. Ледяная тропа появляется передо мной, и я с облегчением ступаю на нее. По пологой дуге дорожка тянется вокруг здания, выводя к противоположной стороне дома.
Глава 11
Начинается дождь. В недоумении я поднимаю голову и вижу, что небо уже не сходит с ума, закручиваясь в невероятном хороводе. Сейчас по нему лениво ползут куда-то вдаль тяжелые тучи, а из них идет самый обычный дождь. С каждой минутой он все усиливается, и вот уже это не просто дождь, а настоящий ливень. Почти моментально я промок до нитки, а замерзшая грязь под ногами стала вдруг невероятно скользкой, и я чуть не упал, поскользнувшись. Хватит! Я останавливаюсь и готовлюсь плести, но прежде чем начать работать, я вижу его и, более ни на что не отвлекаясь, даже на дождь, направляюсь к нему.
Первое, что я вижу – это кончик хвоста. Мне приходится сделать изрядный крюк, чтобы добраться до гигантского змея. Зачем? Вряд ли я смогу сейчас ответить на этот вопрос. Вода, падающая с неба, смывает с его тела грязь, заставляя красиво блестеть антрацитово-черную чешую. Там, где она осталась целой. Страж лежит на боку, и я могу рассмотреть на его спине замысловатую вязь светлого узора, тянущуюся от головы и до кончика хвоста. Смывая грязь, дождь обнажает и страшные раны. Чешуйки в этих местах разломаны, вдавлены внутрь, открывая взгляду светло-розовую плоть. Редкие судороги сводят тело Стража, напоминая, что он еще жив. Жив, но уже не борется и не сопротивляется смерти.
За несколько секунд я добираюсь до его огромной, размером с грузовик, головы, и до меня сквозь шум дождя доносятся какие-то звуки. Осторожно обойдя эту огромную треугольную башку, вижу их источник. Подле самой головы, у ее основания, в одной из самых больших ран, копошатся три огненно-красных муравья, каждый из которых размером со взрослую собаку. Они спешно насыщаются, энергично вгрызаясь в плоть змея. Их передние конечности работают быстро и четко, а пузатые туловища мелко подрагивают. Верный Вал по-дружески толкает в плечо, когда я открываю огонь. Свинцовая смерть буквально разрывает тварей на части, и ни одна из них даже не оборачивается, когда гибнут остальные. Еще минуту стою неподвижно, тщательно вслушиваясь, но ничего, кроме дождя, не слышу. Разворачиваюсь и замираю, как вкопанный, от немигающего взгляда огромного золотого глаза. Змей дергается, смещая голову ближе, и змеиное око оказывается совсем рядом, только руку протяни. В расширенном черном зрачке мне даже удается увидеть собственное отражение. Неприятный холодок пробегает по спине, когда понимаю, что Стражу достаточно дернуться посильнее, чтобы своим весом просто раздавить меня в лепешку. Лишь железная уверенность в своих силах останавливает меня от скорой расправы. Да, именно так – сейчас я смогу очень быстро уничтожить монстра. Вертикальный зрачок в золотой радужке едва подрагивает чуть заметно, то сужаясь, то расширяясь. На миг огромный глаз скрывается под опустившимся массивным веком и снова открывается. Медленно отступаю на шаг, а Страж дергается, снова приблизившись ко мне вплотную. Его огромная башка приподымается, когда змей открывает пасть и издает шипение. Нет, не шипение, вместо него из страшной раны, в которой копошились муравьи, что-то булькает и хлюпает. При этих звуках черный зрачок заливает собой весь глаз, а я вдруг понимаю или, благодаря своему чувству сопереживания, чувствую, что Страж просит меня о последней милости. Он хочет, чтобы я прервал его страдания. Ему очень, невыносимо больно. Выродок, создавший такого огромного Стража, обрек того на мучительную смерть после своей гибели. Змей оказался слишком силен и слишком живуч, чтобы просто издохнуть вслед за своим создателем.
Я снимаю перчатку, медленно поднимаю руку и протягиваю ладонь. Черный зрачок резко сужается в тонкую линию, а потом змей закрывает глаз. Под моими пальцами мокрая от дождя, прохладная и твердая, как камень, чешуя. Волна судороги заставляет вздрогнуть змеиное тело, и вслед за этим Страж издает слабый, но гулкий, полувздох-полустон. Пора.
Отступаю на несколько шагов, выбирая место поудобнее. Гладкая чешуя не дает мне возможности зацепиться за нее, поэтому я «достаю» лестницу и, приставив ее к змеиной голове, взбираюсь наверх. Массивная надбровная дуга подо мной и сочащаяся кровавой сукровицей глубокая рана вместо глаза под ним. Ну и досталось же змею от тварей – они смогли добраться до одного из его глаз.
– Ну что же, будем надеяться, я справлюсь, – говорю я в дождь и «достаю» короткий нож.
Зажимаю лезвие ладонью. Замираю на мгновенье. Сталь приятно холодит кожу. Зачем я это делаю? Резким движением выдергиваю из сомкнутой ладони лезвие. Клинок слишком острый, и я не сразу чувствую боль. Сильнее стискиваю кулак, когда она приходит. Тяжелыми каплями ярко-алая кровь падает вниз, прямо в страшную рану. Я не знаю, сколько ее нужно. Не знаю, спасет ли она Стража, созданного другим человеком. Я ни разу не слышал ни о чем подобном. Зачем я вообще это делаю? «Может быть, – приходит усталая мысль, – я хочу, чтобы хоть кто-нибудь остался в живых…»
Холодный и расчетливый циник во мне не может не радоваться тому странному стечению обстоятельств, причудливым образом предоставивших мне возможность поработать со смертельно опасным хищником. Вспоминая все, что известно о Стражах, их сущности и возможностях, я невольно прихожу к выводу, что умирающий змей может стать прекрасным материалом для уникальных исследований. Бездушный профессионал снова подает голос, поясняя, что в случае, если змей выживет, между нами не будет той связи, что характерна для тандема создатель-Страж. Это значит, что в случае ранения или гибели одного из нас второй никак этого не почувствует. По сути, монстр уже мертв, и лишь невероятная жажда жизни удерживает его на грани. А моя кровь, – продолжает объяснять циник, – всего лишь лекарство, способ оживить змея, который, вероятно, не возымеет никакого эффекта. Я устало внимаю сухим пояснениям, а потом без особых эмоций убиваю этого циника, задушив и сломав тому шею. Нет, для меня это не эксперимент и не уникальная возможность.
Тягучими каплями моя кровь продолжает срываться с ладони и исчезать в ране. Хватит. Задираю руку и оглядываюсь. В принципе, можно и не спускаться обратно на землю. Осторожно, чтобы не поскользнуться и не упасть, я перебираюсь к следующей ране. По сравнению с предыдущей, эта не кажется ужасной, но все равно выглядит очень плохо. Приседаю на корточки и протягиваю руку, почти касаясь раны. Приходится несколько раз раскрыть и закрыть ладонь, заставляя кровь бежать из пореза. Морщусь болезненно, но нужного добиваюсь – алые капли падают вниз. Здесь я трачу совсем немного крови и пускаюсь дальше, к следующей ране. Так я и ползаю по огромной туше Стража, а он лежит неподвижно. Уже даже несотрясаемый судорогами.
На самом деле ран на теле змея оказалось не так много, как мне сперва показалось, и через десяток минут, закончив с последней, подхожу к той, в которую с таким остервенелым упорством вгрызались гигантские муравьи. Спустя минуту я обрабатываю и ее своей кровью. А потом змей как-то дергается всем телом и переворачивается, открывая мне сторону, на которой лежал. Раны есть и здесь, но они покрыты грязью, так что приходится ждать, пока дождь ее не смоет. Я плету, усиливая его, заставляя тугие струи быстро омыть змеиное тело. Легкие облачка пара вырываются из моего рта, а появившийся озноб заставляет дрожать от холода. Я снова плету, и тучи начинает относить поднявшимся ветром. Но я уже не смотрю наверх, полностью сосредоточившись на оставшейся работе.
Ну вот и все. Я закончил. Сползаю с огромной туши. Мне хватило сил, чтобы отойти от монстра, «достать» стул со спинкой, и упасть в него. Кое-как заклеиваю лейкопластырем порез на ладони – сгодится. Закуриваю. В другой руке появляется чашка горячего кофе, щедро сдобренного коньяком. Теперь остается только ждать. Тяжелая усталость сковывает мое тело. Докуриваю сигарету и щелчком отправляю окурок в грязь. Кофе заканчивается, но даже намека на бодрость я не чувствую. Я слишком устал. Ленивые мысли нехотя ворочаются в голове, замедляясь с каждым ударом сердца. Страж так и лежит, не шелохнувшись, даже его единственный глаз закрыт. Не получилось? Не знаю. Не хочу знать. Ничего не хочу. Мои веки тяжелеют, и лишь с заметным усилием мне удается держать их открытыми. Подбородок опускается на грудь, и последнее, что я чувствую – это сожаление.
Теплый ветер дует мне в лицо. Где я? Ничего не вижу. Воздух теплый, но какой-то… не знаю, спертый, что ли, нет, он скорее вонючий и, я бы сказал, смрадный. Да что же это за вонь?! Открываю глаза и едва не падаю со стула от неожиданности, потому что прямо передо мной находится страшная морда. От нее-то и несет теплым зловонием, выведшим меня из забытья. Первая мысль, что у меня возникает: «Не двигаться! Притвориться мертвым, и тогда, может быть, эта огромная тварь пройдет мимо». Гигантская голова закрывает собой почти весь обзор, поэтому мне не сразу удается разглядеть безжизненные здания мертвого города. Я все еще здесь. Слева темной громадой вздымается ввысь высокая башня пустого дома в двадцать этажей. Память окончательно возвращается, но дрожь в коленях, несмотря на сидячее положение, еще напоминает о секундном испуге. Страх, испытанный при пробуждении, вдруг улетучивается, сменяясь восхищенным недоумением. Огромная морда отодвигается от меня, и я, наконец, могу более подробно рассмотреть Стража. Змей очень сильно изменился. Если раньше его чешуя была угольно-черной, то сейчас я наблюдаю перед собой самого настоящего альбиноса. Я даже протираю глаза, думая, что подсознание шутит со мной, вызывая причудливую галлюцинацию. Змей свернулся огромным кольцом, и его чешуя сверкает невероятной белизной в лучах яркого солнца. Задираю голову. Высоко-высоко надо мной простирается бездонное синее небо, и слепящий шар солнца висит на нем. Ни следа туч или даже облаков.
Новый цвет чешуи Стража настолько бросается в глаза, что я не сразу замечаю другие изменения, случившиеся с ним. Неотрывно и не мигая, на меня смотрят два змеиных глаза с почти незаметными вертикальными зрачками. Но тяжелые надбровные дуги нависают над глазами не цвета золота, но цвета неба. Не имею ни малейшего представления, почему так произошло, что монстр сменил цвет глаз. С тихим шипением, будто десятку котов одновременно прищемили хвосты, из его пасти вырывается ярко-красный язык, и меня снова обдает вонью. Очарование момента от созерцания такого красавца улетучивается вмиг. Хватаюсь за нос, зажимая его, и гнусаво ворчу:
– Фу! Не дыши на меня! Вонючка!
Словно назло, Страж вновь обдает меня своим дыханием, а в следующую секунду его огромная башка оказывается совсем рядом, повернувшись, слава Богу, боком и уставившись на меня своей синевой. Интуитивно принимаю безмолвную просьбу и поднимаю руку. Пальцы ощущают уже знакомую прохладу и каменную твердость.
– Красавец, – наконец говорю я. – Но вонючка.
Волна эмоций накрывает меня. Они не принадлежат мне, потому что я не могу испытывать такую радость от цвета собственной чешуи. Счастье переполняет меня, а могучее тело снова наполнено жизнью. Мне не нужно больше никого искать, преследовать, убивать и отбиваться от смертельно опасных тварей. При воспоминаниях о той дикой боли, что причиняли мне шустрые и назойливые существа с клешнями, становится неприятно. Но долг все гнал и гнал меня вперед, заставляя постоянно сражаться, прорываясь сквозь неисчислимых врагов. Я вспоминаю, как пытался стряхнуть их с себя, протираясь о большие камни, которых так много вокруг, но они оказывались очень непрочными и постоянно разрушались. Я не мог остановиться, не мог прекратить безумную охоту. Я убивал, и убивали меня. А сейчас я не хочу убивать это существо, немыслимым образом сложившееся пополам на чем-то угловатом. Я помню тот момент, когда чужая воля, гнавшая меня вперед, вдруг пропала, оставив пустоту. Потом пришла боль. Она была такой невыносимой, что я хотел только одного – умереть. А жаль, потому что я славно поохотился. Смутно помню, как появился этот двуногий – как он вообще передвигается таким образом?! – и что-то сделал, от чего мои мучения сразу прекратились. Вместо них появилась незнакомая до сих пор легкость. Мне кажется, что я стал даже сильнее, чем был, а чешуя – крепче и толще. И еще я стал белым!
Цепочка мыслеобразов продолжает мелькать в голове, вызывая чужую радость и счастье. Я с трудом отгоняю навязчивые мысли и вдруг ошарашено понимаю, какого рода связь установилась между мной и Стражем. Мысленный обмен информацией – это что-то до сих пор невиданное. Потрясенно пытаюсь сообразить, переварить, что это такое, и какие возможности дает, но чужие эмоции не дают сконцентрироваться. Теплая волна благодарности накрывает меня, прерывая попытку закрыться от чужого сознания. Я чувствую, как глупая улыбка расползается по моему лицу, и говорю вслух, обращаясь к Стражу:
– Еще у тебя голубые глаза, – и передаю ему мыслеобраз, как вижу его я: огромный змей-альбинос, со сверкающей на солнце, как горный снег, чешуей и светло-синими, как море у берегов Испании, глазами.
Однако я отдаю себе отчет в том, что передо мной не веселое и беззаботное существо, хотя именно так Страж себя сейчас ведет, а смертельно опасный, даже опаснее, чем был, хищник… И еще он мне безумно рад. Эта мысль снова сбивает меня с толку, даря новое и до сих пор незнакомое ощущение родства.
Высокое солнце ощутимо припекает голову, хотя по идее сейчас должен быть вечер. Я поднимаюсь со стула и пускаюсь в путь по появившейся тропе из заиндевевшей грязи. Страж не отстает от меня и даже пытается по-дружески толкнуть легонько. Как результат, я отлетаю на несколько метров и падаю на землю. Ловлю себя на мысли, что даже разозлиться не могу на змея и чувствую его острое сожаление от причиненной мне боли. Его яркие и чистые, как родниковая вода, мысли заставляют меня прикусить язык и не позволить выругаться даже про себя.
Серая громада приближается с каждым шагом, и спустя какое-то время я и следующий за мной Страж оказываемся рядом с неподвижно застывшим осьминогом. Бронированные створки век ползут вверх, и большие черные глаза смотрят сначала на меня, потом – на змея. Меня не оставляет уверенность, что никакого конфликта между ними не произойдет. Так и получается. Страж без признаков агрессии изучает головоногого, а тот так же внимательно глядит на змея. Через некоторое время осьминог закрывает глаза и более не обращает на нас внимания.
Мне остается совершить то, ради чего я до сих пор еще не покинул этот сон. Признаться, встреча со смертельно раненным змеем оказалась для меня неожиданной, потому что я считал, что с гибелью его создателя, Страж долго не протянет. Но как получилось, так получилось, и я ни о чем не жалею.
Поворачиваюсь спиной к болоту. Слева от меня – гигантский осьминог, справа – змей. Более чем странная компания, но я рад и ей. Бросаю на Стража мимолетный взгляд и машинально отмечаю, что его чешуя совершенно не испачкалась в грязи.
У меня нет времени, чтобы заниматься похоронами своих друзей, да они, собственно, и не нужны. Мои глаза смотрят на двадцатиэтажное здание. Даже с такого расстояния видна частая сеть трещин, покрывших его стены в тех местах, куда в смертельных судорогах бил змей. Повинуясь моей воле, трещины ширятся и расползаются по всему зданию. Мелкие, а потом все крупнее, осколки начинают сыпаться уже через несколько секунд, и вот уже стены разваливаются, поднимая в воздух тучи пыли. Порывы резкого ветра бьют мне в спину, они рвут и уносят прочь клубящуюся муть.
У меня нет времени на печаль и скорбь, да они и не совсем уместны. Но все равно лица друзей мелькают перед моим мысленным взором, снова и снова напоминая о том, что были живы. Они печалились, смеялись, злились, радовались. Они жили, и они умирали.
Пусть все оказалось совсем не так, как я думал. Пусть мои друзья даже не подозревают о том, что здесь произошло. Пусть они не имеют никакого отношения к тем, кто выдавал себя за них. Пусть…
Смертельно бледный Угрюмый, бросающий мне напоследок обидные слова…
Испускающая последний вздох Катя, слишком уставшая, чтобы потерпеть совсем чуть-чуть…
Захлебывающийся собственный кровью, пронзенный жалом скорпиона Семен…
Умирающая на моих руках Соня…
Все это время именно они были моими самыми близкими людьми. Мы вместе сражались, вместе проживали эти часы. А все остальное – неважно.
Светлая печаль, разбавленная легким сожалением, витает вокруг теплым и невесомым ветерком. Медленно открываю плотно сомкнутые веки. Я стою перед очень широкой дорогой, вымощенной светло-серым камнем, которая дальним концом упирается в то место, где еще несколько минут назад стояло двадцатиэтажное здание. Дорога широка достаточно, чтобы по ней мог передвигаться осьминог. По обе стороны высятся крепкие деревья. Яркая зелень их густой листвы щедро пестреет белыми, розовыми и голубыми распущенными цветами. В воздухе витают ароматы свежескошенной травы и цветущих деревьев. Коротко стриженый газон изумрудной травы покрывает землю вокруг. От основной дороги-тропы отходят ответвления дорожек чуть поуже, и вдоль них стоят деревянные скамьи с изогнутыми спинками. Пусть это будет началом.
Оглядываюсь на осьминога, а он даже глаз не открыл. Потом смотрю на Стража, который тут же поворачивает ко мне голову и глядит своими синими глазищами, от цвета которых что-то сжимается внутри.
– Постарайся ничего здесь не сломать, – говорю ему, – хотя уверен, что ты не послушаешься.
Кусок огромного, сочащегося кровью мяса вдруг появляется передо мной и с громким шлепком падает на землю. Ошарашено гляжу на него. Робкая просьба разделить трапезу коротким, но ярким образом вспыхивает в голове. Что же, этого можно было ожидать. Если уж Стражи, которых я создаю обычно, способны в какой-то мере работать с тканью сна, то чего уж говорить об этом гиганте? Погрустневший на мгновенье полученным от меня отказом змей спустя секунду заглатывает мясо, снова обдав меня своим «ароматом» из пасти.
Легкий бриз, дующий мне в спину, несет с собой приятную свежесть, и я поворачиваюсь, чтобы проверить свою работу. На месте гниющего болота искрится и сверкает в лучах солнца озеро чистой воды. Река не впадает в него, а водоем питают исключительно подземные источники. А вот из него в реку течет чистая вода. Может быть, позже, когда будет время, я смогу уделить достаточно внимания и реке, но не сейчас.
Я вижу, как осьминог приходит в движение. Он широко раскидывает свои щупальца, цепляется ими за землю и подтягивает тело. С громким шорохом и каким-то утробным гулом он достаточно быстро соскальзывает вниз к самой воде, оказывается в ней и совсем скоро исчезает с поверхности, пустив напоследок большие пузыри воздуха.
Все.
Пора.
Я начинаю уходить и успеваю уловить печаль от расставания, исходящую от Стража.
– Мы обязательно увидимся, – искренне обещаю ему.
Бросаю последний взгляд туда, где заканчивается дорога-тропа, по которой уже вряд ли будет передвигаться осьминог, перебравшийся жить в озеро. Пусть мой новый друг пользуется ею единовластно, в таком случае. Там, где стояло здание, высится невысокий зеленый холм. Он полностью покрыт ярко и жизнерадостно цветущими ромашками.
КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ
|
|
| |
|
|
| 30.11.15 06:41 | Все, что тебе нужно - это убивать |
ru |
Часть 1
Глава 1
Когда начинают лететь пули, солдата всегда охватывает страх, это лишь вопрос времени.
Вот она, стальная смерть, свистящая в воздухе.
Вдалеке снаряды взрываются с низким, гулким звуком, который скорее ощущаешь, а не слышишь. Когда взрыв близко, звук высокий и пронзительный. Они кричат голосами, от которых ломит зубы, и ты знаешь, что один из этих снарядов — твой. Они зарываются глубоко в землю, поднимая облако пыли, и ждут момента, когда разорвутся на куски.
Тысячи бомб, летящих с неба — куски металла не больше твоего пальца — но чтобы тебя убить, нужен всего один. Только одного достаточно, чтобы превратить твоего лучшего друга в дымящуюся кучу мяса.
Смерть приходит быстро, за один удар сердца, и она не требовательна к тем, кого забирает.
Те солдаты, кого она забирает быстро — прежде, чем они понимают, что произошло — счастливчики. Большинство умирает в агонии, с переломанными костями, с развороченными кишками, истекая потоками крови. В одиночестве лежат они в грязи и ждут, когда смерть подкрадется к ним, чтобы выжать последние капли жизни своими ледяными руками.
Если есть рай, то это холодное место. Темное место. Одинокое место.
Я в ужасе.
Я давлю на спусковой крючок негнущимися пальцами, мои руки трясутся, когда я поливаю врага дождем смертоносной стали. Винтовка бьется в плечо. Вунк. Вунк. Вунк. Ритм ровнее и спокойнее, чем у моего сердца. Дух солдата не в его теле. Он в его оружии. Раскаленный ствол начинает светиться, и жар превращает страх в ярость.
К черту начальство и их гребаное жалкое подобие поддержки с воздуха!
К черту штабных и их планы, которые не стоят и выеденого яйца, когда тебе на них насрать.
К черту артиллерию, сдерживающую левый фланг!
К черту ублюдка, позволившего себя убить!
И тем более, к черту всех и всё, что нацелено на меня! Сожми в стальной кулак свой гнев и размажь его по их рожам.
Если это движется — прибью!
Я должен убить их всех. Чтобы никто не двигался.
Сквозь стиснутые зубы из меня вырвался крик.
Моя винтовка выпускает 450 20-миллиметровых патронов в минуту, поэтому они быстро вылетают из обоймы. Но нет смысла сдерживаться. Не имеет значения, сколько патронов осталось, когда ты мертв. Время для нового магазина.
«Перезаряжай!»
Солдат, которому я кричал, уже мертв. Мой приказ — пустое сотрясание воздуха. Я снова нажал на спуск.
Моего приятеля Йонабару подстрелили в числе первых, когда они открыли ответный огонь — одним из этих копий. Копье попало прямо в него, насквозь пробив броню. Наконечник вышел покрытый кровью, смазкой и какой-то непонятной жидкостью. Броня Йонабару еще секунд десять дергалась в жутком танце прежде чем остановиться.
Звать медика было бесполезно. У моего друга была дыра ниже груди, около двух сантиметров в поперечнике, и проходила прямо через позвоночник. Трение прижгло края раны, оставив тусклое оранжевое пламя, пляшущее по краям отверстия. Все это произошло в первые минуты после приказа атаковать.
Он был из тех парней, которым нравится упрекать тебя за глупые ошибки или которые рассказывают, кто совершил преступление в детективе, когда ты не дочитал еще и первой главы. Но он не заслуживал смерти.
Мой взвод — 146 человек из 17-й роты, 3-го батальона, 12-го полка, 301-й бронированной пехотной дивизии — был послан на северное побережье острова Котойуши. Нас перебросили туда на вертолетах, чтобы мы из засады нанесли удар с тыла по левому флангу врага. Нашей задачей было уничтожать отступающих, когда лобовая атака неизбежно начнет оттеснять их назад.
Слишком неизбежно.
Йонабару погиб до того, как бой вообще начался.
Я хотел бы знать, сильно ли он страдал.
Пока я соображал, что происходит, мой взвод оказался в центре сражения. Нас обстреливал и враг, и наши собственные войска. Все, что я мог слышать — это вопли, всхлипывания и крики «Блять! Блять! Блять! Блять!» Ругательства носились в воздухе так же плотно, как и пули. Нашего командира отделения убили. Нашего сержанта убили. Шума винтов вертолетов, обеспечивающих поддержку с воздуха, уже не было слышно. Связь пропала. Наша рота была разорвана в клочья.
Единственная причина, по которой мне удалось выжить, в том, что я сидел в укрытии, когда Йонабару убили.
В то время как другие упорно сражались, я затаился под оболочкой своего бронекостюма, трясясь как осиновый лист. Эти боевые костюмы сделаны из японской композитной листовой брони, которая является предметом зависти по всему миру. Они покрывают тебя как вторая кожа. Я надеялся, что даже если первый слой будет поврежден, то второй точно выдержит. Так что, если я подольше буду вне поля зрения, может врага уже не будет, когда я вылезу. Верно?
Я был напуган до усрачки.
Как и любой новобранец, только что из тренировочного лагеря, я умел стрелять из винтовки и отбойника, но не понимал зачем все это. Любой может нажать на спусковой крючок. Бах! Но как узнать где и когда стрелять, если ты окружен врагами? Впервые я осознал, что не знаю элементарных правил ведения боя.
Еще одно копье пронеслось мимо моей головы.
Я ощутил привкус крови во рту. Привкус железа. Доказательство того, что я еще жив.
Мои пальцы в перчатках были липкими и скользкими. Вибрация брони говорила о том, что аккумулятор почти на нуле. Я чувствовал запах смазки. Фильтр был на последнем издохе, и внутрь костюма пробивалось зловоние поля боя, запах вражеских трупов, похожий на запах пожухлых листьев.
Какое-то время я ничего не чувствовал ниже пояса. Должно было болеть в том месте, куда меня ранило, но не болело. Я не знал, хорошо это или плохо. Боль дает тебе знать, что ты еще не сдох. По крайней мере, не нужно было беспокоиться о моче в бронекостюме.
Гранатомет пуст. Осталось тридцать шесть 20 миллиметровых патронов. Остатка обоймы хватит на 5 секунд. Для ракетомета нам выдали всего 3 ракеты, но я сдохну раньше, чем успею ими воспользоваться. Нашлемная камера вышла из строя, броня на левой руке раздроблена, а каждую попытку движения Костюм повторяет с отдачей всего в сорок процентов. Разве что чудом отбойник на левом плече остался невредим.
Отбойник — оружие ближнего боя, использующее разрывные снаряды, начиненные вольфрам-карбидовыми шипами — хорошо действуют против врага на расстоянии вытянутой руки. Отстреливаемые пороховые картриджи огромны — размером с кулак. При угле удара в девяносто градусов, единственное, что может устоять против отбойника — лобовая броня танка. Когда мне впервые сказали, что обойма содержит всего 20 снарядов, я не думал, что кто-нибудь доживет до того момента, когда использует большую их часть. Как же я ошибался.
В моёй осталось четыре патрона.
Я выстрелил шестнадцать раз и промазал раз пятнадцать-шестнадцать.
Головной дисплей моего костюма покоробился. Я ничего не видел в тех местах, где он искривлялся. Противник мог стоять прямо передо мной, а я бы и не знал об этом.
Говорят, ветераны, привыкшие к броне, могут оценивать обстановку даже не используя камеру. В бою нужно пользоваться не только глазами. Ты должен чувствовать импульсы, идущие через слои керамики и металла прямо в твое тело. Считывать напряжение спускового крючка. Ощущать землю под ногами через подошвы ботинок. Воспринимать результаты множества проверок и определять обстановку на поле боя в одно мгновение. Но я не мог делать ничего такого. Новобранец в первом бою не умеет нихрена.
Выдох. Вдох.
Моя одежда пропиталась потом. Вонь ужасная. У меня из носа вытекала сопля, но я не мог ее вытереть.
Я проверил хронометр рядом с дисплеем. С начала боя прошла 61 минута. Ну и дерьмо. Ощущение, что я дерусь уже несколько месяцев.
Посмотрел налево, направо. Вверх, вниз. Сжал кулак в одной из перчаток. Напомнил себе, что не надо прикладывать много усилий. Переусердствую, и прицел сползет вниз.
Не время проверять датчик движения. Время выстрелить и забыть.
Так-так-так-так-так!
Поднялось облако пыли.
Вражеские снаряды, похоже, пролетали прямо над моей головой, но мои любили отклоняться сразу после выхода из ствола, как будто враг просто отводил их в строну. Инструктор говорил, что оружие может иногда выкидывать такие шуточки. Как по мне, было бы гораздо справедливее, если бы противник тоже слышал над собой свит снарядов. Мы все должны иметь возможность одинаково почувствовать дыхание смерти в затылок, как друг так и враг.
Но каким бывает звук приближающейся смерти для противника-нечеловека? Они вообще чувствуют страх?
Наши враги — враги Объединенных Сил Сопротивления — монстры. Мимики, так мы их называем.
В моем оружии закончились патроны.
В коричневой пыльной дымке возник силуэт деформированного круга. Он был ниже человеческого роста. Примерно по плечо солдату, одетому в Броню. Если бы человек был тонким столбиком, стоящим на основании, то Мимик был бы, по меньшей мере, толстой бочкой, бочкой с четырьмя конечностями и хвостом. Мы говорили — как раздутый труп утонувшей лягушки. Послушать лабораторных крыс, так у них больше общего с морскими звездами, но это все мелочи.
Они гораздо меньшая цель, чем человек, так что в них труднее попасть. Несмотря на их размер, они значительно тяжелее нас. Вы поймете, если возьмете одну из тех бочек, которую американцы используют для перегонки бурбона, и наполните её мокрым песком. Не тот вес, на который может расчитывать млекопитающее, состоящее на 70 процентов из воды. Взмах одной такой конечностью может превратить человека в тысячу маленьких кусочков. Их копья, снаряды выпускаемые из отверстий в теле, имеют толщину 40 миллиметров.
Чтобы сражаться с ними, мы используем машины, делающие нас сильнее. Мы забираемся в механизированный бронекостюм — новейшую и самую лучшую разработку ученых. Мы оборачиваем себя в стальную дикобразову кожу, настолько прочную, что выстрел из дробовика в упор не оставляет и царапины. Вот так мы выходим лицом к лицу с Мимиками и все равно до сих пор проигрываем.
Мимики не вселяют тот инстинктивный страх который ты испытываешь, столкнувшись лицом к лицу с медведицей, защищающей своих медвежат или встретив взгляд голодного льва. Мимики не рычат. Они не выглядят пугающе. Они не расправляют крылья и не встают на задние лапы, чтобы казаться более устрашающими. Они просто охотятся с неумолимостью машин. Я чувствовал себя оленем, застывшим в свете фар приближающегося грузовика. Я не мог понять, как я попал в подобную ситуацию.
У меня закончились патроны.
Прощай, мама.
Я умру на гребанном поле боя. На богом забытом острове, без друзей, без семьи, без девушки. В агонии, в ужасе, вымазанный собственным дерьмом от страха. Я даже не могу поднять единственное оставшееся оружее, чтобы отбиться от ублюдка, бегущего прямо на меня. Как будто весь внутренний огонь покинул меня вместе с последним патроном.
Мимик пришел за мной.
Я мог слышать, как смерть дышет мне в ухо.
На моем дисплее его фигура казалась огромной.
Теперь я его вижу. Тело окрашено в кроваво-красный. Коса, двухметровый монстр, такого же яркого оттенка. На самом деле — это больше боевой топор, нежели коса. В мире где друг и враг носят одинаковый пылевой камуфляж, он отбрасывал бронзово-красные отблески во все стороны.
Смерть бросается вперед, даже стремительней, чем Мимик. Алая нога бьёт, и я подлетаю.
Моя броня разбита. Я перестал дышать. Небо стало землей. Мой дисплей утопал в мерцании красных предупреждений. Я кашлял кровью, заливая некоторые из них.
Затем мой отбойник выстрелил. Взрывом меня подбросило в воздух по меньшей мере на десять метров. Куски задней брони моего бронеостюма разлетелись по земле. Я приземлился лицом вниз.
Смерть взмахнула своим топором.
Металл вопил, пока он прорезался через непреодолимое. Топор плакал, как грузовой поезд, врезающийся в платформу.
Я увидел панцирь Мимика, взмывающий в воздух.
Понадобился лишь один удар что бы превратить Мимика в обездвиженную кучу. Пепельный песок сыпался из зияющей раны. Две половинки существа вздрогнули и дернулись, каждая продолжая в своем странном ритме. Существо, которое лучшие технологии человечества могли едва поцарапать, превратило в кучу отбросов варварское оружие из тысячелетнего прошлого.
Смерть медленно повернулась ко мне лицом.
Среди множества красных предупреждающих огней, заполняющих мой дисплей, загорелся одиночный зеленый огонек. Входящая дружественная трансляция. «… как маленький… хорошо?» Женский голос. Который невозможно разобрать из-за шума. Я не мог стоять. Костюм был изувечен, как и я. От меня потребовались все оставшиеся силы, только чтобы перевернуться лицом вверх.
При более близком изучении, оказалось, что я вовсе не в компании Ангела Смерти. Это был всего лишь еще один солдат в Броне. Костюм не совсем такой же как мой, так как у него был массивный боевой топор там, где обычно находился отбойник. Эмблема на плече была не JP, а U.S. Вместо обычного песочно-кофейного камуфляжа, костюм от головы до пяток сиял пунцовым металликом.
Стальная Сука.
Я слышал истории. Военная маньячка, всегда стремящаяся к действию, куда бы оно её не вело. Говорят, она и её отряд из Специальных Сил Армии U.S. имеют на своем счету половину всех подтвержденных убийств Мимиков. Возможно кто-то, кто смог увидеть столько битв и выжить, что бы рассказать о них, и вправду Ангел Смерти.
Продолжая держать боевой топор, пылающе-красный Бронекостюм остановился передо мной. Его рука опустилась и нащупала разъем в моей плечевой пластине. Прямое соединение.
— Есть кое-что, что я хотела бы узнать.
Её голос наполнил мой костюм, чистый как кристалл. Мягкий, легкий тон не вязался с двухметровым топором и резней, которую она только что устроила с помощью него.
— Это правда, что в Японии после еды бесплатно подают зеленый чай?
Песок, сыплющийся из павшего Мимика, вдалеке плясал на ветру. Я мог слышать свист пролетающих на некотором растоянии снарядов. Это было поле битвы, выжженная свалка где Йонабару, капитан Юге и весь остальной мой взвод погиб. Лес стальных нагромождений. Место где твой костюм наполняется твоей же мочой и дерьмом. Где ты тащишь себя через болото крови и грязи.
— Я сталкивалась с проблемами, когда принимала на веру все, о чем читала. Так что я решила не рисковать и спросить местного, — продолжила она.
Я тут полудохлый, весь в дерьме, а ты хочешь поговорить о чае?
Кто подходит к кому-нибудь, пинает его на землю, а потом спрашивает о чае? Какие мысли проносятся в её гребаной голове? Я хотел немного поделиться с ней своими мыслями, но ничего не вышло. Я думал о словах, хотел произнести их, но мой рот забыл как работать — длинный перечень ругательств застрял в горле.
— Вот какая штука с книгами. Половину времени автор не знает, о чем, черт побери, он пишет, особенно эти военные писатели. Теперь, как насчет того, чтобы ты убрал палец с курка и сделал хороший, глубокий вдох.
Хороший совет. Это заняло минуту, но теперь я снова мог ясно видеть. Звук женского голоса всегда действовал на меня успокаивающе. Боль, которую я не чувствовал в бою, вернулась к моим внутренностям. Бронекостюм неправильно истолковал судороги моих мышц, сжавшись в легом спазме. Я подумал о танце костюма Йонабару прямо перед его смертью.
— Сильно болит?
— А ты как думаешь? — мой ответ был не более, чем хриплым шепотом.
Красная Броня опустилась на колени передо мной, проверяя развороченную бронированную пластину над моим животом. Я отважился задать вопрос.
— Как идет бой?
— 301-ая уничтожена. Линия фронта отодвинута к побережью для перегруппировки.
— Что с твоим отрядом?
— О них нечего беспокоиться.
— А… как я выгляжу?
— Спереди копье прошло насквозь, но задняя пластина его остановила. Сильно обуглено.
— Насколько сильно?
— Сильно.
— Твою мать. — Я посмотрел вверх. — Похоже погода начинает налаживаться.
— Ага. Мне нравится здешнее небо.
— Это почему?
Оно чистое. Ничто не сравнится с островами по чистоте неба.
— Я умираю?
— Да, — сказала она.
Я почувствовал, что из глаз потекли слезы. Я был рад, что шлем скрывает лицо. Это позволяло оставить мой позор моим личным делом.
Красный Костюм покачивался, нежно баюкая мою голову.
— Как твое имя? Не звание или личный номер. Имя.
— Кейджи. Кейджи Кирия.
— Я Рита Вратаски. Я останусь с тобой, пока ты не умрешь.
Она не сказала ничего, что я бы предпочел бы услышать, но я не позволю ей это увидеть.
— Ты тоже погибнешь, если останешься.
— У меня есть причина. Когда ты умрешь, Кейджи, я собираюсь забрать твой аккумулятор.
— Как холодно.
— Не сопротивляйся. Расслабься.
Я услышал электронный шум — входящий сигнал связи в шлеме Риты. Заговорил мужской голос. Связь между нашими Бронекостюмами автоматически транслировала голос и мне.
— Бешеный пес, это Старший псарь.
— Слушаю вас.
— Альфа Сервер и окрестности под контролем. По оценкам мы продержимся максимум тринадцать минут. Время забирать эту пиццу.
— Бешеный пес, принято. С этого момента соблюдаем радиомолчание.
Красный Костюм поднялся, разрывая наше прямое соединение. Позади него пронесся взрыв. Я позвоночником чувствовал, как дрожит земля. Бомба, корректируемая лазером, упала с неба. Она погрузилась глубоко в землю, пронизывая древнюю породу перед детонацией. Песочно белая земля вздулась, словно пережаренный блин, её поверхность треснула и отправила темную грязь цвета кленового сиропа в воздух. Земляной град осыпался на мою броню. Топор Риты блеснул на свету.
Дым рассеялся.
Я мог видеть корчащуюся тушу в центре огромного кратера оставшегося от взрыва — враг. Красные точки появились на экране моего радара, так много, что все точки касались друг друга.
Я подумал, будто увидел, как Рита кивнула. Она ринулась вперед, порхая по полю боя. Её топор поднимался и опускался. После каждого его блеска, в воздух взмывали потроха Мимика. Песок, сыпавшийся из их ран, закручивался в вихри от ее лезвия. Она рубила их с той же легкостью, с какой лазер режет масло. Она двигалась по кругу, защищая меня. Рита и я прошли одну и ту же подготовку, только она была сокрушительной силой, пока я валялся на земле, словно глупая игрушка с разрядившимися батарейками. Никто не заставлял меня быть здесь. Я сам затащил себя в эту дыру на поле боя и не сделал ни капли хорошего для других. Лучше бы меня прикончили вместе с Йонабару. Хотя бы другой солдат не попал в передрягу, пытаясь защитить меня.
Я решил не умирать с тремя снарядами, оставшимися в обойме отбойника.
Я подтянул ногу. Положил руку на колено.
Встал.
Я закричал. Я заставил себя продолжать идти.
Красный Бронекостюм повернулся в мою сторону.
Я слышал какой-то шум в наушниках, но не мог понять, что она пытается мне сказать.
Один из Мимиков выделялся среди прочих. Не то, чтобы выглядел он не так, как другие. Такая же утонувшая, раздутая лягушка. Но было в нем что-то, что отличало от остальных. Может быть, близость смерти обострила мои чувства, но, так или иначе, я знал, что это был тот, кто намерен сразиться со мной.
И вот что я сделал. Я прыгнул на Мимика, но он ударил меня своим хвостом. Я почувствовал, что тело мое стало легче. Одну руку отрезало — правую руку, оставив невредимым отбойник в левой. Повезло. Я нажал на спусковой крючок.
Заряд выпущен под идеальным углом в девяносто градусов.
Еще один выстрел. В панцире твари образовалась дыра.
Еще выстрел. Я потерял сознание.
Глава 2
Бульварный роман, который я читал, лежал у моей подушки.
Это был детектив про американского сыщика, который должен был представлять собой какого-то эксперта по Востоку. Мой указательный палец был зажат на месте, где главные герои встретились за ужином в японском ресторане в Нью-Йорке. Клиент сыщика, итальянец, пытался заказать эспрессо после ужина, но сыщик остановил его. Он объяснил, что в японских ресторанах после ужина приносят зелёный чай, поэтому не нужно заказывать что-либо ещё. Затем он начал рассказывать о том, как хорошо зелёный чай подходит к соевому соусу, и почему в Индии чай смешивают с молоком. Наконец, он собрал всех участников дела в одном месте, и говорил о чём угодно, кроме дела.
Я протер глаза.
Проведя рукой по рубашке, я ощутил живот под одеждой. Нащупал пресс, которого не было ещё полгода назад. Ни следа ранений, никакой обугленной плоти. Моя правая рука была там, где и должна была быть. Отличные новости. Что за жуткий сон!
Похоже, я уснул читая книгу. Мог бы и понять, что что-то не так, когда эта Бешеная Бронерита завела свой разговор о детективах. У бойцов Американского Спецподразделения, пересекающих Тихий океан всего лишь ради вкуса крови, нет времени на чтение бестселлеров. Если у них и есть свободная минута, они ее наверное потратят на доработку доспехов.
Ничего себе денек начался! Сегодня я должен был в первый раз почувствовать вкус битвы. И почему бы мне было не увидеть во сне, как я разношу на части парочку гадов и получаю повышение-другое?
На койке сверху радио басовито громыхало какой-то доисторический рок, такой древний, что его не опознал бы даже мой старик. Мне были слышны звуки пробуждающейся к жизни базы, обрывки разговоров, доносящихся с разных сторон, и тараторящий над всем этим голос перекофеиненного диджея, трещавшего прогноз погоды. Его слова будто втыкались мне в башку. Здесь на островах, как и вчера, солнечно и ясно. После обеда осторожно с ультрафиолетом. Опасайтесь солнечных ожогов!
Казарма была практически всего лишь четыремя щитами из огнеупорных досок, скрепленными вместе. На одной из стен висел плакат с бронзовокожей деткой в бикини. Кто-то прилепил ей вместо головы фотку премьер министра, вырванную из газеты нашей базы. А ее собственная голова вяло улыбалась из нового места жительства — на плечах мускулистого мачо-билдера с соседнего плаката. Голова же мускулистого бодибилдера была «пропавшей без вести».
Я потянулся на своей койке. Сварная алюминиевая рама пискнула в знак протеста.
«Кейджи, подпиши это». Йонабару вытянул шею с верхней койки. Он прекрасно выглядел для парня, которого я только что видел продырявленным. Говорят, что люди, которые умирают в сновидениях должны жить вечно.
Джин Йонабару записался на три года раньше меня. На три года больше, чтобы избавиться от жира, на три года больше, чтобы обрасти мускулами. Раньше, на гражданке, он был тощий, как бобовый стебель. А сейчас будто был высечен из скалы. Он был солдатом и выглядел как солдат.
— Что это?
— Признание. То, о котором я тебе говорил.
— Я подписывал это вчера.
— Да? Странно. — я слышал как он пролистывает страницы надо мной, — Нет, нету. Ну подпиши для меня еще раз, а?
— Ты что, пытаешься меня надуть?
— Только, если ты вернешься запакованным мешок. А кроме того, ты все равно ведь можешь помереть только один раз, так что какая разница, сколько копий ты подпишешь?
У солдат Объединенных Сил Сопротивления на линии фронта есть традиция — в день накануне операции надо пробраться на склад и слить немного ликера. Пей и повеселись, ведь завтра умирать! Допинг, что дают нам перед боем, выгонит из крови весь оставшийся там после выпивки ацетальдегид. Но если поймают, после боя загремишь на дисциплинарную комиссию или даже под трибунал, если совсем уж плохо завинтил пробку, и инвентаризация все вскрыла. Вот только очень трудно отдать под трибунал труп. Поэтому мы, каждый, подписывали перед боем признание, в котором значилось, что эта кража была его идеей.
Понятно, что если начиналось расследование, то всякий раз оказывалось, что бедолага, задумавший все дельце, как раз дал себя прикончить в бою. Это была хорошая система. Ребята, отвечающие за склад, были в курсе, так что они оставляли к этим случаям несколько бутылок, по которым не будут скучать слишком сильно. Наверное, куда лучшей идеей было бы просто дать выпивки всем, кто назавтра идет в бой, в качестве моральной поддержки, но нет — каждый раз повторялась все та же свистопляска. У хороших идей нет шансов против хорошей бюрократии!
Я взял у Йонабару бумаги:
— Странно, я думал буду нервничать куда сильнее.
— Так рано? Нет, погоди до срока.
— Ты о чем? После обеда подгонять доспехи.
— Сдурел? И как долго ты будешь в них ходить?
— Ну а когда же их одевать, если не сегодня?
— Как насчет завтра, перед выездом?
Я чуть с кровати не упал. На мгновение мой взгляд задержался на солдате с соседней койки, листавшем порножурнал. Потом я уставился на Йонабару.
— Что значит завтра? Они перенесли атаку?
— Нет, парень, она и была завтра. Но наша секретная миссия ударного начала стартует сегодня в девятнадцать ноль-ноль. Мы нажремся в хлам, очнемся завтра с диким похмельем, и этот план не испоганить даже сраному генштабу!
Стоп! Мы же вломились на склад прошлой ночью. Я помнил как все было — нервничая перед боем я решил лечь пораньше, вернулся на свою койку и начал читать этот детектив. Я даже помнил, как потом помог улечься Йонабару, пришедшему шатаясь после вечеринки с дамочками.
Конечно, конечно если… мне не приснилось и это?
Йонабару ухмыльнулся:
— Что-то ты неважно выглядишь, Кейджи.
Я взял с кровати роман. Слишком занятый все время в бурлившем формировании, я никак не мог начать читать, как планировал, когда брал его с собой, и он так и лежал на дне моей сумки. Я помнил, как иронически подумал, что это забавно — единственное время, чтоб начать читать, я смог найти лишь накануне дня, когда, возможно, мог погибнуть. Я открыл книгу на той странице где остановился. Американский сыщик, якобы эксперт по востоку, рассуждал о тонкостях зеленого чая, в точности, как я это помнил. Если сегодня день перед битвой, то когда же я это читал? Бессмыслица!
— Слушай, в завтрашней операции нет ничего такого.
Я моргнул:
— Ничего такого, да?
— Просто вернись домой, не прострелив никому случайно спину, и ты — в порядке!
Я хмыкнул в ответ.
Йонабару сложил пальцы пистолетом и приставил их к виску:
— Я серьезно. Будешь заранее слишком трястись — потеряешь голову еще до того, как у них появится шанс выбить из нее мозги.
Парня, на чье место я пришел, вывели с передовой, потому что он немного тронулся. Говорят, он начал все время слушать передачи про обреченность человечества. Не лучшее дерьмо для тяжеловооруженных солдат ОСС. Может и не приносящее таких потерь как враг, но в любом случае нездоровое. В бою, кроме своих тела и разума, надо прислушиваться и к голосу долга. А я только прибыл на передовую, еще даже не видел ни одного боя, и уже вижу галлюцинации! Что же за предохранители перегорели там, в моей башке?
— Если вы спросите меня, то я считаю, что любой, кто после битвы не ведет себя немного странно — не дружит с головой. — Усмехнулся Йонабару.
— Эй, без запугивания свежего мяса, — Запротестовал я. На самом деле, я не был запуган, но все больше запутывался.
— Вот посмотри на Феррела! Единственный способ не тронуться — это забыть обо всем человеческом. Чувствительные и сострадательные натуры, вроде меня, не созданы для войны. Вот в чем правда.
— Не вижу ничего ненормального в сержанте.
— Вопрос не в этом. Главное — чтобы сердце было из вольфрама, а мышцы были такими огромными, что перекрывали бы доступ крови к мозгу.
— Я так далеко не зайду.
— Ты еще скажи, что и Бешеная Бронерита — просто такой же солдат, как мы все.
— Ага, ну у нее просто… — и разговор пошел по накатанному пути. На самом пике перемывания Ритиных костей показался сержант.
Сержант Бартоломе Феррелл пробыл на передовой дольше любого другого в нашем взводе. Он пережил множество боев и был больше, чем просто солдатом, он был тем клеем, который держал нас всех вместе. Про него говорили: «Сунь такого в центрифугу, получишь 70 процентов старшего брата, 20 процентов муштрующего сержанта, и 10 процентов армированного углерода». Хмуро глянув на меня, он перевел взгляд на поспешно складывавшего наши признания Йонабару, и нахмурился еще сильней:
— Это ты взломал склад, солдат?
— Ага, это был я. — Без тени вины, признал мой друг.
Увидев выражение лица сержанта, все вокруг попрыгали под одеяла со скоростью тараканов, застигнутых внезапно включившимся светом.
Я прочистил горло.
— Неужели охрана, эм… столкнулась с неприятностями?
Лоб Феррелла скрутило так, словно он пытался балансировать стопкой бронепластин, лежащих у него на голове. А я чувствовал сильнейшее дежа вю — все это было в моем сне! У Йонабару с приятелями что-то незаладилось во время взлома склада. Охрана поднялась по тревоге и кража вскрылась раньше срока.
— Откуда ты знаешь?
— Просто, эм, угадал.
Йонабару показался из-за края койки:
— А с какими именно неприятностями?
— Кое-кто по колено влип в свинячее дерьмо. Может, на этот раз, и не вы, но, тем не менее, в девятнадцать-ноль-ноль — быть на тренировочном поле номер 1, одетыми по форме 4, для физической тренировки! И передайте это всем остальным тупицам, которых вы называете взводом!
— Да вы шутите! Нам завтра в бой, а вы посылаете нас на ФТ?
— Это приказ, Капрал.
— Есть, Сэр! Тренировочное поле один, девятнадцать-ноль-ноль, полная экипировка по форме четыре, сэр! Только… тут такое дело, серж… Мы тырили этот ликер годами, с чего вдруг нас наказывают в этот раз?
— Вы правда хотите знать?
Феррелл закатил глаза. Я тяжело сглотнул.
— Не, я уже знаю ответ. — Йонабару усмехнулся. Казалось он всегда улыбался. — Командование передрочило!
— Гадай дальше сам.
— Погодите, Серж!
Феррелл прошел еще три шага и остановился.
— Ну дай хоть подсказку! — попросил Йонабару прячась за металлической рамой своей кровати и пачкой признаний.
— Генерал единственный, на пару со своими штанами, кто отвечает за дерьмовую безопасность на этой базе, так что ни на меня, ни на капитана можешь не надеяться. На самом деле, с таким же успехом ты можешь заткнуться и заняться тем о чем ты говорил. Поможет ровно так же.
Я вздохнул:
— Похоже, он нас там заставит не корзинки плести, да?
Йонабару покачал головой:
— Похоже, мы все сможем там обняться… Гребаный мудак!
Я знал, чем это закончится. Мне приснилось и это тоже.
Полтора года назад, после поражения в бою при Окинава-Бич, для Японского корпуса стало делом чести отвоевать обратно маленький остров Котойуши, торчащий у побережья полуострова Босо. Мимикам с этого плацдарма было рукой подать до Токио. Центральное правительство с Императорским дворцом были эвакуированы в Нагано и правили оттуда, но невозможно было эвакуировать весь экономический механизм, которым был этот крупнейший город Японии.
Министерство обороны знало, что будущее страны зависит от успеха операции, так что в дополнение к двадцатипяти тысячам бронекостюмов, они направили в эту маленькую базу, расположенную на Цветочном шоссе полуострова Босо, бесконечный поток престарелых генералов. И еще, в отличие от «вечеринки» на Окинаве, они даже дали добро на вступление в игру американского спецподразделения.
Американцам, скорее всего, было насрать, будет ли Токио превращен в дымящиеся руины, но вот о том, чтобы позволить Мимикам захватить индустриальную зону, ответственную за выпуск самых легких и самых прочных композитных бронепластин, не могло быть и речи. Семьдесят процентов частей, из которых состоят ультросовременные боевые костюмы, приходят из Китая, но сделать их без Японских технологий по-прежнему невозможно. Так что убедить американцев прийти было несложно.
Только вот, вместе с иностранными войсками пришло и усиление безопасности. И начали проверять вещи, такие как пропажа алкоголя, на которые безопасники базы раньше закрыли бы глаза. Ну, и когда копы раскопали, что происходит, они, конечно, обозлились.
— Черт, что за невезуха! Вот интересно, кто же облажался?
— Дело не в нас. Я знал, что американцы будут следить за своим бесценным батальоном, как ястребы. Так что мы были осторожны, словно девственница на выпускном!
Йонабару издал громкий стон:
— Оооох, мой живот!.. Серж, у меня дико заболел живот! Наверное это аппендицит… или, может, я заполучил столбняк, когда поранился на тренировке! Похоже, так и есть!
— Боюсь, что это у тебя на весь вечер, так что ты просто избегай обезвоживания и все пройдет до завтра, ясно?
— Ох, блин. Он очень болит.
— Кирия. Проследи, чтобы он выпил воды.
— Сэр.
Феррел вышел из барака, не обращая внимания на продолжавшийся спектакль. Как только его аудитория исчезла, Йонабару сел и сделал неприличный жест в сторону двери.
— Не, он реально задрал нос, засранец! Не хочет понимать нормальных шуток про начальство! Уж я-то таким не буду, когда состарюсь, точно?
— Надеюсь.
— Блядь, блядь, блядь! Весь день к хуям!
Всё разыгрывалось именно так, как я помнил.
Следующие три часа семнадцатый бронепехотный занимался физподготовкой. А потом еще полчаса, измученные, мы слушали лекцию какого-то комиссованного офицера, чья грудь ощетинилась слоем медалей, пока нас наконец не распустили. Но и потом у меня в ушах звучали его угрозы выщипать нам волосы на жопах. По одному. Железными манипуляторами бронекостюма.
С каждой минутой сон все меньше мне казался сном.
Глава 3
Есть такое упражнение, как изометрическое статическое отжимание от пола. Вы отжимаетесь и остаётесь в этом положении.
Звучит просто, но это не так. Вы чувствуете, как ваши руки и пресс дрожат, и в конце концов теряете чувство времени. После того, как насчитаете примерно тысячу овец, прыгающих через забор, вы будете умолять об обычных отжиманиях. О чём угодно, кроме этого. Ваши руки не приспособленны быть колоннами. Мускулы и суставы должны сгибаться и разгибаться. Сгибаться и разгибаться. Звучит прекрасно, стоит подумать об этом. Но вы не можете думать об этом, так как вам станет ещё хуже. Вы колонны, слышите меня? Колонны! Прекрасные прочные колонны.
Мускулы — не самое важное для носителя бронекостюма. 30 или 70 килограмм может поднять обычный человек, но если наденет броню, каждая его рука сможет поднять 370 килограмм веса. Что нужно, так это выносливость и контроль — способность сохранять позицию без единого движения мускула.
Изометрическое отжимание отлично подходит для этого. «Китайский стульчик» ничуть не хуже.
Некоторые люди утверждали, что изометрические отжимания стали любимой формой повышения дисциплины в старых Силах Самообороны Японии после отмены там телесных наказаний. Мне было трудно поверить, что эта практика прожила достаточно долго, и её взяла на вооружение Броневая Пехотная Дивизия. Силы Самообороны Японии присоединились к Объединённым Силам Сопротивления до того, как я родился. Но кто бы не придумал эту практику, надеюсь он умер медленной и мучительной смертью.
— Девяносто восемь!
— ДЕВЯНОСТО ВОСЕМЬ! — дружно крикнули мы.
— Девяносто девять!
— ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ!
Уставясь в землю, мы рявкали вместе со строевым. Пот заливал глаза.
— Восемьсот!
— ВОСЕМЬСОТ!
Да пошёл ты!
Наши тени были четкие и ясные под палящим солнцем. Флаг роты реял и трепетал над полем. Ветер, обдувающий тренировочные площадки, пах солью, оставляя солёный слой слизи на нашей коже.
В середине этого огромного тренировочного поля, 141 человек 17-ой роты Броневой Пехотной Дивизии совершали изометрическое отжимание. Три командира взвода стояли также неподвижно, как и их люди, каждый перед своим взводом. Наш капитан смотрел на эту сцену из тени казарменной палатки с гримасой. Рядом с ним сидел бригадный генерал из Генштаба. А тот генерал, который открыл свой рот и затеял этот фарс, вероятно, смаковал сейчас зелёный чай в офисе с кондиционером. Гнида!
Генерал был посланцем небес. Это существо сидит на золотом троне, выше, чем я и Йонабару или Феррел, выше, чем лейтенант, командующий взводом, выше, чем капитан, командующий нашей ротой, выше подполковника, командующего батальоном, выше полковника, командующего нашим полком, выше самого командира базы. Генералы были богами базы «Цветочное шоссе» и всех, кто тренировался, спал и срал в её стенах. Будучи так высоко, они казались далёкими и нереальными.
Генералы не крали ликёр. Они рано ложились, рано вставали, всегда чистили зубы после каждой трапезы, никогда не пропускали утреннего бритья. Чёртовы мессии. Генералы шли в бой, навстречу смерти, с высоко поднятой головой и спокойно. И всё, что для этого им было нужно — это сидеть в Нагано и чертить планы битв. Один приказ от них, и нас, смертных, на передовой погонят как пешек по шахматной доске, навстречу ужасной судьбе. Хотел бы я увидеть хоть одного из них среди нас, в этой грязи. У нас, тут внизу, свои правила. Вероятно, поэтому они держатся в стороне. Если бы хоть один из них показался на горизонте, я бы проследил, чтобы шальная пуля занесла его в список павших героев. Это была наименее злодейская мысль из тех, что мелькали в моей голове, и, узнай о которой, меня бы немедленно расстреляли.
Офицеры в палатке были не единственными наблюдателями нашей пытки.
Ребята из 4-ой роты смеялись над нами. Недавно мы обыграли их в регби более, чем на 30 очков, и наверное, они воспринимали это как своеобразную месть. Ликёр, который мы украли, был и для них, и такое проявление солидарности задевало. Куча засранцев. Попади они сейчас в передрягу в Котойуши, чёрта с два я бы бросился их выручать.
Американские спецназовцы и какие-то журналисты, прикомандированные к их бригаде, собрались вокруг нашего поля, чтобы смотреть на нас с безопасного расстояния. Может там, откуда они прибыли, не делали статических отжиманий, но какая бы причина не была, они показывали своими жирными пальцами на нас и ржали. Бриз, дующий со стороны воды, доносил звуки их голосов до нас. Даже на таком расстоянии, комментарии были громкими и раздражающими, как стучание ногтями по классной доске. О боже. Это что? Камера? Он снимает нас? Ну всё, ублюдок. Ты следующий в моём списке смертников!
Боль и усталость овладели моим телом. Ток крови стал медленным, как свинец.
Я уже видел это. Если считать мой сон, это был второй раз, когда я был на этом поле и делал упражнение. Не просто упражнение, а изометрическое отжимание. На тренировках нас учили, что даже при мучительной боли, самое лучшее — отвлечься. Сфокусировать свои мысли на чём-то другом, кроме жжения в мышцах и пота, заливающего глаза. Стараясь не двигать голову, я скосил глаз вбок.
Американский журналист делал снимки, пропуск свисал с его шеи. Скажите «Сыр»! Он был здоровым парнем. Его можно было бы поставить в один ряд с американскими спецами и не увидеть разницы. На поле боя он бы выглядел более уместно, чем я.
Я чувствовал у спецназовцев ту же ауру, что и у сержанта Феррела. Боль и страдания были старыми друзьями этих людей. Они шли навстречу опасности с улыбкой и спрашивали, где её носило. Это была высшая лига, в отличие от рекрутов, вроде меня.
Посреди этой демонстрации мужской мощи одна женщина смотрелась как больной мизинец. Она была крошкой, держащейся особняком, неподалёку от своего отряда. Присутствие её там, рядом с другими солдатами, создавало какой-то диссонанс.
Энн из Зелёных Мезонинов выходит на тропу войны.
Я представил себе это ответвление от романа о Первой Мировой Войне. Монголия захватывает территорию, а там Энн, с пулемётом наперевес. Её волосы цвета ржавчины, переходящей в красноту. Есть рыжие волосы, ассоциирующиеся с кровью, огнём, отчаянными поступками. Но не её. Если бы не форменная рубашка песочного цвета, она бы смотрелась как ребёнок, который пришёл с экскурсией, и которого забыли.
Остальные расступались перед этой девушкой, едва достающей им до плеч, словно робеющие средневековые крестьяне перед господином.
Внезапно меня пронзило. Это же Рита!
Наверняка она! Лишь это объяснило бы появление в спецподразделении подобной женщины. Да она не была бы меньше похожа на оператора бронекостюма, даже если бы надела бальное платье! Большинство женщин здесь похожи на помесь гориллы с еще более уродливой гориллой. Другие просто не могут успешно драться в бронепехоте на передовой.
Рита Вратаски была самым известным солдатом мира. Во времена моего вступления в ОСС не проходило и дня без дифирамбов в прессе в ее честь. Статьи с заголовками: «Легендарная Коммандос», «Воплощенная Валькирия», и все такое. Я слышал, в Голливуде собирались снять фильм о ней, но на момент выхода уже призвался, поэтому так никогда его и не увидел.
Около половины всех убитых человечеством мимиков приходилось на ее команду. Меньше, чем за три года они положили столько врагов, сколько все ОСС за предыдущие двадцать. Рита была спасителем, посланным к нам с небес, чтобы помочь переломить ход этой бесконечно проигрываемой битвы.
По крайней мере, так о ней говорили.
Мы все думали, она принадлежала к какому-то пропагандистскому подразделению, которое использовали для проникновений на вражескую территорию. На острие какого-то, действительно заслуживавшего упоминания, секретного оружия или новой стратегии. Шестьдесят процентов солдат — мужчины. Но эта цифра подскакивает до 85 едва речь заходит о бронепехоте, реально проливавшей кровь на передовой. После 20 лет сражений с неведомым врагом, потерь и ежедневных отступлений, нам, пехоте, больше не нужны мускулы, пот, и рычание гамбургероголовых ребят, подобных нам самим. Сиди я во главе генштаба, я б тоже выбрал женщину, ага.
Куда ни переводили американское спецподразделение, там поднималось настроение. ОСС отступало к краю пропасти, но они смогли в конце-концов пойти вперед. А, покончив с войной в Северной Америке, двинулись в Европу и дальше в Северную Африку. Теперь вот, прибыли в Японию, где враг уже стоял у ворот главного острова Хонсю.
Американцы звали Риту Стальной Сукой или, иногда, Королевой Сук. Мы же, когда никто не слышал, называли ее Бешеной Бронеритой.
Ее бронекостюм был красным, как восходящее Солнце. Она утерла носы яйцеголовым, проводящим бессонные месяцы в разработках полимерной краски для брони, которая бы поглощала всевозможные лучи радаров. Ее костюм был не просто бронзово-красным, а прямо сиял! Даже в темноте он отражал малейший свет и отблескивал малиновым. Ну не безумная? Возможно…
За ее спиной шептались, что она красит свой костюм кровью бойцов из своего отряда, ведь, если ты выходишь так на поле боя, ты неминуемо подставляешься под вражеский огонь. Другие рассказывали, что она не останавливается ни перед чем, лишь бы ее отряд отличился, и даже, якобы, однажды прикрывалась спинами однополчан. А если у нее мигрень, то, мол, она впадает в ярость и убивает всех подряд, не разбирая, кто там свой, а кто — чужой. Но ни один из врагов не мог даже толком оцарапать ей бронекостюм. Она могла бы пойти в пекло и вернуться невредимой. О ней насочиняли миллион историй.
От офицеров до солдат, у всех, в конце-концов, есть куча времени, а подобные пересуды, их пересказы, приукрашивания — все это нам было нужно, чтобы убить время и поддержать дело погибших товарищей. Рита была оператором бронекостюма, ела, спала на одной базе со мной, а я никогда прежде не видел ее лица! Да мы бы может даже возмущались ее особым положением, если б у нас был шанс хоть раз задуматься об этом!
Я не мог отвести взгляд от ее волос. Пряди короткой прически развевал ветер. В ее чертах царили грация и баланс. Пожалуй, вы назвали бы ее красивой, несмотря на тонкий нос и острый подбородок. У нее была длинная белая шея, и это при том, что большинство из операторов бронекостюмов обходились без шеи вовсе. Но, в то же время, в противоположность белым красоткам на плакатах из казарм, грудь ее была совершенно плоской. Только не думайте, что это меня как-то беспокоило!
У того, кто, глядя на нее, придумал кличку «Стальная Сука», явно шариков не хватало. Она была намного больше похожа на щенка. Я думаю, что даже в выводке питбулей всегда найдется такой вот миленький балбес.
Ох, была бы срань, если бы в моем сне ее бронекостюм открылся и она выбралась наружу! Сотни раз видя в новостях ее лицо и костюм, я никогда не осознавал, как она будет выглядеть при личной встрече. Она всегда казалась мне высокой, безжалостной, со сногсшибательным телом и аурой абсолютной самоуверенности.
И тут наши глаза встретились.
Я сразу отвернулся, но было поздно — она уже пошла ко мне. Ее походка была точно выверена — одна нога находила твердую опору, и только тогда другая отрывалась от земли. Неотвратимая и неукротимая сила… Но шаги были малы, что выдавало и ее усталость, и волнение. Не думаю, чтобы раньше я видел подобную походку.
Да ладно, не делай этого со мной. Я не могу даже пошевельнуться. Дай парню перерыв и свали, а? Ну же. Свали!
Рита остановилась.
У меня задрожали мышцы рук. А потом она почему-то повернула в сторону. Видимо почувствовав мою молитву, сделала поворот на девяносто градусов и, подойдя к сидевшему под своим тентом бригадному генералу, небрежно отсалютовала. Не так небрежно, чтобы оскорбить, но и не так рьяно, чтобы захрустеть суставами. В общем, салют в духе Стальной Суки.
Бригадный генерал в замешательстве покосился на Риту. По званию она была сержант-майором, а в военной иерархии разница между бригадным генералом и сержантом такая же, как разница между четыремя сменами блюд в дорогущем ресторане и буфетом все-что-вы-сможете-съесть. Рекруты же, вроде меня — это вообще куча картошки фри в макдональдсе. Но все было не так просто: Рита была американским военным, центральной фигурой в предстоящей операции, и важнейшим солдатом на планете. Ранги рангами, а кто из них могущественнее — это был еще вопрос!
Рита стояла в тишине. Генерал был первым, кто заговорил.
— Да, Сержант?
— Сэр, могу я присоединиться к тренировке, сэр.
Тот же высокий, идеально говорящий на Берст, голос, что и во сне!
— У вас крупная операция завтра.
— Как и у них, сэр. Мой отряд никогда не участвовал в таком виде ОФП, сэр. Я верю, что моё участие может быть жизненно необходимым для успешного координирования и выполнения завтрашней совместной операции.
Генерал потерял дар речи, а американцы захлопали и засвистели.
— Требую разрешения на участие в ФП, сэр. — сказала она.
— Разрешаю.
— Сэр, спасибо, сэр!
Она коротко отсалютовала, и, делая разворот кругом, скользнула взглядом по рядам уставившихся в землю мужчин.
Выбрав место рядом со мной, она начала делать такое же изометрическое отжимание. Холодный ветерок доносил до меня тепло ее тела.
Я не двигался. Не двигалась и она. Солнце, висевшее высоко в небе, медленно поджаривало нашу кожу. Капля пота скатилась из моей подмышки на землю. Потом пот показался и на коже Риты. Черт, да я чувствовал себя как курица, забытая в духовке вместе с рождественской индейкой!
Губы Риты чуть шевельнулись. Ее шепот мог расслышать только я.
— У меня что-то на лице?
— Что?
— Ты все время пялишься на меня!
— Я? Не..
— Я уж подумала что у меня лазерный прицел на лбу.
— Да нет, я просто… Извини!
— А, ну ладно.
— Эй ты, дерьмоголовый Кирия! Выше! — Окрик лейтенента заставил меня собраться и вновь выпрямить руки. Рядом со мной Рита Вратански продолжала тренировку, с видом персоны, никогда не нуждавшейся в каком бы то ни было контакте с человечеством.
Физподготовка закончилась примерно через час, и генерал, закончив лить на нас желчь, ушел в казармы, не дав нам больше никаких распоряжений. Семнадцатая рота провела весьма продуктивный предбоевой вечер.
Все происходило не так как я помнил. В моем сне у меня не было зрительного контакта с Ритой, и она не присоединялась к ФТ. Может быть, я слишком сильно вдавался в подробности, но я скажу, что она сделала это только ради того, чтобы разозлить генерала. Это потребовало от Валькирии перерождения, чтобы вставить палки в колеса дисциплинарной тренировке, спланированной с военной точностью, и просто уйти с этим. Потом, опять её антенна, вероятно, что-то уловила, что заставило её посмотреть, в чем смысл этого странного изометрического отжимания. Может быть, она была просто любопытной.
Если подумать, одну вещь можно сказать точно. Рита Вратаски не была сукой, какой ее все пытались выставить.
Глава 4
— Как тебе вчерашняя ночь? То еще дерьмище, да?
— И не говори.
— С такими рефлексами эта девчонка, должно быть, прячет пружинки в своем маленьком теле. Я ощущал их всю дорогу до душевой.
— Смотри, чтоб она тебя не услышала.
— Кто не любит комплименты? Я всего лишь сказал, что она хороша. — Говоря это, Йонабару качнул бедрами.
Смотреть, как кто-то так двигается в бронекостюме было чертовски смешно. Обычный жест с силой, достаточной для того, чтобы снести дом.
Наш взвод находился на северной окраине острова Котойуши, выжидая, чтобы ударить из засады, Бронекостюмы в спящем режиме. Перед нами стоял полуметровый экран, проецирующий изображение ландшафта позади. Это было, что называется, активным камуфляжем. Предполагалось, что это поможет нам не быть обнаруженными врагом, наблюдающим за нами. Конечно, мы могли просто использовать защитную окраску. Все это место разбомбили подчистую, так что, куда ни глянь, вокруг была все та же выжженная пустошь.
Большую часть времени, мимики скрывались в пещерах, ветвящихся глубоко под морским дном. Перед нападением, мы скинули на них бомбы предназначенные для разрушения бункеров. Нате, сожрите! Каждая из этих малышек уходила в землю, потом взрывалась, и стоила больше, чем я мог заработать за всю жизнь. Но мимики обладали сверхъестественной способностью уходить от бомб, достаточной, чтобы задуматься, уж не получают ли они копии наших планов бомбардировок заранее. На бумаге у нас было полное превосходство в воздухе, но, тем не менее, мы завязли в затяжной сухопутной войне.
Поскольку наш взвод был частью засады, нам не дали крупнокалиберных пушек, каждая из которых, в сборе была размером с небольшой автомобиль. Все, что у нас было, так это 20-и миллиметровые винтовки, зажигательные гранаты, отбойники, и трехзарядные гранатометы. Как взвод Феррела, мы все были подключены к его каналу связи. Я поглядел на экран бронекостюма. Температура 23 градуса цельсия, давление 1014 миллибар. Передовые ударные силы должны были прийти в движение с минуты на минуту.
Прошлой ночью, после нескончаемого часа физподготовки, я решил пойти на вечеринку. Насколько я помнил, во сне я поступил иначе, но перечитывать книгу заново мне вовсе не хотелось. Правда, часть ночи, когда я помогал приковылявшему Йонабару забраться на койку, осталась без изменений.
Стоит упомянуть, что подружка Йонабару была тоже оператором бронекостюма. Но повстречаться с ней на поле боя мы бы не смогли, поскольку, за исключением спецназа, мужчины с женщинами служили в разных взводах.
— Если… Ну это только слова, но если бы один из вас погиб… — Решился я заговорить.
— Я бы чувствовал себя дерьмово.
— Но вы все-равно продолжаете встречаться.
— Небеса, это тебе не швейцарский банк! Нельзя откладывать там деньги на секретном счете, в надежде снять их как-нибудь потом. Делай то, что можешь перед боем! — Вот главное правило солдата.
— Ага, наверное.
— Да точно говорю! Пора уж и тебе сойтись с какой-нибудь киской. Лови момент, братец!
— Лови хоть что-то.
— Как насчет Бешеной Бронериты? Вы ведь поболтали на физподготовке, верно? Ты б поднажал, уж я-то знаю, ты бы смог!
— Даже не думай!
— Малышки вроде нее… да могу поспорить, она вроде дикой кошки! Знаешь, чем они меньше, тем приятнее их трахать!
— Прояви немного уважения!
— У секса с уважением ничего общего. Все, от поганого наемника и до Его Величества генерала хотят кому-то вдуть! Я имею ввиду, что развитие…
— Блядь, да заткнись уже! — Прервал я его.
— И это ты мне говоришь в присутствии сержанта?! Мне же обидно! Я, вообще-то, чувствительная натура, и я просто несу чушь, чтобы отвлечься! Так же как все.
— Он прав, — вклинился кто-то в канал связи.
— Эй! Я что тут объявлял голосование?!
И тут весь взвод прорвало, словно моя фраза была сигналом, которого только и ждали.
— Я, пожалуй, голосую за Йонабару!
— А я поставил фильтр на ваши шутки, так что поберегите дыхание.
— Кажись, Кирия должен помедитировать еще на физподготовке, если он не хочет, чтобы Йонабару было так легко его достать.
— Сэр! Мне необходимо перезапустить мой бронекостюм, Сэр! Я не хочу, чтобы он завис в бою!
— Ох, чуваки, я бы убил за сигарету! Похоже, я оставил их в другом костюме.
— Ты разве не бросил?
— Эй, хорош там! Я пытаюсь поспать!
И вот такое по всему каналу связи, прямо как в каком-нибудь интернетовском чате! Все, что мог сделать Феррел — это вздохнуть и покачать башкой бронекостюма.
Когда так сильно нервничаешь, вместо того, чтобы грызть ногти, лучше отвлечься, думая о чем-нибудь приятном. Нас научили этому на тренировках. Ну, и конечно, если собрать вместе кучу животных вроде этих, скорей всего их мысли только и будут, что о сексе. Была только одна девушка, о которой я мог думать — моя миленькая, маленькая библиотекарша. И то, я уже едва мог вспомнить ее лицо. Интересно, что она теперь поделывает? Уже с полгода как она замужем, может даже залететь успела. Я призвался сразу после окончания школы, и она разбила мое сердце. Не думаю, что это как-то было связано, но кто его знает?
Идя в армию, я думал сделать что-то осмысленное в этом гребаном мире, поставив на кон свою жизь и поглядев какие карты сдаст судьба. Каким же вечнозеленым я был! Если даже сейчас я был чайно-зеленым, то тогда, похоже, был лимонно-яркого зеленого оттенка. Как оказалось, жизь моя стоила меньше, чем одна из этих бомб, а в прикупе мне от судьбы досталась только ерунда без смысла и резона.
— Твою мать! Если мы не собираемся рыть тут окопы, может хоть присядем?!
— В окопах не спрячешься.
— А этот активный камуфляж хреновее дерьма! Кто сказал, что они видят не лучше нас? Считалось, что и коптеры им не увидеть, но они их посбивали на Окинаве, как воздушные шарики в тире!
— Когда мы побежим в атаку, я непременно проверю им зрение!
— А я все равно считаю окопы величайшим изобретением человечества. Полцарства за окоп!
— Когда вернемся, можешь рыть их сколько влезет. По моему приказу!
— А разве это не пытка для заключенных?
— Я отдам свою пенсию тому, кто придумает как вас… Черт, началось! Не дайте отстрелить вам яйца, парни! — Заорал Феррел.
Шум боя заполнил воздух. Я почувствовал дрожь отдаленных взрывов.
Как там Йонабару? После случившегося на физподготовке, может мой сон всего лишь сном и был, но я не прощу себе, если с Йонабару что-то случится по моей вине. Проиграв виденное во сне, я припомнил, что дротик прилетел примерно с направления на два часа, пробив экран и разнеся его к чертям. Это случилось примерно через минуту после начала боя.
Я напряг тело, приготовившись быть сбитым с ног в любой момент.
Руки тряслись, поясница чесалась, а складки на одежде врезались мне в бок.
Что они ждут?
Первый залп не задел Йонабару.
Выстрел, который по моим предположениям должен был убить его, оказался направлен на меня. Не было шансов успеть сдвинуться и на миллиметр. Я никогда не забуду вид того вражеского дротика, летящего точно в меня.
Глава 5
Бульварный роман лежал у моей подушки.
Это был детектив про сыщика, якобы специалиста по Востоку. Мой указательный палец был зажат между страницами, где ключевые герои встретились в японском ресторане в Нью-Йорке.
Не вставая, я внимательно осмотрел казарму. Ничего не изменилось. Купальник кинозвезды всё так же украшала голова премьер-министра. Надорванный бас уныло пел из радио на верхней койке; давно почивший певец уговаривал нас не плакать о потерянной любви. Подождав и убедившись, что ди-джей зачитал прогноз погоды своим высоким голосом, я поднялся.
Я перенёс свой вес и сел на край койки.
Затем я ущипнул свою руку так сильно, как только мог. Место щипка покраснело и зверски заболело. Слёзы заволокли мои глаза.
— Кейджи, подпиши это.
Йонабару свесил голову с верхней койки.
— …
— В чём дело? Ещё не проснулся?
— Не… Тебе нужна моя подпись? Давай.
Йонабару скрылся из виду.
— Ты не против странного вопроса?
— Что? Слушай, мне нужно только, чтобы ты расписался над пунктирной линией. — его голос доносился сквозь верхнюю раму, — Не нужно писать что-то ещё. Никаких карикатур на лейтенанта на обратной стороне или чего-нибудь эдакого.
— Зачем мне это делать?
— Не знаю. Но я это сделал, когда подписывал первый раз.
— Ладно, не начинай. Я всего лишь хотел спросить, бой завтра или нет?
— Конечно. Это ведь не такая вещь, которую могут отменить.
— Ты никогда не слышал о людях, переживающих один и тот же день снова и снова?
Возникла пауза, после которой он ответил. — Ты уверен, что ещё не спишь? День после вчера — это сегодня. День после сегодня — это завтра. Если это будет работать как-то иначе, мы ведь не дождёмся Рождества или дня Святого Валентина. Тогда нам крышка. Или нет?
— Да. Верно.
— Слушай. В завтрашней операции не будет ничего особенного.
— … Верно.
— Будешь так париться насчёт неё, свихнёшься до того, как они получат шанс вышибить тебе мозги.
Я тупо уставился на аллюминиевые перекладины кровати.
Когда я был ребёнком, война против Мимиков уже началась, и вместо ковбоев и индейцев, или полицейских и грабителей, мы играли в войнушку с пришельцами, используя игрушечное оружие, при помощи пружины стреляющее пластиковыми пульками. Они легонько жалили, попав в тебя, и не наносили никакого вреда. Даже при выстреле в упор боль была не сильной. Я всегда играл роль героя, принимающего удар на себя. Я смело прыгал прямо на линию огня, принимая одну пулю за другой. Я подпрыгивал при каждом попадании в себя, исполняя импровизированный танец. У меня это хорошо получалось. Воодушевлённые смертью героя, мои товарищи храбро бросались в ответную атаку. Своим благородным самопожертвованием, он обеспечивал спасение человечества. Объявлялась победа, и дети, игравшие за вражескую сторону, возвращались на сторону человечества, и все праздновали.
Играть героя, сражённого в битве — одно дело, умереть героем в реальной войне — совсем другое. Став старше, я понял разницу и теперь знал, что я не хочу умирать. Даже во сне.
От некоторых кошмаров ты не можешь проснуться, неважно, сколько раз ты пытаешься. Я был в ловушке кошмара, и сколько бы раз я не проснулся, мне из неё не вырваться. То, что я знал, что попал в петлю времени и не могу из неё вырваться, было хуже всего. Я поборол панику.
Но происходило ли это со мной снова?
День, который я пережил уже дважды, разворачивался передо мной. Или, возможно, это был всего лишь кошмар. Конечно, вещи будут происходить так, как я их запомнил. Если это всё происходило лишь в моей голове, то почему нет?
Это было нелепо. Я ударил кулаком в матрас.
Мне приснилась та чёрная точка летящая в меня? Было ли копьё, раскрошившее мою нагрудную пластину и пробившее мою грудную клетку, лишь в моей голове? Я, что, вообразил себе кровь, выкашленную с кусками лёгких?
Я могу рассказать, что происходит, когда твои лёгкие повреждены. Ты тонешь, но не в воде, а в воздухе. Ты можешь вдохнуть столько воздуха, сколько захочешь, но лёгкие уже не доставляют кислород, который нужен твоему телу для кровоснабжения. Все вокруг тебя, твои друзья вдыхают и выдыхают, даже не сознавая этого, в то время, как ты тонешь в океане воздуха. Я не знал этого, пока это не случилось со мной. Я даже никогда не слышал об этом. Я определённо не мог это выдумать. Это действительно было.
Не имело значения, если я никому не расскажу, или если никто мне не поверит. Это было реальным. Ощущение, оставшееся в моей голове, было достаточным доказательством. Боль, которая пронзает твоё тело, как вспышка молнии, адски тяжёлые ноги, будто набитые мешками с песком, ужас такой силы, что разрывает сердце, такое нельзя вообразить или увидеть во сне. Я не знаю как, но я был убит. Дважды. Совершенно точно.
Я был не против послушать Йонабару, рассказывающего историю, которую я уже слышал. Чёрт, я готов делать это десять раз, сто раз, чем больше, тем лучше. Наша ежедневная рутина была наполнена подобным повторяющимся дерьмом. Но идти снова в бой? Увольте!
Если я останусь здесь, я погибну. Погибну ли я прежде Йонабару или после, не имело значения. Не было никакого способа выжить в этой битве. Мне нужно бежать. Я должен быть где угодно, но не здесь.
Даже терпению святых приходит конец, а я не был святым. Я никогда не был тем, кто слепо верует в Бога, Будду или другую чушь, но если кто-то из них дал мне третий шанс, я не собирался его упускать. Если я буду тут разглядывать верхнюю койку, единственное будущее, которое меня ожидает — в мешке для трупа. Если я не хочу умирать, я должен действовать. Сперва действуй, потом думай. Как раз так, как нас учили на тренировках.
Если сегодня было повтором того, что происходило вчера, Феррел должен был появиться здесь с минуты на минуту. В первый раз он появился, когда я справлял нужду, во второй, когда я болтал с Йонабару. После этого нас отправляли на физподготовку и мы возвращались измотанными. Это заставило меня думать. Весь состав 17-ой бронепехоты будет на этой физподготовке. Кроме этого, все, у кого это время свободно, соберутся вокруг поля, чтобы понаблюдать. Я не мог бы получить лучшего шанса, чтобы ускользнуть с базы. Учитывая, насколько высушен я буду после тренировки, это была единственная возможность.
Если я травмирую себя, это, вероятно, сработает. Они же не пошлют раненого солдата на физподготовку. Мне было нужно какое-то ранение, которое бы выглядело достаточно серьёзно, чтобы освободить меня от физподготовки, но в то же время, не уложило меня в больничную койку. Человек, даже с мелкой раной на голове, будет фонтанировать кровью, как проткнутая копьём свинья. Это была одна из первых вещей, о которых нам рассказали на уроках первой медицинской помощи. В тот раз я поинтересовался, какую медпомощь можно оказать тому, кому дротик Мимика снесёт голову и отправит её в полёт. Но никогда не знаешь, когда может пригодиться толика знаний. Нужно было торопиться.
Проклятье! У меня есть целый день, который повторится, но почти нет времени тогда, когда оно мне так нужно. Этот тупоголовый сержант уже шёл к нам. Быстрей! Быстрей!
— Эй, что за шум внизу? — заинтересовался Йонабару.
— Мне нужно выйти на минутку.
— Выйти? Эй, мне нужна тут твоя подпись!
Я нырнул в пространство между койками, даже не завязав шнурки на обуви. Бетон шлёпал под моими ногами. Я повернул, чуть не задев плакат девушки в купальнике и метнулся мимо парня с порножурналом на кровати.
У меня не было определённой цели, куда бежать. Сначала мне нужно было избежать встречи с Феррелом. Я собирался где-нибудь спрятаться и нанести себе увечье, а затем прийти обратно, покрытый кровью, к концу разговора Йонабару с Феррелом. Для плана, придуманного на лету, было не так уж плохо.
Чёрт. Мне нужно было забрать боевой нож, который я хранил под подушкой. Он был бесполезен против Мимиков, но незаменим чтобы открыть консервы, резать дерево или разрезать одежду. Каждый уважающий себя солдат должен иметь такой. Я ранил себя этим ножом тысячу раз во время тренировок. С его помощью было бы несложно нанести себе порез на голове.
Я бы сделал его вне казармы и мне надо было отойти как можно дальше от здания штаба. Я сбавил скорость, обходя угол здания.
Там оказалась женщина. Ужасно не вовремя.
Она пыхтела, толкая тележку, доверху гружёную картофелем. Я её знал. Это была Рэйчел Кисараги, заведущая в столовой № 2. Белоснежная косынка, аккуратно завязанная треугольником, скрывала её чёрные волнистые волосы. У неё была здоровая, загорелая кожа, тонкая талия и грудь больше средней. Есть три типа женщин, которыми славится человеческий род — симпатичные, скромные и гориллы, которых тянет в армию. Её бы я причислил к первому без малейших колебаний.
В войне, длящейся уже 20 лет, правительству уже не хватало денег, чтобы готовить для армии обслуживающий персонал. Даже на базах, расположенных у линии фронта, повсеместно использовался труд гражданских лиц. Совет уже обсуждал возможность передачи транспортировки военных материалов в тылу в частные руки. Люди шутили, что после этого останется недолго до того, как и боевые действия передадут в руки гражданских и покончат со всем этим.
Я слышал, что Рэйчел была больше диетологом, чем поваром. Я знал её лишь потому, что Йонабару бегал за ней до того, как запал на новую подружку. Видимо, ей не нравились настырные ухажёры, такие, как Йонабару.
Я ухмыльнулся, вспомнив это, и в это время гора картофеля обрушилась на меня. В отчаянной попытке удержать равновесие, я выставил правую ногу, но она подскользнулась на картофелине и я плюхнулся на задницу. Лавина корнеплодов била в моё лицо, подобно ударам молодого боксёра, желающего поскорее попасть на чемпионат мира в тяжёлом весе. Металлическая тележка завершила дело, врезавшись в мой висок.
Я рухнул на землю с грохотом не хуже, чем у сработавшего объёмно-детонирующего боеприпаса. Понадобилось время, прежде чем я снова смог дышать.
— Вы в порядке?
Я застонал. По крайней мере, было похоже, что ни одна картофелина не задела Рэйчел.
— Я… Я думаю да.
— Простите меня за это. Я не очень-то вижу куда иду, когда толкаю эту штуку.
— Не, это не ваша вина. Я выскочил прямо перед вами.
— Эй, я тебя знаю? — Рэйчел смотрела на расплющенного и жалкого меня своими зелёными глазами.
Я изобразил глуповатую улыбку, — Похоже, мы снова встретились.
— Я знала! Вы новый рекрут из 17-й.
— Да. Простите за эту неприятность. — клубень скатился с моего живота.
С рукой на бедре, Рэйчел оценила ущерб. Её аккуратные брови нахмурились, — Художественный беспорядок.
— Простите.
— Это потому, что они круглые. — она слегка нагнулась, и её грудь стала виднее. От неё было трудно отвести взгляд.
— Наверное.
— Ты когда-нибудь видел такие круглые картофелины?
Я не видел. Даже среди клубней, рассыпанных на земле.
— Много времени не уйдёт, чтобы их собрать, если ты поможешь.
— Нет. То есть, да.
— Итак, с какой из них начнём?
Время тикало. Если я не уйду отсюда сейчас, завтра я буду мёртв. У меня не было времени валяться здесь и собирать картофелины или что-то ещё. Но что-то меня останавливало. Это было влечение к этой девушке, которое я чувствовал с тех пор, как увидел её на базе.
Я сидел на земле, врал и изображал боль.
Я готов был ответить ей, когда услышал чётко выверенные шаги, приближающиеся сзади.
— Чем это вы занимаетесь? — грянул рык Цербера. Я узнал голос Феррела.
Он появился из-за угла казармы и теперь обозревал картофель, рассыпанный на бетонной дорожке.
— Я… Я катила тележку и…
— Это вы устроили, Кирия?
— Сэр, так точно, сэр! — я встал на ноги. Приступ головокружения накрыл меня. Он поднял глаза и пристально посмотрел на меня.
— С-сэр?
— Ты травмирован. Дай я тебя осмотрю.
— Ничего страшного. Я в норме.
Феррел подошёл ближе и стал щупать мою голову под линией роста волос.
Острая боль пронзила мою голову. Его пальцы-сардельки разжали рану. Тёплая кровь брызнула из моего лба под ритм невидимой рок-группы. Ручеёк медленно потёк около носа, достиг уголка рта, на миг завис на подбородке и начал равномерно капать с него. Роза из свежей крови расцвела на бетонном полу. Острый запах железа наполнил мои ноздри. Рэйчел ахнула.
— Хмм… Хорошая, чистая рана. Обо что ты ударился?
— Моя тележка опрокинулась. Извините. — вмешалась в разговор Рэйчел.
— Это так случилось?
— На самом деле, я в неё врезался. Но, в общем, так всё и случилось.
— Хорошо. Итак, рана не так опасна, как выглядит. Скоро заживёшь. — Феррел игриво шлёпнул меня по затылку. Капли крови сорвались с моей брови, испачкав рубашку. Оставив меня в покое, он ушёл за угол казармы и заорал так громко, что спугнул цикад со стен, — Йонабару! Тащи сюда свою задницу!
— Там, где нужна солдата сноровка, туда Йонабару шлют в командировку. Утро доброе, Рэйчел. Сержант, очередной чудесный денёк в армии, полагаю? Красота! Выглядит, как будто бетон лопнул и порос картофелем.
— Захлопни хлеборезку и позови несколько человек, чтобы собрать его.
— Кто? Я?
— Ну, этот же ничего собирать не будет, не так ли? — Феррел кивнул головой в мою сторону.
Йонабару изумился, — Чувак, кто тебя покалечил? Ты выглядишь, будто дрался двадцать раундов с трёхсотфунтовым ирландцем.
Затем он обратился к сержанту, — Погоди, ты хочешь сказать, что Кейджи это всё опрокинул?
А потом опять ко мне, — Хорошенький способ начать день — пойти и испортить кому-нибудь такое отличное утро.
— Что такое? Не хочешь помогать?
— Не говори глупости! Ради тебя я соберу всё, что угодно. Картофель, тыквы, противопехотные мины…
— Хватит. Разве есть кто-нибудь в этом жалком взводе, чья голова не забита прикрытием собственной задницы?
— Обижаешь, сержант. Увидишь. Я приведу самых трудолюбивых парней 17-ой роты.
— Кирия! Хватит болтаться тут, как пугало, и тащи свой зад в лазарет! Ты освобождён от сегодняшней физподготовки!
— Физподготовки? Кто сказал, что сегодня ФП?
— Я сказал. Кое-кто по колено влип в свинячее дерьмо. Может, это были и не вы, но, в любом случае, в девятнадцать-ноль-ноль, быть на тренировочном поле № 1, одетыми по форме 4, для физической тренировки.
— Да вы шутите! Завтра нам в бой, и вы посылаете нас на тренировку?
«Это приказ, капрал».
— Есть, сэр! Тренировочное поле один, девятнадцать-ноль-ноль, полная экипировка по форме четыре, сэр! Но сержант, мы крали ликёр годами. Зачем грузить нас из-за этого сейчас?
«Вы действительно хотите знать?» Феррелл закатил глаза.
Оставив разговор, который я слышал уже раньше, я побежал в лазарет.
Глава 6
Я стоял у ворот, отделявших базу от внешнего мира. Часовой, проверивший мои документы, недоуменно поднял брови.
В связи с прибытием американского подразделения, на базе был введен дополнительный уровень безопасности. Хотя общая безопасность на территории базы обеспечивалась японскими подразделениями, сложившийся баланс сил с американцами не позволял им вмешиваться в то, что находилось в юрисдикции американцев. К счастью, американскую безопасность не интересовал никто, кроме самих американцев.
Без увольнительной, подписанной своим командиром, Кейджи Кирия не имел права покидать базу. А вот все, что было нужно для этого американским солдатам — махнуть своим удостоверением. Этими воротами пользовались все, так что, если мне попался американский часовой, то он мог и пропустить меня, не задавая вопросов. Все, о чем они заботились — это держать посторонних подальше от их драгоценного отряда спецназа. Вряд ли они заприметят новобранца, желающего уйти в самоволку.
Часовой, должно быть, видел не очень много японских удостоверений, поскольку он пялился на меня достаточно долго. Машина, которая проверяла удостоверения, просто записывала всех, кто проходил через ворота. Нет повода для паники. Зачем им менять систему за день до наступления? Мышцы в животе напряглись. Часовой переводил взгляд с меня на моё удостоверение, сверяя расплывчатое изображение с моим лицом.
Порез на виске жегся. Хирург, осмотревший меня в лазарете, наложил три шва без всякой анестезии. Сейчас они отдавали жгучими электрическими разрядами по всему телу. Суставы в моих коленях заскрипели.
Безоружный. Я забыл свой нож, теплый и укрытый под подушкой. Был бы он со мной, я бы прижал этого парня в полунельсоне, но такие мысли меня ни к чему не приведут. Я подтянул спину. Нужно быть спокойным. Если он пялится на тебя, пялься в ответ.
Подавив зевок, часовой нажал на кнопку, открывающую ворота. Двери на свободу со скрипом отворились.
Скользнув мимо желтой линии, я медленно обернулся посмотреть назад. Там, вдали, было тренировочное поле. Морской бриз, наполненный ароматом океана, дул через поле к воротам. С другой стороны забора солдаты, размером с муравьев, выполняли крошечные, миниатюрные приседания. Это были солдаты, с которыми я ел, и с которыми тренировался. Они были моими друзьями в 17-м. Я подавил ностальгию, охватившую меня. Я шел неторопливо, влажный ветерок обдувал мое тело. Нужно идти, пока не окажешься вне поля зрения охранника. Не бежать. Еще чуть дальше. Повернуть за угол. Я рванул.
Раз я побежал — уже не остановлюсь.
До Татейямы, расположенного рядом развлекательного района, было пятнадцать километров. Даже если бы я двинул окружным путем — вышло бы не больше двадцати. Как только я там окажусь, я смогу сменить одежду и получить помощь, в которой нуждаюсь. Я не мог рисковать, передвигаясь на поездах или по шоссе, но как только я попаду в Тиба-сити, смогу быстро попасть домой. Ни армия, ни полиция не рисковали совать нос в подземные торговые центры, ныне превратившиеся в трущобы.
Около восьми часов остается до собрания взвода в 18:30. Предположительно тогда они и выяснят, что я ушел в самоволку. Не знаю, пошлют ли по моему следу машины или вертолеты, но под покровом ночи я планировал стать всего лишь очередным лицом в толпе. Я вспоминал тренировку, которой мы занимались у подножья Горы Фудзи. Шестидесяти километровый марш в полном обмундировании. Пересечь Босо Пенинсула за пол дня — не такая уж и сложная задача. Ко времени начала завтрашней битвы, я буду далеко от повторяющих себя дней и мерзких смертей, которыми они заканчивались.
Солнце зависло высоко в небе, омывая меня слепящим светом. Пятидесяти миллиметровые автоматические пушки, покрытые белым брезентом, установлены через каждые сто метров вдоль дамбы. Красно-коричневые полосы ржавчины омрачали античные стальные пластины у их оснований. Пушки стали устанавливать вдоль всей линии побережья, когда Мимики достигли большой земли.
Будучи ребенком, впервые воочию узрев эти пушки, я думал, что это самые крутые штуки, виденные мной. Отделка их стали черным лаком придавала мне безосновательную уверенность. Теперь, когда я видел настоящий бой, я с полной уверенностью знал, что подобное оружие никогда не сможет отразить атаку Мимиков. Эти пушки движутся со скоростью динозавров. Без вариантов попасть в Мимика. Какое-то издевательство.
К ним все еще приписаны команды технического обслуживания, которые выходят и осматривают их раз в неделю. Бюрократия приветствует излишние траты.
Может быть, человечество проиграет.
Мысль пришла совершенно неожиданно, и я не смог с ней совладать.
Когда я сказал своим родителям, что зачислен, они пожелали, чтобы я присоединился к Береговой Охране. Говорили, у меня все еще будет шанс бороться, не вступая в бой. Что я буду выполнять жизненно важную задачу по защите городов, в которых люди работают и живут.
Но я не хотел бороться с Мимиками ради спасения человечества. Мне хватало этого и в фильмах. Я бы мог искать в своей душе желание совершать великие поступки, такие как спасение человеческой расы, до тех пор, пока мое тело не рассыпалось бы в прах, но так и не нашел бы его. Что я нашел взамен, так это головоломку, которую никак не разгадать, сколько ни пытайся. Что-то скрывалось под грудой несовпадающих кусочков пазла. Это выводило меня из себя.
Я был слаб. Я даже не мог добиться чтобы женщина, которую я любил — библиотекарша — посмотрела мне в глаза. Я думал, что неудержимое давление войны изменит меня, выковав из меня что-то путное. Должно быть, я дурачил себя верой в то, что найду последний необходимый кусочек головоломки Кейджи Кирия на поле брани. Но я никогда не жаждал быть героем, обожаемым миллионами. Ни на минуту. Если бы я мог убедить пару друзей, что были у меня, в том, что я тот, кто может чего-то добиться в этом мире, может оставить след, не важно насколько он будет мал — этого было бы достаточно.
И посмотрите, куда это меня привело.
Что же дали мне полгода обучения? Теперь у меня была горсть навыков, не стоящих и дерьма в реальном сражении — ну и еще классный пресс. Я все еще был нерешительным, и мир все еще был долбанутым. Мам, пап, мне очень жаль. Столько времени потребовалось, чтобы понять очевидное. Ирония в том, что мне пришлось убежать из армии, чтобы это понять.
Пляж был заброшенным. Должно быть Береговая Охрана была занята на протяжении прошедших шести месяцев, эвакуируя здешние места.
Чуть меньше, чем через час бега, я забрался на край дамбы. Я пробежал примерно восемь километров и был уже на полпути от Татеямы. Моя форменная рубашка песочного цвета стала тёмной от пота. Бинт на голове ослаб и не держался. Мягкий морской бриз, такой приятный после жаркого ветра, обдувавшего нашу базу, ласкал мой затылок. Если бы не было пулемётов и обстановки, позаимствованной из каких-то давно забытых анимэ и перенесённой в реальный мир, это было бы похоже на тропический курорт.
Пляж был усеян стрелянными болванками от дешёвых фейерверков, которые запускались из пластиковых трубок. Только сумасшедший мог запускать фейрверки так близко от военной базы. Должно быть, они были оставлены какими-то придурками, пытавшимися предупредить Мимиков об атаке на полуострове Босо. Были антивоенные активисты, считавшие, что Мимики разумные существа, и пытавшиеся наладить с ними контакт. Разве демократия не прекрасна?
Благодаря глобальному потеплению, вся эта полоса пляжа во время прилива оказывалась ниже уровня океана. Начнет темнеть, все эти чёртовы трубки будут смыты в океан и забыты. О них никто никогда не узнает. Я со всей силы пнул одну из оплавленных трубок.
— Кто это там? Военный?
Я обернулся.
Давненько я не слышал никого, говорящего по-японски. Я был поглощён думами и даже не сознавал, что кто-нибудь может подойти сзади.
Две фигуры, пожилого мужчины и маленькой девочки, стояли на вершине дамбы. Цвет кожи старика напоминал огуречный рассол в банке, пронизываемой светом яркого дня. В левой руке он сжимал металлическое копье с тремя зубцами, прямо как из сказки. Для чего ему трезубец? Девочка, — она была как раз в том возрасте, чтобы ходить в начальную школу — крепко сжимала его правую руку. Наполовину скрывшись за ногу мужчины, девочка невозмутимо посмотрела на меня из-под своей соломенной шляпы. Лицо под шляпой было слишком бледным, для того, кто так долго варился под этим солнцем.
— Молдое и незнамое лицо.
— Я с базы «Цветочное шоссе», — Проклятье! Думай что говоришь.
— Ааа.
— Что вас двоих завело сюда?
— Рыба у море ждэ, шоб ее вспоймали. Семья всё сбирается до Токио.
— Что случилось с Береговой Охраной?
— Известья дошли, шо побили нас на Окинаве. Посему они усё побросали и отбыли. Ежели б служивые взялися за квакеров, нам бы б полегчало.
— Да уж. — квакерами местные звали Мимиков. У простых людей не было возможности увидеть Мимика своими глазами. В лучших случаях, они могли заметить гниющий труп, прибитый к берегу волнами, либо труп кого-то из них, запутавшегося в рыболовецкой сети и умершего там же. Но без электропроводящего песка, вымытого океаном, от Мимика оставалась только оболочка. Вот почему многие люди считали их подобиями амфибий, сбрасывающими свою кожу.
Я разобрал примерно 70 процентов того, что говорил старик, но этого было достаточно, чтобы понять, что Береговая Охрана покинула эту зону. Наше поражение на Окинаве, должно быть, имело куда более серьёзные последствия, чем я думал. Достаточно серьёзные, чтобы переместить наши объединённые силы на защиту железнодорожной линии Утибо. Всё внимание было уделено крупным городам и промышленным зонам.
Старик улыбнулся и кивнул. Девочка смотрела на него своими огромными, как блюдце глазами, будто став свидетелем небывалого спектакля. Он возлагал большие надежды на подразделения ОСС, находящиеся на базе «Цветочное шоссе», и хотя, записываясь туда, я не собирался защищать его или кого бы то ни было, мне стало неловко.
— Сынок, папироской не угостишь? А то як вояки ушли, никто их не возит.
— Извините, не курю.
— Ну и ладно. — он пристально смотрел на море.
Не многие солдаты в бронепехоте страдали от никотиновой зависимости. Вероятно, потому, что невозможно было курить во время боя, когда тебе этого хотелось больше всего.
Я стоял молча. Я не хотел снова сделать или сказать что-то тупое. Нельзя было дать им понять, что я дезертир. Дезертиров расстреливают. Свалить от Мимиков, чтобы быть расстрелянным собственной армией, было бы нелепо.
Девочка дёрнула старика за руку.
— Она дюже быстро устаёт. Зато у ней глаз-алмаз. Коли народилась бы парнем, был бы добрый рыболов.
— Ага.
Ещё один вопрос на дорожку. Я николе такого не зрел. Я вышел из дому и поспешал сюда, когда тебя встретил. Ты не разумеешь, шой то там? То как-то связано с квакерами? — он поднял руку.
Мой взгляд перенёсся туда, куда указали его, похожие на скрюченные ветви, пальцы. Вода стала зелёной. Но это была не изумрудная зелень, которую можно наблюдать на островах юга Тихого океана, а пенистая мутная зелень, как будто супертанкер, наполненный мороженым из зелёного чая, разбился и вывалил весь свой груз в бухту. Мёртвая рыба покачивалась на волнах, образуя серебристое пятно.
Я узнал эту зелень. Я видел её на мониторах во время тренировок. Мимики ели почву, подобно дождевым червям, но, в отличии от них, почва, прошедшая через Мимика, становилась токсичной для любой другой живности. Земля, которой они питались, умирала и превращалась в пустыню. Моря становились молочно-зелёными.
— Не похоже на красный прилив, который я доселе видел.
Высокий визг наполнил воздух. Я сразу понял, что это за звук.
Голова пожилого человека, со всё ещё нахмуренными бровями, описала дугу, отправившись в полёт. Фарш из его челюстей и шеи окрасил соломенную шляпку девочки в ярко-красный цвет. Она не поняла, что случилось. Дротик вылетает из тела Мимика со скоростью тысяча двести метров в секунду. Череп старика снесло ещё до того, как звук выпущенного дротика достиг наших ушей. Она медленно подняла голову.
Раздался ещё один визг. Ещё до того, как её большие чёрные глаза увидели убитого дедушку, дротик пробил её насквозь, прекратив её жизнь и будущие страдания.
Её тельце было уничтожено.
От взрыва обезглавленное тело старика покачнулось. Половина его стала тёмно-алой. Соломенная шляпа закрутилась на ветру. Моё тело отшатнулось. Я не мог двинуться с места.
Раздутый труп лягушки встал у самого берега.
Это побережье было в зоне патрулирования ОСС. Сообщений о том, чтобы какой-либо из патрульных катеров потонул не было. И база была цела и невредима. Здесь не должно было быть Мимиков. Два мёртвых тела, лежащие недалеко от меня, могли бы это опровергнуть, если бы могли. Но они умерли прямо на моих глазах. И я, единственная их надежда на защиту, только что дезертировал из единственного подразделения на данной территории, способного сдерживать вторжение.
Я был безоружен. Мой нож, моё оружие, мой бронекостюм — всё осталось на базе. Когда я вышел за ворота базы час назад, я оставил там свою единственную надежду на защиту. Тридцать метров до ближайшей 57-миллиметровой пушки. Рукой подать. Я знал, как из неё стрелять, но предстояло ещё повозиться с брезентом. У меня не будет времени, чтобы его снять. Вставить идентификационную карточку в платформу, ввести пароль, вставить тридцатикилометровую ленту со снарядами, освободить рычаг блокировки поворота, иначе я не смогу разворачивать ствол и целиться, забраться в кресло, крутить заржавевшие маховики ещё то удовольствие. Огонь, сука! Огонь!
Я знал силу Мимиков. Они весили в несколько раз больше, чем полностью экипированный оператор бронекостюма. По структуре они имели много общего с морскими звездами. У них есть эндоскелет, прямо под кожей, и потребуется как минимум 50-ти миллиметровые бронебойные, чтобы пробить его. И они не мешкают только потому, что человек перед ними не вооружен. Они проходят сквозь тебя как плуг через норку суслика.
— Твою мать!
Первый дротик пронзил мое бедро.
Второй открыл зияющую рану в моей спине.
Я был слишком поглощен попытками не дать моим внутренностям вывалиться из входного отверстия, чтобы заметить третий.
Я вырубился.
Глава 7
Бульварный роман, который я читал, лежал у моей подушки. На верхней койке Йонабару пересчитывал пачку признаний.
— Кейджи, подпиши это.
— Капрал, у вас есть табельное оружие, верно?
— Ну да.
— Могу я взглянуть?
— Как давно ты стал фанатом огнестрела?
— Это не совсем так.
Он сунул руку на верхнюю койку, а когда вытащил обратно, в ней был зажат блестящий кусок черного метала.
— Он заряжен, так что смотри, куда направляешь.
— Да, конечно.
— Если дослужишь до капрала, сможешь сам носить игрушки в постель и никто тебе слова про это не скажет. В любом случае, Горохострел, как этот, полная фигня против Мимика. Всё, что нужно носителю Брони это его 20мм и его ракетница, три ракеты на каждого. Банан для перекусона не в счёт. А теперь, может подпишешься здесь, в конце концов?
Я был слишком занят переключением предохранителя, чтобы ответить.
Я обхватил ртом ствол, представляя как 9-ти миллиметровая пуля в патроне ожидает освобождения от холодной, твёрдой стали.
Я нажал на спусковой крючок.
Глава 8
Бульварный роман, который я читал, лежал у моей подушки. Я вздохнул.
— Кейджи, подпиши это. — Йонабару вытянул шею с верхней койки.
— Сэр, есть сэр.
— Слушай, в завтрашней операции нет ничего такого. Будешь заранее слишком трястись — потеряешь голову еще до того, как у них появится шанс выбить из нее мозги.
— Я нисколько не трясусь.
— Парень, тут нечего стыдиться. Попервах все нервничают. Это как в первый раз трахаться — пока не вдуешь, даже думать ни о чем другом не можешь. И делать тоже… разве что периодически подрачивать.
— Я не согласен.
— Эй, ты говоришь с уже поигравшим в эти игры человеком!
— Что если — чисто гипотетически — ты продолжаешь повторять твой первый раз снова и снова?
— Откуда ты набрался этого дерьма?
— Да я же говорю — все это гипотетически. Ну как саморасставляющиеся фигурки на шахматной доске. Ты делаешь свой первый ход, а они бац — и все вернулись на исходную.
— Зависит от того, — его лицо просветлело, по-прежнему выглядывая с верхней полки, — о чем ты говоришь, о ебле, или о сражении.
— Не о ебле.
— Ну, если бы мне сказали вернуться и снова сражаться за Окинаву, я бы послал всех на хер! Да я бы не вернулся даже под угрозой трибунала и расстрела!
Но что, если не будет выбора? Что, если тогда придется снова и снова идти на собственную казнь?
Каждый сам должен подтирать себе зад. И точно так же, сам должен делать выбор. В какой бы ситуации не оказался, она станет просто еще одним фактором в выборе. Нельзя сказать, что у всех одинаковые возможности, ведь если есть парень с тузом, то есть и другой, с полным дерьмом на руках. А еще можно зайти в тупик. Но и туда идешь сам, делая каждый шаг по собственному усмотрению. И даже когда вешают, есть выбор: можно уйти с достоинством, а можно потом сучить ногами и визжать в загробной жизни.
А мне этого выбора не досталось. Там может быть гигантский водопад сразу за Татеямой, край всего гребанного мира, а я об этом даже не узнаю. День за днем я буду ходить от базы к полю боя, и там меня будут пришпиливать, как насекомое к земле. И пока ветер дует, я буду возрождаться и умирать. Мне ничего не взять с собой в следующую жизнь. Все, что остается со мной — это лишь одиночество, страх быть непонятым и ощущение спускового крючка под пальцем.
Дерьмовый мир с дерьмовыми правилами. Задолбало!
Я вытащил из-под подушки авторучку и написал цифру пять на левой руке. Мой бой начнется с этого числа.
Посмотрим, что там можно взять с собой! У мира для меня есть только куча дерьма? Ну так я переберу его в поисках зерен! Научусь уворачиваться на волосок от дротиков. Научусь убивать Мимиков одним ударом. Если Рита Вратаски богиня войны, я буду смотреть и учиться, пока не сравняюсь с ней. У меня теперь есть все время этого мира.
Ничего лучше все равно не придумать.
И, кто знает, может быть что-то изменится. Или, быть может, я найду способ взять этот мир за жабры и нассать ему в глаза!
Как по мне, так это было бы здорово!
Часть 2
Глава 1
Как сказал однажды китайский император: «Если кошка может поймать мышку — это хорошая кошка».
Рита Вратаски была очень хорошей кошкой. Она убивала свою часть мышей и ее очень хорошо вознаграждали. Я же, с другой стороны, был жалким бездомным котом, вяло пробиравшимся через поле боя, готовый в любую минуту быть освежеванным и выпотрошенным, чтобы мои кишки превратили в струны для теннисной ракетки. Начальство заботилось о Рите и холило ее, в то время как остальным пехотинцам не доставалось и жалкой подачки.
ОФП будет продолжаться три изнурительных часа, и вы можете быть уверенны — долбаные статические отжимания тоже будут. Я был так занят, пытаясь выяснить, что делать дальше, что не обращал внимания на происходящее вокруг. Через полчаса наблюдения наших мук американский спецназ бросил это дело и разошелся по казармам. Я сдерживал свое желание посмотреть на Риту и она ушла с остальными, что означало для меня только лишь долгий путь. Это как в программировании задачка с условным оператором «если/то»: «Если Рита_присоединяется_к_ОФП = истина, то конец программы».
Иначе выполняется операнд Долбаные_статические_отжимания.
Наверное это и было доказательством того, что я способен изменить случившееся. Если я буду смотреть на Риту — она присоединится к нашему ОФП и они остановят его в течении часа. У офицеров нет особого основания проводить эту экзекуцию — соответственно нет нужды в особых причинах, чтобы прекратить ее.
Если мои предположения окажутся верны, то не в таком уж я и безнадежном положении. Окно возможностей может приоткрыться в завтрашней битве. Вероятность этого события 0,1 %, или даже 0,01 %, но если получится улучшить свои боевые навыки, пусть на самую малость, и это даст возможность хотя бы приоткрыть окно, то я найду способ распахнуть его настежь. Если научится перепрыгивать каждое препятствие на этой тропе смерти, проходящей сквозь меня, возможно, однажды получится и проснуться в мире, в котором есть завтра.
В следующий раз точно буду таращиться на Риту. Ощущения не очень хорошие от того, что втягиваю ее в это, она просто сторонний наблюдатель в моем бесконечном шоу одного актера. Но тут не такой уж и широкий выбор. У меня совершенно нет времени на то, чтобы качать мышцы, которые не переносятся со мной на следующий виток. Лучше потратить это время на программирование собственного мозга для битвы.
Когда тренировка наконец-то закончилась, все разбежались по казармам, чтобы избежать солнечного удара и вместе пожаловаться друг другу. Я пошел к сержанту Ферреллу, присевшему, чтобы завязать шнурки. Он здесь дольше, чем любой из нас, значит он и будет моей отправной точкой в программе боевого обучения. Да и не только потому, что он здесь дольше всех, если он передаст мне хотя бы 20 % своих навыков — это точно пригодится.
Волны тепла исходили от его головы, стриженой «под площадку». Иногда после трехчасового ОФП он выглядел так, что если бы он побежал триатлон и пришел первым, то не проронил бы при этом ни капли пота. У него был своеобразный шрам в основании толстой шеи — отличительный знак тех времен, когда у бронекостюма было еще достаточно много ошибок, и бойцам приходилось имплантировать чипы для увеличения скорости реакции. Этот шрам был некой медалью за заслуги в результате тяжелой 20-ти летней службы, которая и сейчас была не сахар.
— Заработал мозолей? — не отрываясь от своих ботинок спросил Феррелл. Он говорил на Берст раскатывая «эр», как это свойственно бразильцам.
— Нет.
— Стремаешься?
— Я бы соврал, сказав, что не боюсь, но я не собираюсь сбегать, если вы это имели в виду.
— Для салаги только после КМБ держишься просто молодцом.
— Вы же продолжаете свои тренировки, ведь так, Серж?
— Стараюсь.
— Вы не будете против, если я потренируюсь с вами?
— Это какой-то новый вид юмора, рядовой?
— Нет ничего смешного в том, чтобы уметь убивать, сэр.
— Ну, тогда что-то смешное с твоей головой, раз ты решил превратить себя в один из этих чертовых бронекостюмов за день до того, как мы умрем. Если хочешь хорошенько взмокнуть — пойди и сделай это меж бедер студентки. Взгляд Феррелла по-прежнему оставался на его шнурках. — Свободен.
— Серж, со всем уважением, но я не вижу, чтобы Вы бегали за дамами.
Феррелл наконец-то поднял свои глаза. 20-ти миллиметровые ружейные стволы, стреляющие по мне залпами из глубины ДОТов его загорелого лица. Я жарился под слепящим солнцем.
— Ты хочешь сказать, что я, типа, педик, которому приятнее сидеть в потном бронекостюме, чем между ног у женщины? Ты это хочешь мне сообщить?
— Эт-это н-не то, что я имел в виду, сэр.
— Тогда, ладно. Садись! — он провел рукой по волосам и хлопнул ею о землю.
Едва я сел, как со стороны берега повеял океанический бриз.
Я был на Исигаки, ты знаешь, — начал Феррелл. — Должно быть, лет десять назад. Бронекостюмы тогда были адски хреновыми. У них было такое место в паху, прямо вот там, а пластины подогнанны были плохо. Протирали кожу до мяса. И место, которое натиралось на тренировках — продолжало натираться и в бою. Болело так, что некоторые отказывались передвигаться ползком. Поднимались и шли прямо в гущу боя. Сколько ни говорили, что это убъет их — все равно находились такие, кто вставал и шел. Это как гулять с мишенью на груди! — Феррелл издал звук упавшей гильзы, — Дз-з-зэнь! Мы таким путем кучу народу потеряли.
Феррелл был наполовину японец, наполовину бразилец, но он приехал из Латинской Америки. Половина этого континента была опустошена Мимиками. Здесь, в Японии, где хай-тек дешевле хорошей еды, наши бронекостюмы были высококлассными машинами. Тем не менее, оставались еще страны, где все, что можно было сделать — это послать солдат с противогазом, старым добрым гранатометом и молитвой. Забудьте про артиллерию или поддержку с воздуха. Каждая победа, которую им удавалось получить, была всего лишь короткой отсрочкой. Нанороботы, испускаемые телами Мимиков, сжирали легкие еще оставшихся солдат. И так, шаг за шагом, безжизненная пустыня расползалась по территории, которую люди еще недавно назвали домом.
Феррелл был из семьи фермеров. Когда их войска начали терпеть поражение, он покинул страну и попал на один из островов на востоке — безопасные небеса, защищенные чудесами технологий. Семьи, чьи члены служат в ОCC, получают иммиграционные льготы — так он и попал в японские вооруженные силы.
Эти «Солдаты-иммигранты», как их называют, и попадают в бронепехоту.
— Ты когда-нибудь слышал выражение «кири обойру»?
— Что? — я был поражен услышав японский.
— Это старое изречение самураев, означает: «Повали врага и изучи его».
Я покачал головой. — Впервые слышу.
— Цукахара, Бокуден, Ито, Миямото Мусаси — все были знаменитыми самураями в свое время. Мы говорим о том же, что и пятьсот лет назад.
— Думаю, что однажды я читал комикс о Мусаси.
— Долбаные дети. Не могут отличить Бокудена от Бетмена. — Феррелл раздраженно вздохнул. Он знал об истории моей страны больше, чем я — коренной японец. — Самураи были воинами, посвятившими свою жизнь войне, прямо как я и ты. Как ты думаешь, скольких людей за всю свою жизнь убили те самураи, которых я назвал?
— Фиг его знает. Если их имена все еще витают в воздухе, спустя 500 лет, может… десять или двадцать?
— И близко нет. Записи того времени отрывочны, но число где-то между тремя и пятью сотнями. Каждый. И у них не было пушек. И бомб тоже. Каждого, кого они убили — они зарубили в схватке один-мать-его-на-один. Я бы сказал, что этого достаточно для получения медали или даже двух.
— Как у них это получилось?
— Отправляй в вечность по одному человеку каждую неделю, да в течении десяти лет — так и получишь свои пять сотен. Вот почему они известны как мастера фехтования. Они не просто убивали единожды и называли это событием. Они продолжали двигаться и становиться лучше.
— Звучит как видео-игра. Чем больше убьешь — тем сильнее станешь, так? Черт, мне нужно серьезно наверстывать.
— За исключением того, что их врагами были не манекены для тренировок и не маленькие компьютерные инопланетяне. Они были живыми, дышащими людьми, которых зарезали. Как скот. Люди с мечами. Люди, точно так же сражающиеся за свои собственные жизни. Если они хотели жить, они должны были застать врага врасплох, из засады, порой даже сбежать, поджав хвост.
Совершенно не эта картина возникает в голове, когда представляешь себе мастера меча.
— Нужно изучать, что может убить тебя и как убить врага, а единственный путь познать такие вещи — делать их. Ребенок, который учился махать мечом в додзе не имеет и шанса против человека, который побывал в бою. Они знали это и потому продолжали делать это. Вот так они и навалили сотни трупов. Удар за ударом.
— Кири-обойру.
— Именно.
— Так почему же они продолжают нас тренировать?
— Эх, прямо в точку. С такими мозгами ты слишком умен, чтобы быть солдатом.
— Так все же, Серж?
— Если вы на самом деле хотите воевать с Мимиками, вам нужны вертолеты и танки. Но вертолеты стоят денег, а еще деньги нужны, чтобы подготовить пилотов. Танки тоже не дадут вам преимущества на этих территориях — слишком много гор и рек. Но зато Япония кишит людьми. Давайте запихнем их в бронекостюмы и отправим прямиком к линии фронта. Лимоны в лимонад.
И посмотри, что стало с лимонами.
— Все то дерьмо, что они вколачивают в вас на тренировках — это голый минимум. Они берут кучу новобранцев, которые не отличат своей задницы от собственных локтей, и учат их не переходить улицу на красный свет. Посмотрите направо, посмотрите налево и пригните голову, когда станет слишком жарко. Большинство несчастных ублюдков забывает все это как только вокруг начинает летать дерьмо, и поэтому подыхают очень быстро. Но если тебе повезет, ты можешь выжить и даже кое-чему научиться. Возьми свои первые ощущения от битвы и вынеси из них урок, в тебе должно быть что-то, что можно назвать солдатом. — Феррелл прервался. — Что тут смешного?
— Что? — Я ухмылялся, пока он все это говорил и даже не замечал этого.
— Когда я вижу, что кто-то улыбается так перед боем, я начинаю беспокоиться о сохранности проводки у него в голове.
Я думал о своей первой битве, когда Бешеная Бронерита пыталась помочь мне, когда мои измазанные грязью кишки были сожжены дотла, когда страх и отчаяние застыли на моем лице. Кейджи Кирия был одним из тех несчастных ублюдков. Дважды.
В третий раз, когда я бежал, моя удача подкинула мне ситуацию, которую тоже не назовешь хорошей. Но, по какой-то причине, мир продолжал давать мне шанс за шансом, заставляя искать способ выжить. Выжить не благодаря удаче, а своими силами.
Раз я смог подавить желание свалить, то после пробуждения у меня будет целый день тренировок, и потом день на поле боя. Что может быть лучше этого? Как и следовало, я буду учиться по одному удару за раз. То, на что у этих мечников уходили десятки лет, я сделаю за один день.
Феррелл встал и хлопнул меня по спине так, что все мои мысли зашли в тупик. — Нет смысла волноваться об этом сейчас. Почему бы тебе не пройтись по девочкам?
— Да я в порядке, Серж — Феррелл смотрел в сторону, я повысил тон — Если я выживу в завтрашней битве — будет следующая, верно? И если выживу в ней — то будет еще одна. Если я объединю свои навыки, полученные в каждой битве с практикой на симуляторах во время перерывов между ними — мои навыки выживания будут расти, так?
— Да, если тебе так нравится излишний анализ.
— Не будет никакого вреда, если взять себе за привычку начать тренироваться прямо сейчас, так ведь?
— Ты не сдашься так просто, да?
— Не-а.
Феррелл покачал головой. — Честно говоря, я считал тебя не таким. Может старею.
— Что значит «не таким»?
— Слушай, в ОСС три типа людей: нарики, которые подсели так плотно, что едва живы; записавшиеся ради талонов на еду, и те, кто шли слишком долго, сделали неверный шаг в сторону и потому попали прямо сюда.
— Думаю, что вы отнесли меня к третьей группе.
— Именно.
— А в какой группе вы, Серж?
Он пожал плечами. — Оденься по форме один. Встретимся здесь через пятнадцать минут.
— Полная боевая экипировка, сэр?
— Оператор Бронекостюма не может тренироваться без своего снаряжения. Не бойся, я не буду использовать боевые патроны. А теперь одеваться!
— Сэр, есть сэр!
Я отдал честь, со всем уважением.
Человеческое тело — забавная система. Когда вы хотите передвинуть что-то, ваш мозг посылает вашей же руке одновременно два сигнала: «Увеличить усилие!» и «Уменьшить усилие!». Операционная система, управляющая телом, автоматически сдерживает некоторое усилие, чтобы избежать избыточного действия и саморазрушения. Не во все механизмы заложена такая защитная функция. Вы можете поставить машину перед стеной, утопить газ в пол, и машина разобьется о стену, если только двигатель не сломается прежде, или не закончится бензин.
Боевые искусства используют всю силу, находящуюся в распоряжении вашего тела. Во время тренировок вы бьете и кричите одновременно. Команда «Кричи громче!» помогает забить команду «Уменьшить усилие!». Практикуясь, вы можете научиться выжимать из своего тела все то количество энергии, которое в нем есть. В сущности, вы учитесь направлять силу своего тела на его уничтожение.
Солдат и его Бронекостюм взаимодействуют по тому же принципу. Как в человеческом теле есть механизм, отвечающий за удержание энергии, так и Броня имеет систему, позволяющую оптимально использовать энергию. С усилием сжатия в 370 килограмм бронекостюм может элементарно сломать ствол винтовки, не говоря уже о человеческой кости. Чтобы избежать подобных эпизодов, в них была заложена функция автоматического сдерживания избыточного усилия, включая обратное противодействие для более точного дозирования усилий. Техники называют эту систему «авто-балансир». Авто-балансир замедляет действие оператора бронекостюма на долю секунды. Это интервал времени, который далеко не каждый человек может прочувствовать. Но на поле боя эта пауза может означать разницу между жизнью и смертью.
В трех батальонах по десять тысяч бронекостюмов в каждом, и только один солдат имеет шанс столнуться с проблемами авто-балансира. И если авто-балансир решит начать барахлить как раз в тот момент, когда над вами нависнет Мимик — считай конец. Шанс довольно мал, но никто не хочет быть тем придурком, которому достанется короткая спичка. Вот почему перед каждой битвой ветераны, такие как Феррелл отключают свой авто-балансир. Феррелл сказал, что я должен иметь возможность двигаться не задумываясь.
Только с седьмого раза я смог пойти прямо и ровно.
Глава 2
Двое часовых стояли на дороге, ведущей к американскому сектору базы. Они были огромными, у обоих по мощной винтовке в руках — каждая в диаметре, как обхват моих бедер.
При их телосложении, они выглядели как доспехи на выставке. Им не нужны были слова, чтобы дать понять желающему пройти, кто тут главный. С неба могли бы сыпаться кассетные бомбы, а они всё также стояли бы на своих постах, не моргнув и глазом, пока не получили бы прямого приказа делать что-то другое.
Если вы будете держать их в поле зрения краешком глаза и направитесь прямиком к главным воротам, вы повторите путь, который я проделал, уходя в самоволку во время моей третьей временной петли. Убежать было легко. С тем, что я знал, я бы легко избежал засады Мимика и спокойно добрался бы до Тибы. Но сегодня у меня были другие планы.
Было 10:29. Я находился в слепой зоне часовых. С моими 80-сантиметровыми шагами, часовые были ровно в пятнадцати секундах от места, где я стоял.
Чайка пролетела над моей головой. Далёкий шум океана смешивался со звуками базы. Моя тень сжалась у самых ног. На дороге больше никого не было.
Американский бензовоз проехал мимо меня. Караульные отдали честь.
Пришло время отправляться.
Три, два, один.
Грузовик достиг развилки на дороге. Пожилая уборщица со шваброй вышла на дорогу прямо перед ним. Взвизгнули тормоза. Двигатель бензовоза заглох. Часовые посмотрели в сторону происшествия. Их внимание было отвлечено на несколько драгоценных секунд.
Я прошёл мимо них.
Я мог почувствовать тепло, исходящее от их огромных туш. С такими мускулами, я не сомневался, что они смогут ухватить меня за задницу и вырвать хребет. На мгновение, я почувствовал иррациональное желание броситься на них.
О, да. Возможно, я и выглядел как салага, которого мог бы сдуть порыв ветра, но не судите книжку по обложке. Хотите испытать меня? Кому кусочек маленького новобранца-азиата?
Не использовать ли навыки, которым меня обучили для управления бронекостюмом, для поединка один на один с другим человеком? Стал ли я сильнее? Стал ли лучше? Зачем ждать Мимиков? Почему не испытать себя прямо сейчас на этих прекрасных представителях человеческой расы?
Часовой справа повернулся.
Спокойно. Продолжаем идти. Он поворачивается влево. Пока он это делает, ты проскользнёшь в его слепую зону за другим часовым. Пока он будет оглядываться, пытаясь заметить Кейджи Кирия, я уже стану частью пейзажа.
— Ты видел что-нибудь?
— Тихо. Капитан смотрит и выглядит он не очень-то довольным.
— Да иди ты.
Таким образом, я проник на территорию США.
Моей целью был американский бронекостюм. Переродившись несколько раз, я пришёл к выводу, что мне нужно новое оружие, которого не было в японских войсках. Стандартные 20-миллиметровые пулемёты были не особенно эффективны против Мимиков. Это было сбалансированное решение между количеством патронов, которое мог нести солдат, интенсивностью стрельбы, необходимой, чтобы поразить быстроперемещающуюся мишень, и приемлемым уровнем отдачи. Они были более мощными, чем оружие, которое выдавали обычно, но если нужно было пробить их внутренний скелет, необходимо использовать калибр не меньше 50 миллиметров.
Обычная тактика ОСС была в занятии линии солдатами бронепехоты, которые бы лежали и обстреливали врага 20-ти миллиметровым калибром, замедлив его продвижение, чтобы артиллерия и танки могли их прикончить. На практике, поддержка никогда не успевала либо оказывалась недостаточной. Это вынуждало нас кончать Мимиков своими силами.
Оружием последней надежды для ветеранов, которое было и у меня, был отбойник, расположенный на левом плече. Этой деткой можно было сделать в Мимике дыру и выпустить ему кишки. Ракетная установка тоже годилась, но с ней было трудно рассчитать количество снарядов, и, скорее всего, вы бы оказались без ракет именно тогда, когда они были бы вам нужны позарез. Становясь опытнее в бою, я всё больше рассчитывал на силу 57-и миллиметрового отбойника.
Но он имел один существенный недостаток. В его магазине было всего 20 снарядов. И, в отличии от наших пушек, нельзя было заменить магазин. После того, как ты сделаешь 20 выстрелов, ты покойник. В лучшем случае, солдат сделает 20 дыр хоть в чём-то. Но стоит в отбойнике кончиться зарядам, он не сможет сгодится даже на то, чтобы забить им кол в сердце вампира. Люди, спроектировавшие бронекостюм, даже не рассчитывали, что кто-нибудь сможет продержаться в бою с Мимиком достаточно долго, чтобы потратить больше 20-и зарядов.
Придурки!
Отсутствие зарядов убивало меня уже кучу раз. Снова тупик. Единственным способом избежать такой смерти снова, было найти оружие ближнего боя, которое бы не нуждалось в перезарядке. Однажды я видел такое в битве, с которой и началась вся эта петля.
Боевой топор. Рита Вратаски, Валькирия, облаченная в багряные доспехи, и её секира. Хотя, возможно, более подходящим названием было кусок карбида вольфрама в форме топора. У топора заряды никогда не кончатся. И его можно будет использовать, даже если он погнётся. Им можно нанести множество ударов. Идеальное оружие ближнего боя.
Но все были в курсе, что Кейджи Кирия новый рекрут, ещё не видевший своей первой битвы. Если я попрошу заменить мой стандартный отбойник другим оружием, просто потому, что он мне не нравится, чёрта с два они меня станут слушать. Йонабару рассмеётся надо мной, а Феррелл врежет. Когда я попытался обратиться непосредственно к командиру взвода, я был полностью проигнорирован. Я собирался завладеть нужным мне оружием самостоятельно.
Я направился к казарме отдела снабжения, принадлежащего американским силам. Пять минут спустя, изучив окрестности американской части базы, я пришёл в место, охраняемое всего одним солдатом. Она вертела разводной гаечный ключ в руке.
Едкий запах масла витал в воздухе, поглощая острый солёный запах океана. Повседневный гул людей, суетящихся на базе, стих. В темноте казармы стальное оружие, используемое человечеством для того, чтобы победить врагов, наслаждалось коротким сном.
Женщину с ключём звали Шаста Рэйл. Она была гражданским техником. Её оклад был на уровне первого лейтенанта. По любым оценкам, выше моего. Я уже заглянул в её бумаги. Рост — 152 сантиметра, вес — 37 килограммов, острота зрения — 20/300, любимая еда — кексы. Имеет примесь индейской крови и связывает свои чёрные волосы в хвост на затылке.
Если Рита была рысью на охоте, то Шаста всего лишь наивным кроликом. Место ей было дома на диване, в тёплой, уютной комнате, где можно смотреть видео и сосать конфеты, а не на какой-то военной базе, где будешь пачкаться маслом и смазкой.
Я произнёс как можно мягче, — Привет.
Шаста подпрыгнула, услышав меня. Чёрт. Недостаточно мягко.
Её толстые очки упали на бетонный пол. Смотреть на то, как она ищет очки, было подобно наблюдению за паралитиком, бултыхающимся в воде. Вместо того, чтобы отложить гаечный ключ и нащупать их обеими руками, она безнадёжно пыталась ухватить их одной. Это определённо не то, чего ты ждешь от человека, окончившего с отличием Массачусетский технологический институт, разрабатывающего самые продвинутые бронекостюмы на своей первой исследовательской должности в оборонной промышленности, и затем, на пике славы, перескочившего в ОСС техническим специалистом, записанным за конкретным красным бронекостюмом.
Я нагнулся и поднял её очки, выглядевшие как пара линз, соединённые каким-то самопальным образом.
— Вы их уронили. — сказал я, держа их так, чтобы она смогла их увидеть.
— Спасибо, кто бы вы не были.
— Пустяки.
Шаста окинула меня взглядом. Сквозь линзы толщиной с бутылочное донышко ее глаза казались размером с яичницу.
— А Вы…?
— Кейджи Кирия.
— Спасибо вам, Кейджи Кирия. Я Шаста Рэйл. — я умышленно не назвал своё звание и взвод. Шаста опустила голову, — Я понимаю, что это может выглядеть, как обычная казарма, которой она, собственно, и является, но это видимость. Главное, что в ней находятся секретные военные технологии. Только людям с определённым уровнем доступа разрешён вход туда.
— Я знаю. Я не хочу заходить внутрь.
— Отлично! Я рада, что мы это выяснили.
— Вообще-то, — сказал я, делая шаг вперёд, — я пришёл увидеть Вас.
— Меня? Я… я потрясена, но… но боюсь, я не могу. То есть, Вы конечно, милый и всё такое, но я не думаю, что это разрешено… И у меня много дел, которые нужно переделать до завтра…
— Нет ещё и полудня.
— Это займёт весь остаток дня!
— Если бы Вы выслушали меня…
— Я знаю, что всё выглядит так, будто все мои дела я перенесла и переназначила именно на этот день. Но я, действительно, очень занята. Честно! — её хвост качался, когда она кивала, как бы подчёркивая свою искренность.
Она возомнила Бог весть что. Нужно было перевести разговор в правильное русло.
— Итак, внешний блок памяти в этом костюме был повреждён?
— Да. Но откуда вы знаете?
— Эй. Вы и я, оба знаем, что внешний блок памяти не видит многого, что происходит в бою. Но так как эти заказные чипы содержат тонны секретных военных технологий, вам нужно оформить гору бумаг, чтобы заказать одну из этих штук. Я прав? И лысый сукин сын, заведующий арсеналом, не дающий вам проходу, неважно сколько раз вы давали ему понять, что вам это не интересно, не делает вашу жизнь легче, я полагаю. Этого почти достаточно, чтобы заставить вас думать о краже одного из них с японского бронекостюма.
— Украсть один из… Да я даже не думала об этом!
— Нет?
— Конечно нет! Ну да, такие мысли приходили ко мне в голову раз-другой, но я бы никогда это не сделала! Я что, и вправду выгляжу как… — Её глаза расширились, когда она увидела, что было внутри пластикового пакета, который я вынул из кармана.
Хитрая усмешка расплылась по моему лицу.
— А что, если кто-то другой стащит для тебя это?
— Я могу это взять? Пожалуйста!
— Как быстро мы сменили пластинку!
Я поднял пакет с чипом над головой. Шаста подпрыгнула, пытаясь схватить его, но ей с ее 152 сантиметрами не повезло. Масло, пропитавшее её одежду, вызвало пожар в моем носу.
— Хватит дразнить, просто отдай его мне. Пожалуйста.
Прыг. Прыг.
— Ты не представляешь, на что мне пришлось пойти чтобы раздобыть это.
— Я умоляю тебя. Пожалуйста!
Прыг.
— Я отдам тебе его. Но мне нужно кое-что взамен.
— Кое-что… Взамен?
Она сглотнула.
Она прижала разводной ключ к груди, придавив округлости грудей, скрытых под комбинезоном. Похоже, она просто привыкла изображать жертву, после нескольких лет общения с этими животными в спецназе. Если это поможет мне получить от неё то, что нужно, я не буду их за это винить.
Я взмахнул пластиковым пакетиком в сторону гигантского боевого топора, подвешенного на сетке в дальнем конце барака, и указал на него. Шаста похоже не поняла что именно было мне нужно. Её глаза обшаривали комнату.
— Я пришел, чтобы взять вот это. — я ткнул пальцем прямо в топор.
— Если мои глаза меня не обманывают, это боевой топор Риты.
— Бинго!
— Так… ты тоже из бронепехоты?
— Японский корпус.
— Мне не легко это сказать — я не хотела бы быть грубой — но пытаться подражать Рите — это принесет тебе только неприятности.
— Ты хочешь сказать, что не сможешь дать его мне?
— Если ты действительно думаешь, что он тебе нужен — я дам его тебе. Это просто кусок металла, у нас достаточно запчастей. Когда Рита впервые попросила у меня такой, я просто вырезала его из крыла списанного бомбардировщика.
— А в чем тогда дело?
— Ну, потому что, откровенно говоря, ты будешь убит.
— С ним или без него, однажды я умру.
— Я не заставлю тебя передумать?
— Не думаю.
Шаста притихла. Ключ повис у неё в руке как старая тряпка, глаза потеряли фокус. Прядь растрепанных волос прилипла к потному и жирному лбу.
— До этого я была в Северной Африке. — сказала она. — Лучший боец из лучшего взвода тоже попросил меня о такой же штуке как ты. Я пыталась предупредить его, но там была замешана политика, в общем, все было сложно, и я позволила ему заполучить топор.
— И он погиб?
— Нет, он выжил. Едва. Но его военная служба на этом закончилась. Если бы я могла найти способ остановить его.
— Не вини себя. Не ты заставляешь Мимиков нападать.
— В том-то и дело, что он пострадал не в бою с Мимиками. Ты слышал про такую штуку как инерция?
— У меня есть диплом средней школы.
— Каждый такой боевой топор весит 200 килограмм. Руки бронекостюма поднимают 370 кило, так что удержат его, но даже с повышенной точностью приводов, это громадное количество инерции. Он сломал себе спину, размахивая топором. Когда ты размахиваешь двухсоткиллограмовой секирой, с усилителями мощности бронекостюма, ты можешь буквально разорвать себя на две части.
Я знал, что она имела ввиду. Инерция, о которой она говорила, была именно тем, что я искал. Нужно было что-то массивное, чтобы расколоть эндоскелет Мимика за один удар. То, что это может убить и меня, было несущественным.
— Слушай, я уверена, что ты думаешь, что ты хорош, но Рита не обычный солдат. — Шаста сделала последнюю попытку отговорить меня.
— Я знаю.
— Она на самом деле необыкновенная. Она никогда не использует свою систему автобалансировки. В смысле, она не отключает её перед боем. Её бронекостюм просто не оснащен этой системой. У единственной из всей нашей команды. В элитном подразделении она больше, чем элита.
— Я прекратил использование автобалансировки уже давно. Но я никогда не думал о её демонтаже. Нужно будет сделать это. Меньше вес.
— О, да ты у нас будешь следующей Ритой, я смотрю?
— Нет. Я и в подметки не гожусь Рите Вратаски.
— Знаете, что она мне сказала, когда я её первый раз увидела? Она сказала, что рада, что живет сейчас, когда кругом война. Ты можешь сказать это про себя? — Шаста оценивающе поглядела на меня из-за своих толстых линз. Я понимал, о чем она говорила. Я молча посмотрел в ответ.
— Почему ты так зациклился на её боевом топоре? — спросила она.
— Я бы не сказал что зациклился. Просто пытаюсь найти, что-то более эффективное чем отбойник. Я возьму копье или саблю, если у вас есть. Все, что угодно, лишь бы я мог его использовать больше, чем 20 раз.
— Это же мне она и сказала, когда впервые попросила меня сделать ей топор. — Шаста расслабила руку, сжимавшую ключ.
— Любое сравнение со Стальной Су… э-э-э Валькирией, честь для меня.
— Ты знаешь, ты очень… — Её голос затих.
— Я очень что?
— Необычный.
— Наверное.
— Просто помни — это не самое простое в обращении оружие.
— У меня куча времени для практики.
Шаста улыбнулась:
— Я встречала солдат, которые думали, что могут следовать по стопам Риты, но не получалось, я встречала таких, кто считал её гениальной, но так и не пытался походить на неё. Но ты — первый человек, которого я встретила, который понимает дистанцию между собой и Ритой и готовится её сократить.
Чем больше я понимал войну, тем больше я осознавал, насколько гениальна была Рита. Во второй раз пройдя через петлю, когда Рита присоединилась к нашим упражнениям, я мог только глазеть на неё, потому что я был новобранцем, не знавшим никого лучше неё. Теперь, пройдя через петлю достаточно количество раз для того, чтобы считать себя настоящим асом бронекостюма, разница между ней и мной стала еще больше. Если бы у меня не было в распоряжении вечности, я бы сдался.
В великолепном прыжке, Шаста выдернула-таки чип у меня из руки.
— Подожди. Я дам тебе кое-какие бумаги к этому топору, прежде чем ты уйдешь.
— Спасибо.
Она повернулась, чтобы пойти за бумагами, но остановилась:
— Можно я тебя кое о чем спрошу?
— Давай.
— Почему у тебя на руке написано число сорок семь?
Я не знал, что ей сказать. Прямо сейчас я не мог придумать ни одной правдоподобной причины, почему солдат мог бы написать номер у себя на руке.
— О, я это, ну в смысле, я не сказала ничего такого, чего не должна была?
Я покачал головой.
— Знаешь, как люди зачеркивают дни в календаре? Это что-то типа того.
— Если оно достаточно важно, чтобы написать на руке, это должно быть что-то, что ты не хочешь забыть. Сорок семь дней до возвращения домой, может быть? Или дни до дня рождения подруги?
— Если бы нужно было это как-то назвать, то я бы сказал, что это дни с тех пор, как я умер.
Шаста больше ничего не сказала.
Я раздобыл себе боевой топор.
Глава 3
06:00 — Проснуться.
06:03 — Проигнорировать Йонабару.
06:10 — Украсть кремниевый чип из оружейной.
06:30 — Съесть завтрак.
07:30 — Потренировать стандартные движения тела.
09:00 — Прокрутить в голове тренировку в течении гребаной ФТ.
10:30 — Одолжить боевой топор у Шасты.
11:30 — Съесть обед.
13:00 — Потренироваться, уделяя внимание исправлению ошибок прошлых битв. (В Броне.)
15:00 — Встретить Ферелла для реальной боевой тренировки. (В Броне.)
17:45 — Съесть ужин.
18:30 — Посетить совещание взвода.
19:30 — Сходить на вечеринку Йонабару.
20:00 — Проверить Броню.
22:00 — Пойти спать.
01:12 — Помочь Йонабару залезть в койку.
Примерно так я провожу свой день.
Кроме обучения, все стало рутиной. Я проходил мимо часовых так много раз, что уже мог бы сделать это с закрытыми глазами. Я начал немного беспокоиться, что стал профессиональным вором раньше, чем стал профессиональным солдатом. Не слишком много пользы в способности украсть что угодно в мире, который каждый раз возвращает тебя обратно в предыдущий день.
Ежедневная рутина существенно не менялась с каждым переходом через петлю. Если я немного отклонялся от него, то мог менять что-то, что менялось, но если ничего не делал, всё происходило как всегда. Это как исполнять один сценарий, который дан накануне, и там не было зловредной отсебятины.
Было 11:36, и я обедал в столовой № 2. Раздатчица, как обычно, налила мне луковый суп, в то же время и в ту же тарелку. Я привычно переместил руку, чтобы избежать брызг, летящих по своей траектории. Отклонив приглашения приятелей, я сел на то же самое место.
Рита сидела на три ряда дальше, ела, сидя спиной ко мне. Я не специально выбрал это время для еды, просто так совпало. По воле случая, я уже привык смотреть, как она ест, под одним и тем же углом каждый день.
Столовая № 2 была не тем местом, где ожидаешь увидеть обедающего как ни в чем не бывало сержант-майора, вроде Риты. Не то, чтобы пища была плохой. Напротив, она была довольно хорошей. Но совершенно не впечатляющей для тех, кто просыпается каждое утро в личном офицерском пентхаусе и у кого в распоряжении будет половина базы, стоит ему только захотеть. Я даже слышал, что американский спецназ возит с собой своего повара, что делало её присутствие здесь ещё более загадочным. Она могла бы проглотить живую крысу, но среди нас так и не стала бы более похожей на змею. И почему-то ела одна. Никто не пытался с ней заговорить, и стулья вокруг неё постоянно пустовали.
Несмотря на свои подвиги, Рита Вратаски ела, как ребёнок. Она слизывала суп с уголков рта и рисовала на пище палочками для еды. Вероятно, палочки были ей непривычны. В 11:43 она роняла фасолину на тарелку, та катилась, набирала скорость, затем прыгала на поднос, а с него на стол. Со стола фасолина летела, вращаясь по часовой стрелке, готовая упасть на бетонный пол. И каждый раз Рита молниеносно выбрасывала левую руку, подхватывала фасолину в воздухе и отправляла её в рот. На это у неё уходила одна десятая доля секунды. Если бы она жила на Диком Западе, то заткнула бы за пояс Билли Кида. А если была бы самураем, то предугадала б каждое движение катаны Коджиро Сасаки. Даже за столом, Стальная Сука оставалась Стальной Сукой.
Сегодня, как обычно, она пыталась съесть сушеную сливу умебоши. Должно быть, её ввёла в замешательство данная ягода. После двух-трёх неудачных попыток поднять ее палочками для еды, она все-таки положила сливу себе в рот.
Проглотила.
Рита согнулась, как будто ей в живот попал 57-миллиметровый снаряд. Её спина содрогнулась, а рыжие волосы, казалось, вот-вот станут дыбом. Но она её не отрыгнула назад. Стальная выдержка. Она проглотила её, выдохнула и всё. Затем, она залпом опорожнила стакан с водой.
Скорее всего, она была старше 22 лет, но вы бы никогда этого не предположили, наблюдая за ней. Военная форма песочного цвета не портила её, но если одеть в более романтичную одежду, которую носят городские девушки, она стала бы обворожительной. По крайней мере, мне хотелось ее такой представлять.
Да что с этой едой? Она на вкус как бумага.
— Нравится? — прозвучало у меня над головой.
Не показав вида и всё ещё держа свои палочки, я глянул краем глаза. Доисторическое лицо уставилось на меня из под боксёрской стрижки, обрубленной на высоте двух метров. Черты лица более свойственные динозавру, чем человеку. Определённо, среди его предков скрывался велоцираптор. Моё настроение резко упало, когда я увидел татуировку на его плече — волка в короне. Он был из 4-ой роты, затаившей обиду на нас за проигрыш в матче по регби. Я совершенно машинально продолжил отправлять пищу в рот.
Он нахмурил брови, такие мохнатые, что им позавидовала бы любая гусеница, — Я спросил, тебе нравится?
— Как же мне может не нравится в такой прекрасной компании?
— А почему ты ешь так, как будто нашёл эту еду в унитазе?
В столовой, за большими столами, оставалась горстка солдат. Запах чего-то сладкого доносился из кухни. Искусственный свет флуоресцентных ламп на потолке освещал горы креветок на наших неубиваемых тарелках.
Если нужно было бы поставить оценку пище, которой кормили в ОСС, я бы поставил «хорошо». В конце концов, были три вещи, которые должен делать солдат ОСС: есть, спать и драться. Если бы пища была плохой, возникла бы проблема с моральным духом. И, если верить Йонабару, кормили на базе лучше, чем в большинстве других мест.
В первый раз, когда я попробовал здешнюю еду, она мне очень понравилась. Это было пять или больше месяцев назад. Прожив месяц в петле, я начал усиленно пользоваться приправами. Намеренно совмещая несовместимые ингридиенты, я создавал вкусы достаточно ужасные, чтобы хоть так разнообразить свой рацион. Но теперь даже это перестало срабатывать. Плевать, что вы каждый день едите одно и то же блюдо, приготовленное четырёхзвёздочным шеф-поваром. Через 8 дней вас перестанет радовать его вкус. Именно поэтому, мне стало трудно воспринимать пищу, кроме как источник энергии.
— Если выражение моего лица испортило тебе аппетит, я извиняюсь. — Не стоило лезть на рожон.
— Постой. Хочешь сказать, что я сам виноват?
— У меня нет времени на это.
Я начал усиленно поглощать остатки пищи в своей тарелке. Его ладонь размером с бейсбольную перчатку обрушилась на стол. Луковый суп выплеснулся мне на рубашку, оставив след там, где провалились лучшие старания раздатчицы. Мне было плевать. Неважно, насколько сильным окажется загрязнение. До завтра оно исчезнет и мне даже не придётся его чистить.
— Парни 4-ой роты не заслужили внимания могучей 17-ой, так что ли?
Я понял, что невольно внес очень раздражающий пункт в сценарий программы. Эта петля была проклята с самого начала. Я случайно убил Феррелла в конце последней петли, и это повлияло на порядок событий. Для меня ещё не прошло и пяти часов, с тех пор, как он погиб с кровью, хлещущей изо рта. Конечно, меня тоже убили, но это было ожидаемо. Феррелл погиб, пытаясь защитить чёртового нового рекрута. Это была та самая шпора, которая была нужна моей мигрени, чтобы пустить её в галоп.
Я планировал расслабиться как обычно, пялясь на Риту, но моё отвратительное настроение, должно быть, было более очевидным, чем я думал. Понятно, что вызвать что-то, чего не случалось в предыдущих петлях, было достаточно скверно.
Я взял поднос и встал.
Его тело было стеной мяса, загораживающей мне путь. Люди стали собираться в предвкушении драки. Было 11:48. Если я потеряю здесь время, это нарушит всё моё расписание. Имея всё время мира, я не имел свободного времени. Каждый потерянный впустую час означал, что я на час слабее, и грозил неприятными последствиями на боле боя.
— Обосрался, цыплёнок? — его голос разнёсся по столовой.
Рита обернулась и посмотрела на меня. Очевидно, она только сейчас поняла, что рекрут, который не спускал с неё глаз во время тренировки, обедал в этой же столовой. Мне что-то подсказывало, что если я тоже отвечу ей взглядом, она поможет мне так же, как помогла на физподготовке и на поле боя. Рита была не из тех, кто поворачивается спиной, если кто-то в беде. Её человечность становилась более очевидной. Может, она начнёт разговор о зелёном чае, чтобы охладить пыл этого парня. Я не смог сдержать улыбки, представив это.
— Что тут смешного?
Ой, — К тебе это не относится.
Мой взгляд оторвался от Риты. Кейджи Кирия, стоящий в столовой в этот день, не был зелёным рекрутом. Моя наружность, возможно, была прежней, но внутри я был закалённым ветераном 79-и битв. Я могу разобраться со своими проблемами. Я привлёк Риту однажды во время тренировки и в другой раз, косвенно, заполучив один из её запасных боевых топоров. Мне не нужно привлекать её третий раз, чтобы просто пережить этот обед.
— Ты смеёшься надо мной? — Он не собирался это так оставить.
— Прости, но у меня нет времени, чтобы тратить его на тебя.
— Что у тебя между ног? Пара мячиков для пинг-понга?
— Я никогда не открывал и не заглядывал в свой мешочек. А ты?
— Ах ты, сука!
— Достаточно! — страстный голос прервал нашу перепалку. Это была не Рита.
Спасение пришло с неожиданной стороны. Я обернулся и увидел бронзовокожую женщину у стола. Её груди под фартуком заняли 60 процентов моего поля зрения. Она встала между нами, неся дымящихся креветок с парой больших поварских палочек для еды. Это была Рэйчел Кисараги.
— Я не хочу здесь никаких драк. Это столовая, а не боксёрский ринг.
— Просто пытаюсь научить этого рекрута хорошим манерам.
— Что ж. Урок окончен.
— Эй, это же ты жаловалась, что он выглядит недовольным твоей стряпнёй.
— Всё равно.
Рэйчел взглянула на меня. Она не проявила ни тени недовольства, когда я опрокинул её тележку с картофелем, а раз так, должно быть, я произвёл на неё определённое впечатление. Часть её, возможно, хотела пристыдить любого, кто общается с Джином Йонабару, считавшимся самой раздражающей персоной на базе. Я не винил её. Я внес пунктик в сценарии программы, рассыпав картошку, а теперь внес и этот пункт. Конечный результат зависел от меня.
На базе, окрашенной в пустынные тона с пятнами кофейного цвета, такая женщина, как Рэйчел, обязана была привлечь одного или двух поклонников, но я не предполагал, насколько она популярна. Этот мужик не стал бы лезть в драку со мной из-за какого-то соперничества между ротами. Он хотел произвести впечатление на неё.
— Все в порядке. Я не должна была ничего говорить. — Рэйчел повернулась лицом к надвигающемуся гиганту и прогнала меня жестом за спиной. — Вот. Угощайтесь креветками. За счет заведения.
— Побереги это для пингвинов.
Рэйчел нахмурилась.
— Этот коротышка не постоит за себя? — Он протянул одну большую, мясистую руку через плечо Рэйчел и нанёс удар.
Я среагировал мгновенно. Месяцы, проведённые в бронекостюме, научили меня твёрдо стоять на ногах. Моя правая нога повернулась по часовой стрелке, а левая — против часовой, переводя меня в боевую стойку. Я парировал его выпад левой рукой, а правой поднял поднос, не дав упасть тарелкам. Мой центр массы никогда не выходил за пределы моих ног. Рэйчел уронила жаренную креветку. Я виртуозно поймал её в воздухе до того, как хвост коснулся пола.
Парирование нарушило равновесие парня. Он сделал два нетвёрдых шага, а на третьем рухнул на обед солдата, сидевшего перед ним. Еда и тарелки полетели в стороны с характерным шумом. Я выпрямился, удерживая свой поднос в руке.
— Вы обронили. — сказал я, передав креветку Рэйчел. Зал разразился аплодисментами.
— Сраный кусок дерьма! — Парень был снова на ногах, и его кулак летел ко мне. Он был упрямый. У меня оставалось несколько мгновений, чтобы решить, избежать ли его удара, перейти в нападение самому, или поджать хвост и бежать.
Я знал по опыту, что прямой удар от человека, который натренирован управлять бронекостюмом, будет болезненным, но ему далеко до удара Мимика. Удар этого неудачника был бы достаточно сильным, чтобы вызвать боль, но не смертельным, если только он не страшно везуч. Я видел, как он использует каждую унцию своего веса, вкладывая её в удар. Его кулак пролетел справа от кончика моего носа. Он пренебрегал работой ног, оставив мне дыру. Я ей не воспользовался.
Это был мой первый шанс убить тебя.
Он оправился от неудачного удара. Дыхание с рёвом вырывалось из его носа. Он начал скакать вокруг меня, как настоящий боксёр.
— Кончай вилять и дерись как мужик, сука!
Ему всё ещё мало?
Пропасть между нашим уровнем подготовки была глубже Марианской впадины, но, как видно, демонстрации было недостаточно, чтобы до него это дошло. Жалкий ублюдок.
Он подскочил с хуком слева. Я отступил на полшага.
Свист рассекаемого воздуха.
Ещё тычок. Я отступил. Я мог бы убить его уже дважды. А вот и третий шанс. Четвёртый. Он слишком часто раскрывался. Я мог бы уложить его на пол больше десяти раз за одну минуту. Ему повезло, что моей работой не было отправлять здоровых операторов бронекостюмов в лазарет, как бы сильно они мне не досаждали. Моей работой было отправлять Мимиков в их персональное местечко в аду.
С каждым следующим его ударом, не достигшим цели, из толпы неслись выкрики.
— Давай! Ты его даже не поцарапал!
— Хватит танцевать и врежь ему уже!
Бей его! Бей его! Бей его!
— Стерегите дверь! Не хочу чтобы кто-нибудь помешал! Ставлю десять баксов на здоровяка! — ответ не заставил себя ждать, — Двадцать на тощего парня!
«Это они обо мне!» подумал я, увернувшись от очередного удара.
Кто-то кричал, — Где мои жареные креветки? Мои жареные креветки пропали!
Чем больше бесновалась толпа, тем больше усилий он тратил на свои удары, и тем проще было их избегать.
У Феррелла была поговорка: «Разбивай каждую секунду». Когда я её впервые услышал, я не понял смысла. Секунда ведь всего лишь секунда. В ней нечего растягивать или разбивать.
Но выходило, что ты можешь делить своё восприятие времени на всё более тонкие кусочки. Если сдвинуть рычажок в голове, можно просматривать секунды, как кадры киноплёнки. Однажды вы начнёте понимать, что случится в следующих десяти кадрах, и сможете предпринять шаги, чтобы обернуть ситуацию в свою пользу. Всё на уровне подсознания. В бою ты не можешь полагаться на того, кто не умеет разбивать время на части.
Избегать его атак было легко. Но мне не хотелось изменять сценарий еще больше, чем я уже было. У меня возникла куча проблем, сбивших моё расписание, но если я буду продолжать, скоро тут будет вся 17-ая рота. Мне нужно было завершить эту заваруху до того, как они начнут собираться.
Я решил, что пропустить один из его ударов будет стоить мне меньше всего времени. Но я не рассчитывал, что Рэйчел вмешается, чтобы попытаться его остановить. Она изменила направление его удара справа, и удар, который бы лишь скользнул по моей щеке, угодил мне прямо в подбородок. Волна тепла распространилась от моих зубов до самой спинки носа. Тарелки спорхнули с подноса. В поле зрения я заметил Риту, покидающую столовую. Эта боль послужит мне уроком на следующий раз. Я потерял сознание и провалился в мутный сон…
Когда я пришёл в себя, я обнаружил себя уложенным поперёк нескольких стульев, сдвинутых в подобие импровизированной кровати. Что-то мокрое было на моей голове. Женский носовой платок. Цитрусовый аромат чувствовался в воздухе.
— Очнулся?
Я был на кухне. Сверху гудел промышленный вентилятор, выгоняющий пар наружу. Поблизости, оливково-зелёная жидкость бурлила в исполинской кастрюле, размером не уступающей котлам, в которых злобные аборигены варили своих первооткрывателей до самых краёв их пробковых шлемов, конечно, если только те не оказывались намного выше. На стене висело меню на следующую неделю. Над ним красовалась голова мужчины, оторванная с какого-то плаката.
После вглядывания в его белоснежные зубы, что, казалось, заняло целую вечность, я сообразил, что это голова бодибилдера с плаката в нашей казарме. Мне стало интересно, как же он перекочевал с оттуда на свою новую стенку, где мог проводить свои дни, понимающе улыбаясь женскому коллективу на кухне.
Рэйчел чистила картошку, сбрасывая спиральные очистки в огромную корзину, которая могла соперничать размерами с кастрюлей. Это была та самая картошка, что дождём посыпалась на мою голову во время четвёртого прохождения петли. Я ел это проклятое картофельное пюре уже 79 раз. Поблизости от Рэйчел не было никаких помощников. Должно быть, она готовила всю пищу для всех людей на базе сама.
Усевшись, я несколько раз открыл и закрыл рот, чтобы проверить челюсть. Этот удар задел меня под правильным углом. Очертания предметов, казалось, были искажены. Рэйчел взглянула на меня.
— Сожалею об этом. На самом деле он не такой уж плохой парень.
— Я знаю.
Она улыбнулась. — Ты гораздо взрослее, чем кажешься.
— По-видимому, не достаточно взрослый, чтобы держаться подальше от неприятностей — Ответил я, пожав плечами.
Люди всегда немного нервничают перед боем.
И парни всегда искали возможность показать себя с хорошей стороны перед таким замечательным человеком, как Рэйчел. Солдаты явно были настроены против меня, но и моя унылая физиономия поспособствовала созданию такой ситуации.
— Ты что, пацифист? Редкие породы в этих краях.
— Я хочу оставить это для поля боя.
— Это всё объясняет.
— Что именно?
— Почему ты только оборонялся. Ты определённо лучший боец. — Рэйчел посмотрела на меня пристально. Она была довольно высокой для женщины. База «Цветочное шоссе» была построена три года назад. Если она устроилась на неё сразу после получения лицензии диетолога, то должна быть, по крайней мере, на четыре года старше меня. Но она не выглядела на свои года. И это было не потому, что она старалась казаться моложе. Отлив её бронзовой кожи и тёплая улыбка были совершенно естественными. Она напоминала мне библиотекаршу, в которую я был влюблён в старших классах. Та самая улыбка, которая покорила моё сердце и заставила радостно работать на прилегающей к библиотеке территории в то жаркое лето давным-давно.
— Наши жизни должны быть высечены на камне. Бумага недолговечна — легко переписать. — Такие мысли посещали меня в последнее время.
— Ты говоришь странные вещи.
— Может быть.
— Ты встречаешься с кем-нибудь?
Я посмотрел на неё. Зелёные глаза. — Нет.
— Я свободна сегодня. — затем она быстро добавила, — Не пойми меня неправильно. Я не говорю такие вещи кому попало.
Я знал это. Она избавилась от Йонабару достаточно легко. Целую неделю я слушал его жалобы про очень сексуальную женщину, чьи ноги представляли для него огромный замок.
— В наши дни это какое-то извращение. — говорил он.
Но я не слышал в этом ничего особенного, потому что Йонабару был тем, кем он был.
— Сколько времени? — нужно было придерживаться графика.
— Почти 3 часа. Ты проспал около трех часов.
15:00. Я должен быть на поле с Ферреллом. Я должен исправить то, что натворил в прошлой петле. То действие, что убило Феррелла и лейтенанта. Они умерли, защищая меня, потому что я заважничал. У меня всё ещё стояли перед глазами обгоревшие, дымящиеся семейные фотографии, висевшие в Броне Феррелла и развеенные ветром. Снимок с ним, улыбающимся под ярким бразильским солнцем, в окружении братьев и сестёр, отпечатался в моих мозгах.
Я не обладал какими-то экстраординарными способностями, которые бы отличали меня от моих товарищей. Я был простым солдатом. Были вещи, которые я умел делать и, и которые не умел. Если я буду тренироваться, со временем я смогу превратить вещи, которые не могу делать, в те, которые могу. Я не мог позволить своей самоуверенности убить людей, которые спасали мне жизнь снова и снова.
При других обстоятельствах я бы принял её приглашение.
— Прости, но я не тот парень, который тебе нужен.
Я повернулся и поспешил на тренировочное поле, где ждал сержант Феррелл, истекая потом и заряженный адреналином.
— Мудак!
Я не остановился чтобы вернуть комплимент.
Глава 4
Попытка № 99
Пал в бою через сорок пять минут после начала сражения.
Глава 5
Попытка № 110
Они прорвались через нашу линию обороны. Йонабару — слабое звено.
— Кейджи… этот детективный роман. Это был мужчина, евший пудинг, кто…
С этими словами, он умер.
Пал в бою через пятьдесят семь минут после начала сражения.
Глава 6
Попытка № 123
Мигрени, начавшиеся примерно после пятидесятой петли становились всё хуже. Я не знаю, что их вызывает. Болеутоляющие, которые мне дал врач, не работают, совсем. Перспектива этих головных болей, сопровождающих меня в каждом бою отсюда и дальше, не сильно поднимало мой моральный дух.
Пал в бою через шестьдесят одну минут после начала сражения.
Глава 7
Попытка № 154
Потерял сознание через восемьдесят минут после начала боя. Я не умер, но до сих пор пойман в петле. Плевать. Если оно должно быть так, то так оно и будет.
Глава 8
Попытка № 158
Я наконец-то освоил карбид-вольфрамовый боевой топор. Теперь я могу разорвать эндоскелет Мимика лёгким движением руки.
Чтобы победить упругого противника, человечество придумало ножи, вибрирующие на ультравысоких частотах, отбойник, стреляющий шипами со скоростью полторы тысячи метров в секунду, и разрывные гранаты, использующие кумулятивный эффект. Но у огнестрельного оружия кончаются патроны. Их клинит. Они ломаются. Если вы ударите тонким лезвием под неправильным углом, оно сломается. И поэтому Рита Вратаски использует в войне простой, но крайне эффективный топор.
Это было изящным решением. Каждая следующая единица импульса, генерируемого приводами Бронекостюма, была преобразована в чистую разрушительную силу. Топор может согнуться или зазубриться, но его полезность как оружия от этого не изменится. В сражении, вы можете использовать его, чтобы лучше колотить своего врага. Оружие, у которого острая грань заточена, как у катаны, войдет в тело врага так глубоко, что вы не сможете его вытащить. Были даже рассказы о воинах, которые притупляли свои клинки камнем перед сражением, чтобы не допустить этого. Топор Риты доказывал правильность этого решения снова и снова.
Мой взвод пополз к северной стороне острова Котойуши, Бронекостюмы в спящем режиме. Это было за пять минут до того, как командир даст сигнал о начале боя. Неважно, сколько раз я переживал это, напряжение все равно росло. Я мог понять, почему Йонабару распускал язык и нес всякую чушь.
— Говорю тебе, ты должен подцепить какую-нибудь киску. Если будешь ждать, пока тебя стянут ремнём с одним из этих Бронекостюмов, будет слишком поздно.
— Да.
— Что насчет Бешеной Бронериты? Вы ведь говорили на физподготовке, правда? Ты б поднажал, я знаю ты хотел бы!
— Да.
— Ты как невозмутимый покупатель.
— Да?
— Ты даже не совал свою вишенку, а спокоен как гребаная шлюха. В мой первый раз у меня в животе был смерч из бьющихся бабочек.
— Это как стандартизированный тест.
— О чем ты?
— Ты не сдавал его в средней школе?
— Чувак, ты думаешь я помню, что там было в средней школе?
— Ага. — У меня получилось сбить мысли Йонабару с накатанного пути, но сам отвечал ему на автопилоте, — Да.
— Что да? Я даже ничего не сказал. — голос Йонабару достиг меня сквозь туман.
У меня было такое чувство, будто я сражался на этом самом месте сто лет. Полгода назад я был еще ребенком в школе. Я меньше заботился о войне, которая медленно топит землю в ее собственной крови. Я жил в спокойном мире, наполненном семьей и друзьями. Я никогда не предполагал, что обменяю класс и футбольное поле на зону боевых действий.
— Ты странно ведешь себя со вчерашнего дня.
— Да?
— Чувак, не надо нам тут этого. Двое подряд в одном и том же взводе — как это будет выглядеть? И я хотел спросить, что за гребанный кусок металла ты таскаешь? Какого хрена ты собрался с ним делать? Пытаешься выделиться? Или работаешь над творческим проектом?
— Это, чтобы крушить.
— Крушить что?
— Врага, по большей части.
— Если дойдет до ближнего боя, то для него у тебя есть отбойник. А ты хочешь мне сказать, что лучше справишься с топором? Может нам следовало бы набрать в взвод дровосеков? Хэй-хо, Хэй-хо!
— Это были гномы.
— Хорошее замечание. Молодец. Тебе очко.
Феррелл встрял в наш разговор. — Эй, я не знаю, где он научился, но он определенно умеет пользоваться этой штукой. Но Кирия, используй это только когда они окажутся перед тобой, и у тебя не будет выбора. Не лезь на рожон. Современная война всё еще ведется пулями. Постарайся не забыть этого.
— Да, сэр.
— Йонабару.
Я полагаю, сержант чувствовал, что необходимо привлечь всеобщее внимание.
— Да?
— Просто… делай то, что ты всегда делаешь.
— Какого черта, Сержант? Кейджи получает ободряющую речь, а я получаю только это? Такая чувствительная душа, как у меня тоже нуждается во вдохновляющих словах поддержки.
— Да я мог бы вдохновить на великие свершения даже свою винтовку.
— Вы знаете, что это? Дискриминация, вот, что это такое!
— Время от времени ты заставляешь меня задуматься, Йонабару. — сказал Феррелл, его голос в канале был металличским. — Я бы отдал свою пенсию тому, кто найдет способ вас… Дерьмо, началось! Берегите свои шары, джентльмены!
Я бросился в бой, Доплер запущен, обычный шум в моём шлеме. Так же, как и всё остальное.
Там. Цель.
Я выстрелил. Уклонился. Копье просвистело мимо моей головы.
— Кто там поднялся? Ты ушел слишком далеко вперед! Хочешь сдохнуть?
Я сделал вид, что следую приказу командира взвода. Не важно, сколько у тебя жизней, но если следовать приказам каждого новоиспеченного офицера из академии, то в конце концов можно умереть со скуки.
Раскатом грома снаряд рассёк небо. Я смахнул песок со своего шлема. Взглянул на Феррелла и кивнул. Ему понадобилось всего мгновение, чтобы открыть подавляющий огонь по только что обнаруженной мной вражеской засаде. Где-то глубоко внутри, инстинкты Феррелла говорили ему, что этот новобранец по имени Кейджи Кирия, человек, никогда не ступавший на поле боя, был бойцом, которого он мог использовать. Он был способен понять то безрассудство, которое я только что сделал. Это было, своего рода, адаптацией, сохранявшей ему жизнь в течении 20 лет.
Честно говоря, Феррелл был единственным человеком во взводе, которого мог использовать я. Другие солдаты, в основном, видели только два или три сражения. Вы не можете учиться на своих ошибках, когда они вас убивают. Эти новички не знали, каково это — ходить по лезвию бритвы между жизнью и смертью. Они не знали, что место между двумя грудами трупов — самое лучшее для выживания. Страх, проникший в каждые поры моей души, был неумолим, он был безжалостен, и был моей лучшей надеждой пройти через это.
Это единственный способ борьбы с Мимиками. Я не знаю всего дерьма о других войнах, и, честно, даже не хочу. Мой враг — это враг человечества. Остальное не имеет значения.
Страх никогда не покидал меня. Моё тело дрожало из-за этого. Когда я ощущал присутствие врага за пределами моего поля зрения, я чувствовал, как страх ползёт по спине.
Но даже когда страх мучил мое тело, он успокаивал, утешал меня. Солдаты, которые купаются в адреналине, не выживают. На войне страх — это твоя мать, предупреждающая об опасности. Ты знаешь, что она была добра к тебе, но ты не можешь в ней сомневаться. Нужно было найти способ примириться с ней, потому что она никуда не собиралась уходить.
17-я рота, 3-ий батальон, 12-й полк, 301-ая бронированная пехотная дивизия была пушечным мясом. Если лобовое наступление завершиться успешно, Мимики, убегая от осады, были бы смыты нами, как потоком бушующей воды в узком ущелье. Если нет, то мы станем одиноким взводом посреди вражеского моря. В любом случае, наши шансы на выживание были малы. Командир взвода знал это, и сержант Феррелл тоже. Вся рота состояла из солдат, которые пережили бойню в Окинаве. Кто лучше них выполнил бы это дерьмовое задание? В операции, в которой задействовано 25 тысяч Бронекостюмов, если одна рота из 146 человек будет уничтожена, их даже не внесут в список на доске почета в Министерстве Обороны. Мы были жертвенными агнцами, кровь которых смазывала колеса военной машины.
Конечно, было только три вида боя, начинающихся с: облажался, серьезно облажался и охренительно облажался. Нет смысла паниковать из-за этого. От этого будет только больше хаоса вокруг. Те же Бронекостюмы. Те же враги. Те же товарищи. Тот же я, те же мышцы, которые не станут быстрее от того, что я буду просить их, крича в знак протеста.
Моё тело никогда не менялось, но внутренняя Система, управляющая им, фиксировала полное преображение. Я начал зеленым новобранцем, бумажной куклой на ветрах сражений. А стал ветераном, подчинившим войну своей воле. Я нес бремя бесконечной битвы, как машина убийств, с кровью и нервами вместо масла и проводов. Машина не отвлекается. Машина не плачет. Машина носит одну и ту же горькую улыбку изо дня в день. Она читает битву, как открытую книгу. Ее глаза высматривают следующего противника, прежде, чем она покончит с первым, а разум уже думает о третьем. Нельзя назвать это удачей или неудачей. Это просто случилось. Так я продолжал бороться. И если это будет длиться вечно, то так тому и быть.
Выстрел. Бег. Поставить одну ногу, затем другую. Продолжать двигаться.
Дротик рассек воздух там, где я был секунду назад. Прежде чем взорваться, он воткнулся в землю, грязь и песок взлетели в воздух. Я воспользовался заминкой. Противник не может видеть сквозь пелену грязи, а я могу. Туда. Раз, два, три. Я положил Мимиков в этой импровизированной пылевой завесе.
Я случайно толкнул одного из моих приятелей, таким ударом ты обычно вышибаешь дверь, когда обе руки заняты. У меня пистолет в левой руке, боевой топор — в правой. Хорошо, что Бог дал нам по две руки и ноги. Если бы у меня было только три конечности, то не смог бы помочь этому солдату, кем бы он ни был.
Развернувшись и разрубив ещё одного Мимика одним ударом, я подбежал к упавшему солдату. У него на броне был нарисован волк с короной — 4-я рота. Если они здесь, значит мы встретились с главным десантом. Линия была отодвинута.
Наплечники солдата дрожали. Он был в шоке. Был ли это Мимик или мой пинок ввел его в ступор, я не мог сказать. Он не обращал внимания на окружающий мир. Если я оставлю его в таком виде, он не проживет и трех минут.
Я положил руку ему на плечевую пластину и установил соединение.
— Ты помнишь, сколько очков мы забили вам в той игре?
Он не ответил. — Ты знаешь, вы единственные, кто продул 17-ой роте.
— Чт… что? — Слова прохрипели в его горле.
— Регби. Ты не помнишь? Это был своего рода внутренний рекорд, я полагаю, мы забили вам по крайней мере 10, может, 20 очков.
Я понимал, что я сделал.
— Ты знаешь, забавно, что я говорю с тобой об этом. Эй, ты же не думаешь, что она обвинит меня в краже ее идеи, не так ли? Как будто у нее есть патент или что-то типа того.
— Что? Что ты несёшь?
— Ты будешь в порядке. — Огрызнулься довольно быстро — он не был новобранцем, каким был я. Я хлопнул его по спине. — Ты должен мне, 4-я рота. Как тебя зовут?
— Когоро Мурата, и ни хрена я тебе не должен.
— Кейджи Кирия.
— Мне не нравится, как ты со мной обошелся.
— Мне тоже. Будем надеяться, что удача нас не покинет.
Мы ударили кулаками и расстались.
Я посмотрел налево, направо. Побежал. Нажал на спусковой крючок. Моё тело уже давно прошло порог изнеможения, но часть меня сохраняла обостренное чувство настороженности, невозможное при нормальных обстоятельствах. Мой разум как конвейер, отделяющий хорошие яблоки от плохих, любая информация, которая не была жизненно важна для выживания, автоматически игнорировалась.
Я увидел Риту Вратаски. Грохот взрыва возвестил о её прибытии. Бомба с лазерным наведением упала с самолета, кружащегося над головой. Она преодолела расстояние между нами за 20 секунд и взорвалась именно там, куда Валькирия указала.
Рита направилась к месту взрыва — разрушенной смеси из осколков и равных частей живого и мертвого. Существа вереницей потянулись из кратера к её порхающему топору.
Даже в самый разгар битвы, вид её красного Бронекостюма во мне что-то переворачивал. Одно только ее присутствие открывало второе дыхание в наших рядах. Ее мастерство было несравненным, результат усилий спецназа США делал солдата венцом творения. Но более того, она действительно была нашим спасителем.
Один только проблеск ее Брони на поле боя, поднимал боевой дух солдат ещё процентов на 10, даже если до этого он уже был исчерпан. Я уверен, что были мужчины, которые высматривали ее влюбленным взглядом, как мужчины и женщины на тонущем корабле высматривают друг друга среди волн. Смерть на поле боя может настигнуть тебя в любой момент, так почему бы и нет? Умники, назвавшие ее Стальной Сукой и впрямь знали в этом толк.
Я не думаю, что они правы. Или, возможно, у меня появились какие-то чувства к Рите Вратаски. Застряв в этой чертовой петле, я потерял всякую надежду на любовь. Даже если найду кого-то, кто мог бы полюбить меня за один короткий день, на следующий — все пройдет. Петля лишит меня каждого мгновения, проведенного с кем-то.
Когда-то давно Рита спасла меня. Успокаивала в случайной беседе о зеленом чае. Сказала, что останется со мной, пока я не умру. Кто может быть лучшим объектом моей безответной любви, чем сама Спасительница?
Моя внутренняя Система продолжала функционировать автоматически, несмотря на отвлекающий всплеск эмоций. Моё тело свело. Я поставил ногу на землю. Я не думал о битве, разворачивающейся на моих глазах. Мысли только мешают. Куда двигаться и как, ты решаешь на тренировке. Если задумаешься об этом в бою, то смерть уже будет тебя поджидать, готовая взмахнуть своей косой.
Я продолжал драться.
Прошло семьдесят две минуты с начала боя. Танака, Майэ, Убэ и Ниджоу — все погибли в бою. Четверо убитых, семь раненых, и ноль без вести пропавших. Ниджоу повесил постер девушки в бикини на стену. Майе был откуда-то из глубинки Китая. За все время он не проронил ни слова. О других двух мне известно не больше. Я запечатлел лица людей, которым позволил умереть, глубоко в сознании. Через несколько часов боль утраты уйдет, но я буду помнить. Как игла в сердце это мучило меня, закаляя для следующей битвы.
Так или иначе, наш взвод держался вместе. Вдали я услышал шум лопастей. Они не стреляли с неба. Хоть бы попытались. У командира взвода не было слов для новобранца, который взял дело в свои руки. Время от времени Феррелл выстреливал несколько очередей в моем направлении, чтобы помочь.
А потом я увидел его — Мимика, с которым сражался в первом бою, который запер меня в этом чертовом цикле. В тот день я выстрелил в него три раза. Не знаю, как, но я знал — это он. Внешне — всё тот же раздутый труп лягушки, как и остальные, но даже после 157-и повторений цикла, я все еще мог узнать Мимика, убившего меня в первый раз.
Он должен сдохнуть мучительнй смертью.
Каким-то образом я знал, что если смогу убить его, то пересеку какой-то рубеж. Может это и не разорвет петлю с бесконечной чередой битв, но, что-то точно изменится, хотя бы чуть-чуть. Я был уверен в этом.
Оставайся на месте. Я иду к тебе.
Говоря о пересечении рубежей, я все же не дочитал этот детектив. Не знаю, почему это случилось со мной тогда, но это произошло. Я потратил несколько своих последних драгоценных часов на чтение этой книги. Но остановился там, где детектив собирался раскрыть убийцу. Я был так занят тренировками, что не мог думать ни о чем другом. Должно быть, уже около года. Возможно, я смог бы найти время, чтобы дочитать эту книгу. Если я убью этого Мимика и перейду на следующий уровень, я продолжу с той последней главы.
Я приготовил свой топор, сделал поправку на ветер и напал.
Статический шум в моих наушниках. Кто-то говорил со мной. Женщина. Это наш спаситель, Стальная Сука, возрожденная Валькирия, Бешенная Бронерита — Рита Вратаски.
— Это какая по счету твоя петля?
Часть 3
Глава 1
Яркое Солнце обрисовывало на земле резкие тени. Воздух был чист настолько, что снайпер запросто мог бы стрелять за километр. Идущий с юга, влажный тихоокеанский бриз трепал над полем знамя 17-й роты.
В морском воздухе, проходившем через нос и щекочущем язык по пути к горлу, витал легкий аромат. Рита нахмурилась. Нет, это было не зловоние Мимиков, скорее просто легкий запах, как от пиалы с рыбным соусом.
Если не считать военной напряженности и постоянной угрозы смерти, дальний восток, в действительности, был не так уж плох. На побережье, которое так трудно было защищать, пылали красивые закаты, а воздух и вода — изумительно чисты. И если уж Рита, с ее десятой долей изысканности и культуры обычного человека, считала это место неплохим, нормальные туристы назвали бы его просто раем. Единственным недостатком можно было считать, пожалуй, только приторную влажность.
Этой ночью погода была просто идеальной для удара с воздуха. После захода солнца, если бы все шло по плану, в небо могли взмыть стаи бомбардировщиков и зарядами со спутниковым наведением превратить весь этот остров в лунную пустыню еще до завтрашнего наступления по суше. Правда, красивый атолл и вся его флора с поселившейся тут фауной разделили бы участь врага.
— Отличный денек, не правда ли, майор Вратаски? — Рита просто не обратила внимания на этот вопрос, исходивший от человека со старым пленочным фотоаппаратом, висевшим на толстенной шее, которая, в сравнении с шеей обычного оператора бронекостюма, казалась стволом красного дерева рядом с деревцем бука.
— Великолепный свет. В такой денек даже аэроплан из стали и заклепок получится как на картине у Да Винчи.
— Ты теперь занялся художественным фото? — Хмыкнула Рита.
— Да вряд ли можно так сказать о единственном фотожурналисте, прикомандированом к японской экспедиции. Но я горжусь своей ролью — мне выпало доносить правду об этой войне до публики. Не всю, конечно, правду… где-то так процентов 90.
— Вот завернул! Пиарщики тебя, наверное, просто обожают. Как сам-то думаешь, сколько у тебя языков?
— Один. Господь счел нужным всем американцам дать по одному. Правда я слышал, что у русских и критян по два.
— Ну а я слышала, что у японцев есть бог, вырывающий язык лжецам. Так что, смотри не попади тут в неприятности!
— Да, Боже упаси!
Рита с фотографом стояли в углу плошадки, в полную силу обдуваемой океанским бризом. А в центре поля, на земле, застыли ровными рядами 146 мужчин из 17-й роты 301-го японского дивизиона бронепехоты. Они выполняли физическое упражнение под названием изометрическое отжимание. Такого Рите прежде видеть не доводилось.
Все остальные из Ритиного отряда стояли неподалеку, тыкали своими толстыми волосатыми руками в сторону японцев и были заняты любимым солдатским делом — глумились над менее везучими собратьями: «Может они так кланяются? Эй, самурай! А меч через часок поднимешь?»
По негласному правилу, никто из сослуживцев не приближался к Рите в последние тридцать часов перед атакой. Единственными людьми, которые осмеливались подойти, были инженер с ужасным зрением и примесью индейской крови, да фотограф Ральф Мёрдок.
— Они совсем не двигаются? — Засомневалась Рита.
— Да, они просто замерли в таком положение.
— Не знаю, можно ли назвать это самурайской тренировкой. По мне, больше похоже на йогу.
— А не странно искать сходство между индийским мистицизмом и японскими традициями?
— Девяносто-восемь!
— Девяносто-восемь!
— Девяносто-девять!
— Девяносто-девять!
Уставившись в землю, как крестьяне, наблюдающие рост риса, солдаты время от времени орали вслед за сержантом. Крик 146 мужчин эхом отдавался в голове у Риты, пробуждая привычную мигрень. На этот раз сильную — боль ручейками растеклась по голове.
— Снова головная боль?
— Не твое дело.
— Не понимаю, как целый взвод отличных докторов не может найти средство от головной боли?!
— Я тоже. Может тебе попыться? — Отрезала она.
— Этих ребят держат на весьма коротком поводке. Я даже не могу взять интервью!
Мердок поднял фотоаппарат. Было неясно что он собирался делать со снимками идеально неподвижного спектакля, что разыгрывался перед ними. Может продаст газетам, если им станет совсем нечего печатать?
— Не думаю, что это признак хорошего вкуса. — Рита никого не знала на поле, но ей и не требовалось их знать, чтобы относиться к ним лучше, чем к Мёрдоку.
— Фотографии не бывают «вкусными» и «безвкусными». Если ты кликнешь по ссылке и попадешь на страницу с фотографией мертвеца, то это повод для иска. Но, если та же фотография появится на странице Нью-Йорк Таймс — это уже повод для пулитцеровской премии.
— Это другое.
— Разве?
— Ты — тот, кто вломился в центр обработки данных. Если бы не твоя ошибка, их бы здесь не наказывали, а ты не мог бы их фотографировать. По-моему, это квалифицируется как подстава.
— Эй, полегче! Это ложное обвинение! — Камера защелкала быстрей и громче, заглушая разговор.
— По сравнению с центральным командованием, безопасность тут слабая. Не знаю, что ты пытался раскопать в этих трущобах, но сомневаюсь, что это был кто-то другой.
— И поэтому я?
— Я просто не хочу, чтобы цензура набросилась на тебя как раз, когда ты откопаешь свою сенсацию.
— Правительство может рассказывать ту правду, которую хочет, но есть одна правда, а есть другая. — Принялся объяснять Мёрдок. — Люди должны сами решать, что есть что. Даже, если правительство хочет о чем-то умалчивать.
— Эгоист!
— Как и любой хороший журналист. Чтобы раскопать какую-нибудь историю, нужно быть эгоистом. Слыхала про Сновидцев?
— Я не интересуюсь религиозными течениями.
— Знаешь ли ты, что Мимики пришли в движение почти одновременно с началом той вашей крупной операции во Флориде?
Ах да, Сновидцы. Это была очередная группа гражданских пацифистов. Появление Мимиков оказало огромное влияние на морскую экосистему. Сперва различные организации взывали о защите дельфинов, китов и прочих морских млекопитающих. Потом все они исчезли и затихли, и вот теперь пришли Сновидцы, чтобы подхватить их флаг.
Сновидцы верили, что Мимики разумны и настаивали на том, что к войне привело неумение человечества наладить контакт. «Если уж Мимики смогли так быстро вооружиться, то, наверняка ведь, могут и общаться так же хорошо», — утверждали Сновидцы. И собирали под свои знамена уставших от войны людей, поверивших, что человечество обречено проиграть Мимкам. За последние два-три года движение сильно разрослось.
— Я брал интервью у нескольких из них перед поездкой в Японию, — продолжил Мердок.
— Звучит, как очень тяжкий труд!
— Они все видели один и тот же сон в один и тот же день. И в этом сне человечество пало пред Мимиками. Сновидцы считают, это было некое послание, которое нам попытались передать. Не стоит, наверное, тебе рассказывать, но… — Мёрдок облизнул губы. Для такого тела, у него был слишком маленький язык, что придавало ему некое сходство с моллюском. — В общем, я маленько покопался и узнал, что концентрация подобных снов резко усиливается перед началом крупных атак американского спецназа. И за последние годы эти сны видит все больше и больше людей. Это не разглашают, но среди них есть даже военные.
— И ты веришь в россказни этих телепроповедников? Слушай и дальше, так поверишь, что и морские обезьяны были умнее Эйнштейна!
— Возможность наличия у Мимиков интеллекта обсуждают уже и в академических кругах. А от разума недалеко и до попыток контакта.
— Не стоит все непонятное считать посланиями. — Хмыкнула Рита, — Продолжишь в том же духе — найдешь признаки разума и у нашего правительства, хотя, мы оба знаем, что такое невозможно.
— Очень смешно, но науку не проигнорируешь. С каждым шагом по лестнице эволюции, от одноклеточных к хладнокровным, а потом к млекопитающим, наблюдается десятикратное увеличение потребления энергии. — Ральф опять облизнул губы, — Если посмотреть, сколько потребляет человек в современном обществе, оказывается, что это снова в десять раз больше, чем млекопитающее животное такого же размера. А Мимики, предположительно хладнокровные, потребляют столько же энергии, как и человек.
— Это должно значить, что они забрались выше нас по лестнице? Миленькая теория, обязательно ее опубликуй!
— Я припоминаю, ты говорила о снах.
— Конечно, я их вижу. Обычные сны.
Рита считала толкование снов потерей времени. Кошмар — есть кошмар. А вот петли времени, о которые она споткнулась на фронтовом пути — это да, это — другое дело.
— Мы атакуем завтра. И что, получил кто-то из тех, кого ты интервьюировал, послание?
— Именно! Я звонил сегодня утром в Лос Анжелес, чтобы убедиться. Все трое видели сон.
— Теперь я точно знаю, это — неправда. Это невозможно.
— И откуда же ты это знаешь?
— Потому, что у сегодня еще только первый раз.
— Ты опять об этом? Ну как может быть у дня первый или второй раз?
— Надеюсь, ты никогда не узнаешь.
Мёрдок изобразил пожатие плечами, а Рита снова повернулась к полю с несчастными солдатами.
Оператору бронекостюма не нужны большие мускулы. Намного важнее выносливость, а не взрывная сила. Для тренировки выносливости Ритино подразделение использовало технику Кунг-Фу под названием «ма бу». Для выполнения этого упражнения надо встать, широко расставив ноги, словно сидишь на лошади, и сохранять такое положение длительное время. Кроме укрепления мышц ног, эта техника отлично улучшает способность сохранять равновесие.
А в чем польза изометрических отжиманий, Рита понять не могла. Да и есть ли от них вообще польза? Больше похоже на простое наказание. Японские солдаты, лежа плотно, как сардины в банке, оставались замершими все в той же позе. Для них это, наверное, одно из худших впечатлений в жизни. Но даже так, Рита все равно завидовала их простым воспоминаниям. Она ни с кем не разделяла подобных неурядиц уже целую вечность.
Душный ветер взъерошил ее ржаво-рыжие волосы. Челка, вечно длинная, сколько бы она ее не подстригала, щекотала лоб.
Мир в начале петли. Только Рита будет помнить то, что здесь случится. Пот японских солдат, насмешки и выкрики американских спецназовцев — все это исчезнет без следа.
Может, было бы лучше не думать об этом, но глядя на солдат, тренирующихся накануне атаки, на их пропитаные потом, липнущие в сыром воздухе к коже, рубашки, она чувствовала жалость. В какой-то степени, это была ее вина, что Мёрдок оказался здесь вслед за ней.
Рита решила найти способ сократить физподготовку и положить конец бессмысленному упражнению. Что с того, что оно прививает им самурайский боевой дух? Они все равно, скорее всего, обделаются во время первой атаки на Мимиков. Она хотела остановить упражнение, даже если это лишь ее сентиментальный жест, который не оценит никто кроме нее самой.
Глядя на тренировочное поле, Рита наткнулась на пару глаз, вызывающе уставившихся прямо на нее. Было привычно, когда смотрели с восхищением, благоговением, даже со страхом, но такого она еще не видела — взгляд абсолютно незнакомого ей человека был наполнен неприкрытой ненавистью. Если бы человек мог испускать из глаз лучи лазера, за три секунды Риту бы поджарило похлеще рождественской индейки.
Раньше ей встречался только один человек, чей взгляд достигал подобной силы. Темно-синие глаза Артура Хенрикса не ведали страха. Рита убила его, и теперь синие глаза покоились глубоко в холодной земле.
Судя по мышцам, солдат был новобранцем, недавно прибывшим из учебного лагеря. Ничего общего с Хенриксом. Тот был американцем, лейтенантом, и командовал отрядом спецназа США.
Их глаза были разного цвета. Волосы тоже. Ни лицом, ни фигурой он даже не напоминал Хенрикса. Но что-то было в этом азиатском солдате, что Рите Вратаски понравилось.
Глава 2
Рита часто задумывалась, что сталось бы с миром, если бы в нем была машина, точно вычисляющая потенциал человека.
Если ДНК определяет рост или форму лица, то почему не прочие, менее очевидные мелочи? Наши мамы, папы, бабушки, дедушки, все и каждый, в конце концов — итог соединения кровей, текших в венах предков. Беспристрастная машина могла бы прочитать всю эту информацию и показать ее значение так же просто, как измерить рост и вес.
Что, если кто-то мог бы открыть формулу, раскрывающую тайны вселенной, а он хочет стать писателем фантастики? Что, если у кого-то был потенциал создать неповторимые гастрономические деликатесы, а ему была бы по сердцу строительная инженерия? Есть то, что хочется делать, и то, к чему есть призвание. Если эти вещи не совпадают, то который из путей приведет к счастью?
Когда Рита была маленькой, у нее было два дара: играть в подковы и изображать плач. Мысль о том, что в ее ДНК содержится потенциал стать великим воином, даже не могла прийти ей в голову.
Пока в пятнадцать лет не потеряла родителей, она была обычным ребенком, которому не нравились собственные морковно-рыжие волосы. Была не особенно спортивной и приносила из школы средние оценки. Не было чего-то необычного и в ее нелюбви к сельдерею и болгарскому перцу. Только ее способность симулировать плач была действительно неординарной. Ей не удавалось одурачить лишь мать, чей орлиный взор проникал сквозь все уловки, но всех остальных она могла заставить есть с ее рук несколькими секундами «слезных работ». Другой отличительной чертой Риты были унаследованные от бабушки рыжие волосы. Ничем другим от остальных трехсот с лишним миллионов американцев она не отличалась.
Их семья жила в Питтсфилде — маленьком городке к востоку от реки Миссисипи. Не в Питтсфилде из Массачусетса или из Флориды, а в Питтсфилде из Иллинойса. Отец был младшим ребенком в семье мастеров джиу-джитсу и других боевых искусств. Но Рите не хотелось идти в военную академию или заниматься спортом. Ей по душе были домашняя жизнь и разведение свиней.
За исключением тех молодых ребят, что записывались в ОСС, весь остальной Питтсфилд жил мирной жизнью и был местом, где легко забыть, что человечество ведет войну против чужого и опасного врага.
Рита ничего не имела против жизни в маленьком городке и не особо хотела видеть кого-то, кроме его, примерно, четырех тысяч жителей. День за днем слушать визг свиней могло бы надоесть, но воздух был чистым, а небо — бескрайним. А еще она знала потайное местечко, где всегда можно было помечтать или поискать цветки клевера с четыремя лепестками.
Один старый отставной трейдер держал в их городе универсальный магазин. Он продавал все: от продуктов с инструментами, до небольших серебрянных крестов, предположительно отпугивавших Мимиков. Там даже был натуральный кофе, которого нигде больше было не найти.
Большинство пахотных земель в развивающихся странах стали пустыней от нападений Мимиков. Так что, продукты роскоши, вроде кофе, чая и табака, достать стало очень сложно. Вместо них появились заменители и искусственно ароматизированые вкусовые добавки. Обычно они уступали оригиналам.
Город Риты был одним из городов, построеных в попытке обеспечить продуктами и скотом голодающую нацию и ее армию.
Первой жертвой нападений Мимиков стали самые уязвимые — беднейшие регионы Африки, Южной Америки и архипелаги Юго-Восточной Азии. Страны, у которых не было средств для обороны, наблюдали, как наступающая пустыня пожирает их землю. Люди переставали выращивать товарные культуры, такие как кофе, чай и специи, которых ждали в богатых регионах, и начинали растить основное — бобы и сорго — хоть что-то, чтобы предотвратить голод. Развитые страны, в основном, были способны остановить Мимиков на побережье, но большая часть продуктов, считавшихся само-собой разумеющимися, пропала с рынков и магазинных полок в одночасье.
Отец Риты вырос в мире, где даже уроженцы среднего запада могли есть свежие суши каждый день, и был, без преувеличения, кофейным наркоманом. Он не курил и не пил, его пунктиком был кофе. Частенько он брал Риту за руку и тайком от ее матери они шли в магазин старика.
У старого торговца были бронзовая кожа и пушистая белая борода.
Когда он не рассказывал истории, то жевал мундштук кальяна в перерывах между затяжками. Он проводил дни в окружении экзотических товаров из стран, о которых большинство окружающих даже не слышало. Там были кованные из серебра статуэтки животных, гротескные куклы и резные тотемы с изображениями диковинных зверей и птиц. Воздух в магазине был пропитан пьянящим сочетанием кальянного дыма, неведомых специй и натуральных кофейных зерен, все еще несущих намек на плодородные края, где они выросли.
— Эти зерна из Чили. Эти из Малави, в Африке. А эти проехали весь Шелковый путь из Вьетнама в Европу — рассказывал он Рите. Для нее зерна выглядели одинаковыми, но ей нравилось показывать на какой-то из сортов и слушать, как старик тараторит его родословную.
— А есть сегодня что-то из Танзании? — Ее отец разбирался в кофе отлично.
— Что, ты уже прикончил прошлую партию?
— Ты заговорил как моя жена! Что мне ответить? Это мой любимый сорт.
— А как насчет вот этого? Эти зерна — нечто особенное! Кофе «Премиум Кона», выращенный на Большом Острове Гаваев. Его редко встретишь даже в Нью-Йорке или Вашингтоне. Ты только вдохни этот аромат!
Морщинки на лице старика сложились в складки, когда он улыбнулся. Заметно впечатленный отец Риты скрестил руки на груди. Он наслаждался этой трудной дилеммой. Столешница была немного выше Ритиной головы, так что ей пришлось встать на цыпочки, чтобы получше видеть.
— Они взяли Гаваи. Я смотрела в новостях.
— Вы отлично информированы, юная леди.
— Не надо смеяться. Дети смотрят намного больше новостей, чем взрослые, которых только и интересуют бейсбол с футболом.
— Вы, конечно, правы. — Старик потер лоб, — Да, это последняя партия. Последний кофе Кона на Земле. И когда он кончится, больше его уже не будет.
— Где вы берете такие вещи?
— А это мой секрет, дорогая.
Кремового цвета зерна, наполнявшие пеньковый мешок, были немного круглее, чем большинство кофейных зерен, но во всем остальном выглядели совершенно обычными.
Рита взяла одно из зерен и рассмотрела. Оно было необжарено, прохладно и приятно на ощупь. Рита представила, как эти зерна грелись под Солнцем, сиявшим на лазурном небе, распростертом от горизонта до горизонта. Отец рассказывал ей о небе над островами. Рита не возражала, небо над Питтсфилдом было пожиже и водянисто синим, но увидеть небеса, наполнившие эти зерна теплом Солнца, ей захотелось лишь однажды.
— Любите кофе, юная леди?
— Не очень. Он не сладкий. Я предпочитаю шоколад.
— Жаль.
— Но кофе хорошо пахнет. А этот точно пахнет лучше всех. — добавила Рита.
— Ах, ну тогда вы не совсем безнадежны! Как насчет перенять мой магазин, когда я уйду на пенсию? Что скажете?
Ритин отец, до того не отрываясь глядевший на кофейные зерна, прервался:
— Не закладывай лишних идей в ее голову! Нам нужен кто-то, кто позаботится о ферме, а кроме нее у нас никого нет.
— Может, тогда она найдет перспективного мальчика или девочку, чтобы мне было, кому передать мой магазин, а?
— Не знаю, я подумаю. — Равнодушно ответила Рита.
Отец поставил на место мешочек кофе, которым любовался, наклонился и заглянул в ее глаза.
— Я думал, ты хочешь помогать нам на ферме?
— Пусть ребенок сам решит! — Торопливо вмешался старик, — У нас по-прежнему свободная страна!
Огонек блеснул в юных Ритиных глазах:
— Правильно, папа. Мне надо сделать выбор, верно? Ну, до тех пор, пока меня не призовут в армию.
— Не любите армию, а? Но знаете, в ОСС не так уж плохо.
— Ты разговариваешь с моей дочерью! — нахмурился Ритин отец.
— Так ведь после восемнадцати любой может призваться. У всех есть право защищать свою страну, так же, как сына или дочь. Это отличная возможность.
— Я просто не уверен, что хочу видеть мою дочь военной.
— Ладно, я и не собираюсь записаться в армию при первой же возможности, пап!
— О, и почему же? — На лице старика заиграло неподдельное любопытство.
— Мимики несъедобны. Я читала в книжке. А животных нельзя убивать просто ради убийства, если вы не собираетесь их есть. Так говорят все, и учителя, и пастор.
— Вы собираетесь стать весьма самостоятельной, когда подрастете, не правда ли?
— Я просто хочу быть как все.
Старик и Ритин отец обменялись понимающими улыбками, а Рита так и не поняла, что же их рассмешило.
Четыремя годами позже Мимики атаковали Питтсфилд. Их нападение пришлось на середину необычайно суровой зимы, когда город замер, скованный снегом, выпадавшим быстрее, чем его успевали убирать.
В то время еще никто не знал, что перед атакой Мимики посылают нечто, подобное разведотряду — небольшую, быстро движущуюся группу, задача которой — зайти так далеко, как это возможно, и затем вернуться с информацией для остальных. В том январе три мимика проскользнули мимо карантина ОСС, и незамечеными пробрались вверх по реке Миссисипи.
Если бы жители города не заметили нечто, подозрительно двигавшееся в тени, то, скорее всего, разведгруппа не обратила бы на Питтсфилд, с его стадами скота и акрами ферм, особого внимания. Но вышло так, что выстрел из охотничьего ружья ночного сторожа обернулся бойней.
Городская охрана была обездвижена снегом, а ОСС смогло перебросить взвод солдат на вертолете лишь через несколько часов. К тому времени половина зданий в городе сгорела дотла, а из полутора тысяч постоянных жителей погиб каждый третий. Среди них были мэр, проповедник, и старик из универсального магазинчика.
Мужчины, выбравшие выращивание кукурузы вместо службы в армии, погибали, защищая свои семьи. Стрелковое оружие было бесполезно против мимиков. Пули только рикошетили от их тел. А копья Мимиков прошивали деревянные и даже кирпичные стены домов с легкостью.
В конце-концов, оборванная кучка горожан победила трех мимиков голыми руками. Они выжидали, когда те соберутся стрелять, и бежали между ними, чтобы копья одного попадали в другого. Так они разделались с двумя Мимиками и прогнали третьего.
Умирая, мать все еще прикрывала Риту собственными руками. Сквозь снег, Рита видела, как сражался и погиб ее отец. Дым спиралью закручивался вверх от пожара, и блестки искр разлетались в ночи. Небо пылало кроваво-красным.
Лежа под остывающим телом матери, Рита размышляла. Будучи набожной христианкой, мать говорила, что притворяться плачущей — ложь, а за ложь Бог не допустит ее бессмертную душу в рай. Когда мать сказала, что, если Мимики не лгут, то попадут в рай, Рита разозлилась. Мимики были даже не с Земли! У них нет души, так ведь? А если есть, удивлялась Рита, и они правда попадут в рай, то что, люди с Мимиками будут сражаться и там? Может, теперь это ожидало и ее родителей?
Правительство отправило ее жить у дальних родственников. Рита украла паспорт беженца, жившего в конуре по соседству, и бывшего на три года старше нее, и направилась на призывной пункт ОСС.
Повсюду в стране люди устали от войны. ОСС были нужны все солдаты, которых только можно было раздобыть.
За исключением тех, кто совершил действительно тяжкое преступление, армия не отказывала никому, так что, хоть юридически Рита и не была достаточно взрослой для призыва, офицер призыва лишь едва глянул на ее краденый паспорт и сразу протянул контракт.
Армия предоставляла людям последний день, чтобы они могли подумать и изменить решение, если хотели. Рита, чья фамилия теперь была Вратаски, провела этот день на жесткой скамье у дверей призывного пункта.
Она не сомневалась ни секунды. Единственным желанием Риты стало желание перебить, вторгшихся на ее планету, Мимиков до последнего. Она знала, что сможет это сделать, ведь она была дочерью своего отца.
Глава 3
В ясную ночь посмотрите на созвездие, которое человечество назвало Созвездием рака. Между клещей на правой лапе этого гигантского краба есть слабая звезда. Какое бы у вас ни было зрение, вы ее не разглядите невооруженным глазом. Увидеть ее можно только в телескоп с тридцатиметровой апертурой. И даже, если бы вы полетели со скоростью света, достаточной, чтобы семь с половиной раз облететь Землю за одну секунду, дорога до этой звезды заняла бы больше сорока лет. Сигналы с Земли рассеиваются и ослабевают гораздо раньше.
На планете, обращавшейся вокруг этой звезды, была жизнь, и ее даже было больше, и она была разнообразнее, чем на Земле. Росли культуры, попродвинутее наших, расцветали, и вот, создания, намного умнее Хомо-Сапиенс, стали тамошними царями природы. Чтобы добавить сказочности, назовем их — Люди.
В один прекрасный день они создали устройство, которое назвали экоформирующей бомбой. Ее можно было установить на космический корабль, гораздо более простой, чем корабли с экипажами и системами жизнеобеспечения. Такой корабль мог пересекать космос с большей скоростью. А по достижении цели, начинка детонировала, осыпая поверхность планеты наноботами.
Сразу по прибытии наноботы начинали изменять мир, преобразуя вредную среду в подходящую для колонизации людьми, которые их сделали. Это процесс очень сложный, но мы не будем вдаваться в несущественные детали. По плану, колонисты на их медленных кораблях должны были прибыть на уже преобразованную планету.
Некоторые из их ученых задавались вопросом, этично ли уничтожать среду планеты без предварительного изучения. В конце-концов, процесс ведь был необратим, а если уж планету так легко преобразовать в мир подходящий для них, то было логично предположить на ней и существование собственной жизни. Возможно, даже, жизни разумной. Правильно ли, не глядя красть мир у его исконных обитателей, спрашивали они.
Создатели устройства отвечали на это, что вся их цивилизация была построена на необратимых изменениях. Расширяя территорию, они и в прошлом никогда не уклонялись от уничтожения жизненных форм попроще. Вырубали леса, осушали болота, строили дамбы. Примеры уничтожения местных обитателей или перемещения их целых видов ради людской пользы, были бесчисленны. А раз уж можно было так поступать на собственной планете, так почему надо относиться иначе к каким-то неизвестным миркам в далеком космосе?
Ученые требовали, чтобы экоформирование миров, возможно, населенных разумной жизнью, проводилось только после их осмотра. Протесты были запротоколированы, утверждены, и… полностью проигнорированы.
У тех людей были проблемы посерьезнее, чем сохранение какой-то там неведомой жизни, путающейся под ногами экоформационного проекта — население росло слишком быстро для их собственной планеты. Так что им требовалась другая, чтобы продолжать экспансию. Причем, подходила далеко не каждая планета! Ее звездная система должна была располагаться неподалеку, звезда должна быть G-класса, не двойная, не пульсар. Орбита планеты на таком расстоянии, чтобы вода там оставалась жидкой. Одну из выбранных ими звезд мы называем Солнце. Им было безразлично, что в этом углу Млечного Пути, может, лишь одна эта звезда и была домом для разумной жизни, подобной их собственной. Никаких попыток установить контакт не делали. Свет шел до планеты сорок лет, а времени ждать вероятного ответа восемьдесят лет, не было.
В итоге, их звездолет достиг Земли. На нем не было ни космонавтов, ни оружия вторжения. В сущности, он был просто строительной техникой.
Его обнаружение силами перехвата привлекло внимание всей Земли. Но всемирные попытки контакта остались без ответа. Потом корабль разделился на восемь частей. Одна осталась на орбите, три — приземлились, а четыре — канули в водах океанов. Частями из Северной Африки и Австралии завладело НАТО. Россия с Китаем боролись за кусок, севший в Азии, но достался он, все же, Китаю. После жарких международных споров, оставшуюяся на орбите часть превратили в космический мусор ракетным залпом.
Покоившаяся на дне океана механическая колыбель начала спокойно и размеренно выполнять заложенную в ней программу. Ее механизмам попалась глубоководная морская звезда. Колыбель произвела на свет наноботов, проникших сквозь жесткий панцирь и начавших размножаться в симбиозе с носителем.
Получившиеся в итоге существа питались почвой. Они пожирали окружающий мир и выделяли яд. Прошедшее сквозь них было отравой для земной жизни, но отлично подходило для пославших их создателей. Земля, на которую они приходили, постепенно умирала и становилась пустынной. Вода в морях, где они расплодились, становилась молочно-зеленой.
Поначалу, этих созданий считали результатом мутаций, вызванных химическими стоками, или какой-то доисторической жизнью, вышедшей из под земли, благодаря тектоническим сдвигам. Некие ученые настаивали, что это вид развитой саламандры, но доказательств у них не было. Потом, объединившись в группы, создания стали выходить из воды на землю и продолжали изменять ее, не обращая внимания на общество людей.
Впервые появившись на поверхности, ксеноформы еще не были орудиями войны. Группа вооруженных людей могла легко расправиться с теми медленными тварями. Но они эволюционировали, как тараканы, постепенно приспосабливающиеся к яду. Однажды колыбели решили, что для успеха экоформирования, необходимо устранять препятствия, стоящие на пути.
Мир захлестнула война. Потери были массовыми и быстро росли. Человечество в ответ создало Объединенные Силы Сопротивления, и дало имя врагу, приведшему мир на порог разрушения. Мы назвали их Мимики.
Глава 4
После боя, в котором заслужила медаль «Доблести Тора», Рита присоединилась к спецназу США. Медалью, с изображением размахивающего молотом бога из преданий, награждались солдаты, убившие десять или больше Мимиков в одном бою. Считалось, что один Мимик был способен устоять против взвода пехотинцев, осыпающих его градом пуль, так что много медалей «Доблести Тора» не требовалось.
Офицер, повесивший блестящую медаль на шею Риты, поздравил ее со вступлением в элитные ряды уничтоживших по десятку Мимиков. Она стала первым в истории солдатом, заслужившим эту честь во втором бою. Кое-кто спрашивал ее в лицо, как это возможно, приобрести все необходимые для подобного подвига навыки уже ко второму выходу на поле боя? Рита отвечала им вопросом на вопрос:
— А готовить еду опасно?
Большинство говорило, что нет. Но, что такое газовая плита, если не огнемет ближнего радиуса действия? Куча горючих материалов может лежать в шкафу под раковиной. Полки с рядами горшков могут провиснуть и упасть лавиной стали и железа. А нож мясника может убить так же легко как кинжал.
Тем не менее, мало кто считает профессию повара рискованной, ведь реальная опасность маловероятна. Любой, кто провел немного времени на кухне знает, какие опасности с ней связаны, что можно там делать, а что — нет: не заливать загоревшееся масло водой; не направлять нож на собственную сонную артерию; не использовать крысиный яд вместо указанного в рецепте пармезана.
Для Риты война была тем же самым.
Атаки Мимиков были бесхитростны. Они напоминали Рите свиней, которых она когда-то растила в Питтсфилде. Солдаты бы атаковали Мимиков по одиночке. А те, наоборот — словно метла, сметающая мусор, нападали сразу на группы солдат за раз. Но если знать, как избежать метлы, то сколько бы Мимики не атаковали, вы не позволите себя смести. Секрет борьбы с Мимиками заключался в том, что надо не избегать опасности, а окунаться в нее с головой.
Попробуйте сами, это так просто!
Как правило, этого хватало, чтобы ее оставили в покое. Они пожимали плечами и, ошеломленные, ковыляли прочь.
Рита, которой только исполнилось шестнадцать, не понимала, откуда у нее взялся дар сражаться. Она бы чувствовала себя куда счастливее с талантом выпекать мясные пироги или угадывать, когда хряк хочет почесаться, но видно у Бога есть чувство юмора. Наверное, заметил, как она дремала на воскресных проповедях, когда родители водили ее в церковь.
Спецназ был местом для индивидуалистов, для тех, у кого проблемы с подчинением. По общему мнению, во взводе все были злобными убийцами, которым дали выбор между петлей и армией. Считалось, что этим ребятам было все равно, пристрелить кого-то или поговорить с ним, и они не особо разбирают, где свои, и где чужие, пуляя из своих двадцатимиллиметровок. А еще, что там тяжелая служба, так что они постоянно ищут новичков для заполнения пустых мест, оставленных убитыми в бою.
На самом деле, Ритино подразделение оказалось отрядом, полным закаленных в битвах ветеранов. Если бы вы сплавили вместе все их медали, то могли бы сделать гриф штанги олимпийского класса.
Отряд был полон забияк, ходивших в ад и возвращавшихся оттуда столько раз, что они были с дьяволом на ты. Когда начиналась заваруха, они принимались травить анекдоты. И, разумеется, не те анекдоты, которые вы рассказали бы матушке за ужином. Но, вопреки, их репутации, там была куча хороших ребят. Риту сразу же приняли в команду.
Собрал отряд старший лейтенант по имени Артур Хендрикс. У него были блестящие светлые волосы, пронзительные голубые глаза и красивая жена, настолько хрупкая, что, обнимая ее, приходилось быть осторожным, чтобы не сломать. Независимо от простоты операции, Хендрикс всегда звонил ей накануне, за что его высмеивал весь остальной отряд.
В отряде, где и мужчины и женщины так выражались, что услышь это монашка, у нее остановилось бы сердце, Хендрикс был единственным, кто ни разу не произнес ни одного ругательства. К ее ужасу, он с самого начала стал относиться к Рите, как к младшей сестре. Она бы никогда не призналась, но в конце-концов ей это стало нравиться.
Рита была в отряде уже около полугода, когда попала в ловушку петли времени, которая навсегда изменила ритм ее жизни. Битва, превратившая Риту Вратаски в Валькирию, была неординарной даже по меркам спецназа США. Президент вступил в предвыборную гонку в попытке переизбраться, и ему нужна была военная победа, чтобы обеспечить победу собственную.
Несмотря на возражения генералов и прессы, он бросил на эту операцию все танки, хоть как-то стоявшие на гусеницах, все вертолеты, на которые можно было подвесить вооружение, и свыше десяти тысяч взводов бронепехоты. Их целью было вернуть контроль над полуостровом Флорида. Эта битва стала самой опасной, самой безрассудной, и, несомненно, самой жестокой, из всех виденных Ритой.
В словаре спецназа было много слов из пяти букв, но, хотя слова «страх» среди них не было, все же, одного их отряда было мало для победы в безнадежной войне против первосходящих сил противника. Бронекостюмы обеспечивали сверхчеловеческую силу, но не делали людей супергероями. Во Второй Мировой Эрих Хартман сбил на русском фронте 352 самолета, но, тем не менее, Германия проиграла войну. Если штафирки в штабе планируют операцию, рассчитанную на чудо, она, естественно, провалится.
После битвы полуостров Флорида был усеян бронекостюмами, чьи разбитые остовы стали гробами телам их операторов.
Рите Вратаски удалось каким-то образом пробалансировать по тонкой, как струна фортепиано, проволоке, протянутой между жизнью и смертью. Ее отбойник согнулся еще до того, как был потерян. Боеприпасы кончились. Руки вцепились в винтовку так, словно та была к ним приварена. Борясь с тошнотой, Рита снимала батареи с тел павших друзей. Она баюкала винтовку на своих руках.
— Судя по виду, у тебя был плохой день.
Это был Хендрикс. Он присел рядом с сидящей в воронке на корточках Ритой, и посмотрел на небо, словно пытаясь найти в облаках знакомые фигуры. Прямо перед ним, с пронзительным визгом, зарылся в землю дротик. Из кратера, оставшегося после взрыва, валил черный дым. Рите мерещилось, что в нем она снова видит картины пылающего под багровым небом Питтсфилда.
Хендрикс знал, что ему надо вывести Риту из ее состояния.
— Мне как-то мать рассказывала, что в Китае добавляют в чай кровь животных.
Рита не могла говорить. Горло драло как наждачной бумагой. Она даже не была уверена, что может глотать.
— Тамошние кочевники, — продолжил Хендрикс, — все ездили верхом. Мужчины, женщины и даже дети. Эта их мобильность и позволила им покорить в средние века большую часть Евразии. И даже Европа не спаслась. Они шли с востока, завоевывая страну за страной. Дикие чужаки, потягивающие кровь из чайных чашек, подбираются все ближе и ближе — от такого начнешь видеть по ночам кошмары! Некоторые считают, что эти китайские кочевники и легли в основу восточноевропейских легенд о вампирах.
— … лейтенант?
— Что, мой рассказик слишком скучный?
— Со мной уже все нормально, лейтенант. Прошу прощения, это больше не повторится!
— Эй, нам всем надо иногда отдохнуть. Особенно в таком-то марафоне! Еще немного, а потом можно будет и душ принять. Обещаю! — Закончил он и двинулся к следующему солдату.
Тогда она его и увидела — одного из Мимиков, выделявшегося среди остальных. Внешне он не отличался от других — такая же раздувшаяся, дохлая лягушка, в море болотных жаб. Но что-то в ней было особенным. Может быть, все это долгое время, проведенное Ритой на волосок от смерти, так обострило ее чувства? Она не знала, что позволило ей разгадать скрытый от нормального взгляда секрет.
Убив этого Мимика, она попала в петлю времени.
В центре каждой сети Мимиков есть, своего рода, матка — Мимик, похожий на остальных, как похожи между собой все свиньи, для тех, кто их не разводил. И только Рита научилась видеть эту разницу. Каким-то образом, борясь и убивая бесчисленных Мимиков, она стала отличать их друг от друга. Подсознательно, на грани инстинкта. Она бы не смогла объяснить как, если бы попыталась.
Лучшее место, чтобы спрятать дерево — лес.
Лучшее место чтобы спрятать офицера — строй солдат.
Мимик, сидящий в центре каждой стаи, прятался на самом виду. Примерно как сервер в сети компьютеров.
Если убить сервер, сеть Мимиков испускает специфический сигнал. Позже, ученые назвали его импульсом тахионов или каких-то других частиц, которые могут путешествовать во времени, но Рита, на самом деле, ничего этого не поняла. Важно было то, что сигнал, переданный сетью потерявших сервер Мимиков уходил в прошлое, чтобы предупредить их же самих о надвигавшейся опасности.
Опасность появлялась в памяти Мимиков как предзнаменование, окно в будущее. Получив такое послание, они становились способны обойти угрозу. Это была одна из многих технологий, открытых продвинутой расой с далекой звезды — функция, встроенная в конструкцию каждых механических яслей, служащяя для предотвращения аварий, могущих разрушить их, так долго воплощавшийся, план ксеноформации.
Но не только Мимики могли получить пользу от таких сигналов. Если есть электрический контакт между человеком и сервером в момент его разрушения, то человек получит тот же дар предвидения, что и сеть Мимиков. Посланный в прошлое тахионный сигнал не различал людей с Мимиками и приносил им свое знамение в виде гиперреалистического сна, точного до мельчайших деталей.
Чтобы действительно полностью уничтожить ударное подразделение Мимиков, надо сначала уничтожить сеть вместе со всеми резервными копиями, которые в ней есть, а уж потом их сервер. Иначе, сколько разных стратегий не используй, Мимики разработают контрстратегию, которая обеспечит им выживание.
1. Уничтожить антенну.
2. Перебить всех Мимиков, используемых для хранения резервных копий их сети.
3. После предотвращения отсылки сигнала в прошлое, уничтожить сервер.
Три простых шага, чтобы достичь будущего. Чтобы их найти, Рита прошла через петлю 211 раз.
Никто из тех, кому она рассказывала, ей не верил. В армии привыкли иметь дело с конкретными фактами. Никого не интересовали выдумки про петли времени. Когда она, наконец, разорвала петлю и вышла в будущее, она узнала, что Артур Хендрикс погиб. Он был одним из двадцати восьми тысяч, сложивших головы в той битве.
За два дня, проведенных ею в нескончаемом кругу сражения, Рита успела изучить историю войны, собрать по крупицам информацию о Мимиках и заручиться поддержкой сумасшедшей инженерки, чтобы изготовить боевой топор. Ей удалось разорвать петлю и изменить собственное будущее, но личное дело Хендрикса все-таки окончилось фразой «Погиб в бою».
В конце-концов Рита осознала — это и есть война. Каждый погибший в бою солдат — не больше, чем еще одна единица при рассчете ожидаемых потерь. Их трудности, радости, страхи, не входят в уравнение. Одни останутся жить, другие умрут. Такова воля беспристрастного бога по имени Вероятность. При помощи опыта, полученного в петлях времени, Рите, возможно, удастся изменить чьи-то шансы и спасти кого-то в будущем, но всегда будут те, которых ей не спасти. Чьи-то дети, друзья, и, может быть, даже братья и сестры, мужья или жены, отцы или матери. Если бы она только могла повторить 211-й проход, возможно, она и нашла бы путь спасти Хендрикса, но какой ценой? В петле времени Рита Вратаски была одна, но кто-то должен был умереть, чтобы она могла из нее выйти.
Во время последнего звонка перед боем, Хендрикс узнал, что только что стал отцом. Потом расстроился, увидев, что фотография его ребенка, которую он распечатал и приклеил внутри бронекостюма, замаралась. Он хотел поехать домой, но считал, что операция важнее. Рита слышале его последний телефонный разговор 211 раз. Она знала его наизусть.
За выдающиеся заслуги в битве, Риту наградили орденом Валькирии. Им решено было награждать тех, кто убил больше ста Мимиков в одном бою, и его создали специально для нее. А почему бы и нет? Она и была единственным солдатом на планете, кто мог убить столько Мимиков за один бой.
Прикалывая блестящую награду на грудь Риты, президент назвал ее ангелом мести на полях сражений и объявил национальным достоянием. Она заплатила за этот орден кровью своих братьев и сестер.
И не проронила ни слезинки. Ангелы не плачут.
Глава 5
Риту перевели. Имя Стальной Суки и благоговение, внушаемое этим именем, последовали за ней. Была создана совершенно секретная команда для изучения временных петель. Лабораторные халаты кололи ее, тыкали, брали из нее пробы, и подготовили доклад, в котором утверждалось, что петли времени могли изменить мозг Риты, и что в этом причина ее головных болей. Сверх того, там была еще полудюжина пунктов, которые, на самом деле, ничего не объясняли. Она была согласна даже, чтобы ей разорвало череп напополам их космическими каналами, лишь бы только это стерло Мимиков с лица Земли.
Рита получила от президента право действовать на поле боя абсолютно независимо. Она все меньше и меньше разговаривала с остальными членами отряда. В Нью-Йорке она арендовала ячейку в банке, где держала медали, которыми ее продолжали осыпать.
Глава 6
Рита была откомандирована в Европу. Война продолжалась.
Глава 7
Северная Африка.
Рита обрадовалась, когда услышала, что ее следующим пунктом назначения должен стать какой-то остров на Дальнем Востоке. Тела азиатов должны были разнообразить обычную «черно-белую картину» западного фронта. Но, конечно, сколько бы они там не жрали сырой рыбы, кровь из них хлещет того же красного цвета, когда копье Мимиков вспарывает кого-то вместе с бронекостюмом. В конце концов, она, наверное, устала бы видеть и их.
Глава 8
Рита была знакома с традиционной японской техникой бакланьей рыбалки, при которой рыбак надевает на основание шеи тренированного баклана ошейник, затянутый настолько, чтобы баклан не мог проглотить большую рыбу, и привязывает к нему веревку, достаточно длинную, чтобы птица могла нырять и охотиться. Когда баклан ловит рыбу, рыбак вытягивает его обратно и заставляет сплюнуть добычу. По Ритиным ощущениям, ее связь с армией была очень похожа на связь баклана с рыбаком.
Она служила в армии, потому что сама так распорядилась своей жизнью. Ее работой было идти, убивать Мимиков и приносить их тела назад, хозяевам. Взамен они снабжали Риту всем необходимым и избавляли от житейских неурядиц так, что она даже не подозревала об их существовании. Это были взаимовыгодные и, по ее мнению, вполне справедливые отношения.
Рите не доставляло удовольствия считаться спасительницей Земли, но, если так нужно армии, то пусть так и будет. В темные времена миру нужен лидер, чтобы двигаться за ним.
Японская линия карантина была на грани краха. Если враг прорвется на Котойуши, Мимики заполонят индустриальный комплекс на главном острове. Потеря тех передовых технологий и производств, что подавала ко всемирному столу Япония, по предварительным оценкам, могла ослабить эффективность используемых на войне бронекостюмов на 30 процентов.
Последствия почувствуются во всех ОСС.
Без кого-то, кто препятствует тахионным передачам, битва никогда не закончится. Технически, было возможно отбросить их, продемонстрировав подавляющую силу. После нескольких петель, Мимики поняли бы, что выиграть невозможно и отступили бы с наименьшими потерями. Но это не было бы победой. Отступив под океан, где человечеству их не достать, они начнут копить и накопят еще большую, непреодолимую силу. И во второй раз их не остановишь.
Вести войну с Мимиками было примерно, как играть в игру с ребенком — они решили, что выиграют еще до того, как начали игру, и не сдадутся, пока не победят. Мало-помалу, человечество теряло земли.
Петли времени Мимиков длились, примерно, тридцать часов. Рите требовался лишь один повтор. Во время первого прохода она оценивала устойчивые потери отряда, во время второго — побеждала. Идя сквозь бой в первый заход, она могла распознать стратегию и узнавала, кто погибнет. Но жизни ее друзей были в беспощадных руках судьбы. Этого было не изменить.
Перед каждым сражением Рита уединялась, чтобы очистить мысли. Одной из привелегий ее положения была собственная комната, куда никому не разрешалось входить.
В отряде понимали, что тридцать часов до боя были для нее особыми. Обычным солдатам не было известно о петлях времени, но они знали, что у Риты есть причина ни с кем в это время не общаться. Из уважения, они держались на расстоянии. Но даже, несмотря на то, что она сама именно этого и хотела, Рита чувствовала одиночество.
Она любовалась блеском тихоокеанских волн со своего «насеста» — из Небесной гостиной. Единственным сооружением выше Ритиной башни на базе «Цветочное Шоссе» была радиоантенна. Башня словно напрашивалась стать первой же целью для вышедших на берег Мимиков. Просто смешно размещать офицерскую гостиную в таком уязвимом месте! Впрочем, это была беда всех стран, еще не подвергавшихся вторжению.
Япония, по большей части, избежала разрушительного действия войны. Если бы острова были немного дальше от Азии, они были бы давно превращены в пустыню. Если бы были ближе — Мимики вторглись бы на них перед выходом на континент. Миром, которым наслаждалась Япония, она была обязана простой удаче.
Помещение, отведенное под офицерскую гостиную, было бессмысленно большим и почти полностью свободным. Стоявшая в центре кровать, с рамой из тяжелых труб, составляла комнате такую противоположность, что казалась специально выбранной ради шутки.
Рита нажала на кнопку, и жидкие кристаллы внутри бронестекла потускнели, закрывая вид. Она выбрала офицерский приемный зал своей казармой, чтобы остальные члены отряда ее не беспокоили. Операционная система в головах ее сослуживцев была запрограммирована на войну, так что они бы и шагу не ступили в здание, представлявшее из себя такую показную мишень. О себе Рита не очень беспокоилась.
Пытаясь развеять ее страхи, японские техники пояснили, что стекло пронизано углеродными волокнами, придававшими ему крепость, сравнимую с оболочкой бронекостюма. Если уж этот материал такой замечательный, думала Рита, почему на поле боя все выглядит вовсе не так радужно? Но, по крайней мере, здесь она была одна. Быть может, завтра ей придется увидеть, как умрет один из ее друзей. Она не хотела смотреть им в глаза.
Тихий стук отвлек Риту от размышлений. На входе в зал стекло было тоже со встроенными жидкими кристаллами и стало непрозрачным вместе с остальными.
— Меня нельзя отвлекать в течение тридцати часов перед боем. Уходите!
Ответа не было, но она чувствовала чье-то присутствие за дверью. Не то маленький зверек загнанный стаей волков, не то преследуемая в темной аллее… женщина. Точно — Шаста.
Рита снова нажала на кнопку. Стекло прояснилось, открывая маленькую женщину индейских кровей, стоявшую перед дверью. Технически, старший лейтенант Шаста Рэйл была выше рангом и старше по возрасту, но Валькирии не приходилось кланяться ни перед какими инженерами. Правда, такт и уважение Шасты, Рите все равно нравились.
Бам!
Рэйл ударилась лбом о стекло. Она, должно быть, спутала внезапно ставшее прозрачным стекло с открывшейся дверью, и шагнула прямо в него. В ее руке, которую она прижала теперь ко лбу, что-то было. Дрожа как лист, она опустилась на пол. Сложно было поверить, что эта женщина обладает столь неординарным интеллектом. С другой стороны, может, гении такие и есть? Некоторые называли Риту военным гением, а ведь и она не сильно отличалась от остальных. Все, что в ней было уникального — это умение сосредоточиться. Наверное, и мысли Шасты были сосредоточены на том, что было у нее в руке, так же сильно, как Ритины — на предстоящем бое.
Рита наполовину приоткрыла дверь. Шаста поднялась на ноги и поправила, перекосившиеся от встречи со стеклом, очки.
— Прости, что беспокою, но мне просто необходимо показать тебе кое-что! Я очень-очень извиняюсь! — Шаста склонила голову и снова ударилась о дверь, все еще закрывавшую половину прохода. На этот раз об ее угол.
Бам!
— Ай! — она снова опустилась на пол.
— Не надо извиняться. Я вам всегда рада, лейтенант. Если не вы, то кто же позаботится о моей броне?
Шаста вскочила со слезами на глазах.
— Ты опять назвала меня лейтенантом! Называй меня пожалуйста Шастой!
— Но ведь, лейтенант…
— Шаста! Я просто хочу чтобы, все разговаривали со мной, как с нормальным человеком!
— Хорошо, хорошо. Шаста.
— Так — лучше.
— Так… ты хотела мне что-то показать?
— Верно! — спохватилась Шаста, — Смотри, ты не поверишь!
Она разжала ладошку и Рита пристально всмотрелась в то, что она держала. Это было что-то сложной формы, лишь немногим крупнее 9-миллиметровой пули и выкрашенное в ярко-красный цвет. Рита слышала про людей, красивших кончики патронов в разные цвета, чтобы легче различать разные заряды, но никогда не слышала, чтобы их красили целиком.
Взяв эту штуку, Рита посмотрела поближе. Это оказалась фигурка человека.
— Предполагалось, что это секрет, правда? — продолжила скороговоркой Шаста, — Кое-кто на базе рассказал мне о них. Я ходила аж в Тотеяму, чтобы их достать и спустила все деньги, что взяла с собой, чтобы выиграть их.
— Выиграть?
— Ну, ты кидаешь деньги в автомат, крутишь ручку, и из него выскакивает пластиковый шарик с одной из фигурок.
— Это что-то вроде игрушек?
— Нет-нет! Их коллекционируют. За самые старые платят по сотне долларов.
— Сотню долларов за вот это вот?
— Верно. — кивнула утвердительно Шаста.
Рита подняла фигурку поближе к белым светильникам зала. При пристальном осмотре можно было ясно разобрать солдата в бронекостюме. То, что он был выкрашен красным и держал секиру, могло означать только, что это должно было изображать бронекостюм Риты.
— Неплохо сделано. Даже стабилизаторы как настоящие. Похоже, военная секретность уже не та, что прежде.
— Это делали профессиональные лепщики. Им надо лишь разок взглянуть, чтобы сделать модель полностью похожую на оригинал. Японские — самые лучшие. За них можно получить на аукционе кучу денег.
— Зря растрачивают такой талант! — Рита перевернула фигурку. Поперек ног была вытравлена надпись «MADE IN CHINA», — В Китае есть время на игрушки? Я слышала, они больше не успевают выпускать чипы управления для бронекостюмов.
— О, у них достаточно рабочей силы, чтобы это исправить. Помните сенатора, которому пришлось уйти в отставку после того, как он сказал, что китайцы могут потерять столько людей сколько живет в Соединенных Штатах, и их все равно останется больше миллиарда? Ну так они, действительно, потеряли на юге миллионы, но оказались в состоянии бросить туда столько ресурсов, что удержали фронт.
— Даже не верится, что мы с одной с ними планеты.
— Америка ведет войну, но мы по-прежнему находим время выпускать ужасные фильмы.
Рита не нашла, что на это ответить.
ОСС существует для защиты мира, одержимого созданием бесполезных куч дерьма, подумалось Рите. Как могут люди вкладывать души и сердца в создание таких банальных штуковин? Хотя, не так уж это было и плохо. Кто, как не Рита, чьим единственным мастерством было умение убивать, должен был это оценить?
— У меня их еще много. — Шаста вытащила полную пригоршню фигурок из карманов комбинезона.
— А это что? Свиная лягушка с притоков Амазонки?
— Это Мимик.
— Не осилили твои профессиональные лепщики.
— Просто, они в кино так выглядят! Так что для зрителей — в любом случае похоже. Поверь, они просто копия — до последней морщинки.
— А это кто?
— Уж ты-то должна знать! Это Рита Вратаски — ты!
Фигурка изображала худую, щедро одаренную, кудрявую блондинку. В ней было трудно найти хоть что-то похожее на Риту. Когда снимали фильм, Рита на самом деле повстречалась с актрисой, игравшей ее в кино. Нельзя было сказать, чтобы актриса не подходила на роль оператора бронекостюма, потому что на нее не подходила и сама Рита, но женщина, которую взяли на эту роль, была слишком гламурна для солдата с передовой.
Рита сравнила фигурку себя с фигуркой Мимика. Лепщик Мимика показался ей внезапно не таким уж и плохим.
— Можно я ее оставлю? — Рита приподняла фигурку столь непохожей Стальной Суки.
— Что?
— Можешь мне подарить одну?
Реакция Шасты была чем-то средним между реакцией спавшего кота, которого согнали с теплого местечка, и пятилетнего ребенка, которому тетя запретила есть кусочек шоколадки с орехами макадамии и карамелью, прибереженный ею для себя. Если бы абитуриенты Массачусетского Технологического узнали, что она лучшая выпускница группы, а потом увидели это выражение на ее лице, они бы в обморок попадали!
Рита не стала настаивать. Люди, подобно Шасте идущие в высококонкурентные университеты высшего уровня, могли сорваться раньше обычных:
— Извини, плохая шутка. Зря я так тебя дразнила.
— Да нет, это я должна извиниться, — ответила Шаста, — Это, ну… просто потому, что эта — она… ну редкая такая. Я, знаешь, купила все шарики в том автомате, и эта была единственной, которая там оказалась.
— Не бойся, у меня и в мыслях не было ее у тебя забирать.
— Спасибо, что ты меня понимаешь! Мне правда жаль. Вот, хочешь взять такую взамен? Они должны быть тоже достаточно редкими.
— Кто это?
— Это инженер, назначенный в отряд Риты по фильму. Так что, ну… это как бы я! — Нервно хихикнула Шаста.
Фигурка была самым ужаснейшим клише женщины-инженера из всех, что Рита видела. Тонкая, как швабра, веснушчатая и с чертами лица, которых именно от такой и ожидаешь. Если бы могла существовать 10-миллиметрового роста перфекционистка, никогда не потерявшая ни одного винтика и не рискнувшая поцеловать человека противоположного пола, то это была бы она. Конечно, настоящему блестящему инженеру, послужившему основой для персонажа, но бьющемуся головой о собственный шкафчик раза два на дню, место в другом шоу.
— Тебе не нравится? — С волнением во взгляде спросила Шаста.
— Она на тебя вовсе не похожа.
— Твоя тоже.
Женщины посмотрели друг на друга.
— Хорошо, спасибо! Я возьму ее на удачу.
Шаста собралась показать еще одну фигурку, когда вошел Ральф Мёрдок, вооруженный фотоаппаратом, висевшим на его толстой шее.
— Доброе утро, дамы.
При появлении нежелательного гостя Рита нахмурила ржаво-рыжие брови. Ее лицо окаменело. Шасту так поразило изменение в Ритином поведении, что она, казалось, не могла выбрать — спрятаться от Риты за тушей журналиста или наоборот. После нескольких секунд неловкого замешательства она все-таки спряталась за спиной Риты.
— Как ты вошел? — Рита и не пыталась скрыть презрение.
— Я официально вхожу в ваш персонал. Кто же меня остановит?
— Ты — свой собственный персонал, и мы оба это знаем. Можешь идти! — Рита перестала обращать внимание на журналиста и его новенькие, с иголочки кроссовки, на которых никогда не было и пятнышка грязи с поля боя. Такие, как он и Шаста могли под настроение встретиться и поговорить в полной безопасности. Его слова никогда не украшал страх знания, что ему, возможно, придется смотреть, как умирают в будущем бою его друзья. Тот страх, что удерживал Риту подальше от однополчан — ее единственной оставшейся семьи. Этому, слоняющемуся без дела, дураку никогда в жизни не придется пережить что-то подобное.
— Было бы глупо, после того, как я протопал весь этот путь наверх. — Ответил Мёрдок, — Я тут случайно набрел на интересную новость и хотел поделиться ею с вами.
— Отправь ее в Нью-Йорк Таймс. Я с удовольствием прочту ее там.
— Поверьте, вам будет интересно.
— Да мне вообще не интересно то, что интересно тебе!
— У японцев скоро начнется какая-то физподготовка. В наказание за беспорядки прошлой ночью.
— Я прошу тебя уйти! Перед боем у меня всегда плохое настроение.
— Не хочешь пойти посмотреть? Они собираются провести какую-то самурайскую тренировку. А я бы с удовольствием послушал, что обо всем этом думает Валькирия.
— Твою мать… должно быть очень разочаровало, что аборт убил лишь твою совесть! — выругалась Рита.
— Ну что за выражения от такой милой, хорошей девушки!
— Я бы сказала тебе то же самое и в следующий раз, но меня нельзя беспокоить!
— Я не расслышал, повторите?
— Поверь мне, лучше не стоит!
Мёрдок задрал бровь:
— А, ну значит твои слова — чушь и хлам. Два в одном.
— Я думаю, ты все слышал.
— Ладно, у меня нет совести, и мне прямиком в ад. Ты мне это уже говорила в Индонезии, когда я сделал фотографии плачущего ребенка, бегущего от стаи Мимиков.
— Ад — это для тебя слишком легко! Ты же просто подловишь Сатану, сфотографируешь и используешь снимки, чтобы пролезть в рай через черный ход!
— А вот это я принимаю как комплимент.
Губы Валькирии раздвинула улыбка. Это была та самая улыбка, которая касалась ее губ в самые мрачные часы на поле боя, но тогда ее хотя бы скрывал шлем. Шасту сотрясла дрожь. Мёрдок сделал шаг назад, даже не заметив.
— Так вот, — сказала Стальная Сука, — в ад собираюсь идти я, а до тех пор, чтобы я тебя больше не видела!
Глава 9
В конце-концов, Рита решила взглянуть на физподготовку, а Шаста — нет. Единственный, кто торчал рядом — это проклятый Мёрдок. Все остальные из отряда держались на уважительном расстоянии.
Взгляд Риты зацепился за что-то на поле. За другой взгляд, словно вместивший тяжесть всего мира. Что-то было в смотревшем парнишке, что Рите понравилось, и она двинулась к нему.
Она шагала своим выверенным шагом. Каждое движение — отточено и совершенно для эффективнейшего управления бронекостюмом на поле боя. Рита передвигалась по полю беззвучно и без усилий. Чтобы выжать из бронекостюма все 100 %, оператор должен быть в состоянии пройти по комнате полной яиц и не разбить ни одного. Это означает — быть в состоянии превосходно распределять вес своего тела на каждом шагу.
Солдат все еще смотрел на Риту. Она пошла прямо к нему, потом сделала поворот на девяносто градусов, направилась к тенту, под которым сидел бригадный генерал и приветствовала его обычным салютом.
Бригадный генерал смутился. Рита была сержант-майором, но сержант-майором американской армии, так что трудно было сразу понять, кто из них выше по званию.
Рита вспомнила, что они уже встречались. Он, как привязанный ходил за генералом, который первым подошел пожать ей руку на неформальной вечеринке в честь прибытия американского спецназа. Там была куча офицеров, сделавших карьеру без единого дня на передовой, но этот даже среди них выглядел особенно самовлюбленным лизоблюдом.
Они коротко переговорили. Генерал, казалось, был ошеломлен и позицией Риты и манерой общения. А потом она вернулась на поле, шагая мимо рядов мужчин, словно склонившихся перед ней. Выбрав место рядом с солдатом, что пронзал ее взглядом, она начала изометрическое отжимание. Холодный ветерок доносил до нее тепло его тела.
Солдат не двигался. Не двигалась и Рита. Солнце, висевшее высоко в небе, медленно поджаривало их кожу. Шепотом, чтобы услышал только он, Рита спросила:
— У меня что-то на лице?
— Я не заметил ничего особенного.
За исключением немного странных интонаций, Берст солдата был ясным и понятным. Куда лучше, чем было в северной Африке! Тамошние обитатели Французских колоний не могли говорить на Берсте даже ради спасения собственной жизни.
Берст-Инглиш, или просто Берст, был специально разработан, чтобы разрешить проблемы коммуникации в армии состоящей из солдат разных стран. Из английского повыкидывали кучу слов и все грамматические исключения, которые можно было выкинуть. Когда составляли словарь, предусмотрительно поисключали и ругательства, но удержать солдат от их самостоятельного употребления оказалось невозможно. Они обкладывали матом все вокруг во всех известных словоформах.
— Ты все время пялишься на меня!
— Похоже, что так. — ответил он.
— Что тебе от меня надо?
— Я не хотел бы обсуждать это вот так.
— Тогда давай подождем, пока все не кончится.
— Эй ты, дерьмоголовый Кирия! Выше! — раздался окрик лейтенента, и Рита продолжила тренировку, поспешно сделав вид, что никогда и не нуждалась в каком бы то ни было контакте с человечеством.
Изометрические отжимания оказались куда труднее, чем выглядели со стороны. Капли пота выступали рядом с волосами, стекали по вискам в глаза, заставляя их гореть от соли, потом прокладывали себе путь вдоль шеи и стекали на грудь, откуда, наконец, и падали на землю. Зуд от стекающего по телу пота был вполне похож на зуд, который приходилось терпеть солдатам в бронекостюмах. Так что эта самурайская тренировка вовсе не так уж бесполезна, решила Рита.
Когда становится совсем непереносимо, лучше отвлечься. Рита позволила мыслям унестись от собственного, вопящего в протесте тела, к происходящему вокруг. Штабной бригадный генерал был явно сбит с толку вмешательством в его дела. Для него, никогда не участвовавшего в боестолкновениях, вот это поле, овеваемое океанским бризом, может, и было войной. Людям, не дышавшим запахом крови, пыли и горящего металла, пронизавшим поле боя, легко представить, что развертывания, тренировки, и карабканье по карьерной лестнице и есть война. Но только для одного человека этот день перед сражением действительно и был самой войной. Для женщины по имени Рита Вратаски, с ее петлями времени.
Она часто мечтала, что встретит человека, который тоже пережил временные петли. Она даже придумала фразу по которой бы они смогли узнать друг-друга. Фразу, известную только ей. Такую, которой они могли бы обменяться.
Если кто-то другой окажется во временной петле, значит кто-то, а не Рита случайно разрушил один из серверов мимиков. И так же, как Рите пришлось выбираться из петли в одиночку, так же и для него не будет выбора, кроме как пройти все это самому. Без нее.
Она не сможет путешествовать с ним внутри петли, (сама мысль, что она это сможет, ужасала!) но, в любом случае, она могла помочь ему советом. Разделить его одиночество. Рассказать, как разорвать петлю. Передать знания, стоившие 211 ее смертей. Он пробьется сквозь свои сомнения также, как это было с Ритой, и станет великим воином.
Но в дальнем, тихом уголке Ритиного сердца жила уверенность, что никто никогда не придет сказать известные лишь ей одной слова.
Тахионные сигналы Мимиков были вершиной внеземных технологий. Именно эта технология позволила им покорить просторы космоса. Попадание Риты в ловушку временной петли, во время боя за освобождение Флориды, стало невероятной удачей для человечества. Если бы не эта случайность, Земля уже бы пала жертвой ксеноформации. Исчезло бы не только человечество, но и практически все живое на планете.
Слава Риты росла с каждым боем, а с нею и одиночество. Она вырвалась из временной петли, но все еще чувствовала себя, как в тот же день. Единственной надеждой оставалась полная победа человечества. День, когда последний Мимик сдохнет в пламени взрыва, должен так или иначе избавить ее от ужасного одиночества. А до тех пор придется ей и дальше исполнять уникальную роль в этом противостоянии.
Рита не возражала против сражений. Ей не приходилось думать во время боя. Как только она забиралась в свой красный бронекостюм, печали, смех и воспоминания, мучившие ее больше всего остального — все это исчезало. Пропитаное дымом и порохом поле боя было домом Риты.
Физподготовка закончилась меньше, чем через час. Генерал, позабыв излиться желчью на солдат, поспешил к казармам.
Когда они поднялись на ноги, Рита заметила, что мужчина рядом с ней был не особенно высок для оператора бронекостюма. Он был юн, но выглядел так, словно, родился уже усталым. При том, что его одежда была новенькой с иголочки, это странно несоответствовало одно другому. Улыбка Моны Лизы на губах отлично скрывала его возраст.
На тыльной стороне его ладони было нацарапано арабскими цифрами число 157. Рита не знала зачем, но выглядело это странным достаточно, чтобы не забыть парня так сразу. Она слышала о солдатах, делавших на пятках татуировки с собственной группой крови, во времена до бронекостюмов, но никогда не слышала, чтобы солдаты делали заметки ручкой на руке.
— Так ты хотел поговорить. О чем?
— А, ну да… — замялся он.
— Да? Тогда начинай, солдат! Я девушка терпеливая, но завтра в бой, так что мне есть чем заняться.
— Я, э-э… хотел ответить на твой вопрос. — Он колебался как студент театрального колледжа, читающий плохой сценарий. — Зеленый чай в японских ресторанах подают бесплатно.
Рита Вратаски, спасительница человечества, валькирия, девятнадцатилетняя девчонка, позволила слететь своей маске.
Стальная Сука заплакала.
Часть 4
Глава 1
— Блядь, началось! Не дайте отстрелить вам яйца, парни!
Бой 159.
Я бросился вперед. Датчики брони на максимуме.
Вижу цель, стреляю, пригибаюсь. Дротик свистит рядом с головой.
— Кто там вылез так далеко вперед? Хочешь себя угробить?
Тот же окрик лейтенанта, что и всегда. Я стряхнул песок со шлема. Гремели пересекавшие небо снаряды. Я взглянул на Феррелла и кивнул.
На этот раз битва закончится. Если я буду просто стоять и смотреть как Йонабару с Феррелом погибают, то больше они уже не вернутся. Все свелось к этому. Больше бой не повторится. Страх, скрутивший мои кишки, был не страхом смерти, а страхом неизвестности. Мне хотелось бросить винтовку с топором, найти кровать и спрятаться под ней.
Нормальная реакция, ведь мир обычно и не должен повторяться. Я улыбнулся, несмотря на дрожь в поджилках. Поставив на кон свою жизнь, единственную, как у всех, я боролся и со страхом таким же, как у всех.
— На самом деле ты не попал во временную петлю, — объяснила мне Рита. Мой опыт 158-и предыдущих боев был вполне реален, не существовал в реальности я сам. Кто бы он ни был — тот, кто чувствовал всю эту боль, безнадежность и обделанный бронекостюм, теперь он стал только обломком битой памяти.
Рита сказала мне, что, с точки зрения человеческой памяти, нет особой разницы между реально полученным опытом и просто воспоминаниями о нем. Для меня это звучало, как какое-то философское дерьмо. Да она и сама не очень хорошо все это понимала.
Когда я еще читал комиксы, помню, прочел один, про парня, который с помощю машины времени изменил прошлое. Я считал, что, если оно изменилось, то должен был исчезнуть и сам парень, который летал в прошлое, чтобы его менять. Как тот, что был в старом фильме «Назад в будущее». Но в комиксе эти детали были приукрашены.
Я стал невольным зрителем видений Мимиков. В той первой битве, когда Рита спасла мне жизнь, я, ничего о том не зная, убил одного из Мимиков, которых она называет «серверами». А во всех последующих, со второй до 158-й, сервер убивала Рита. Но сеть между мной и сервером уже установилась в тот самый момент, когда я его прикончил, так что в петлю поймался я, а Рита оказалась свободна.
Мимики используют петлю, чтобы изменить будущее в своих интересах. Дротик, который пролетел мимо Йонабару во втором бою был предназначен для меня. Моя встреча с Мимикам, когда я бежал с базы, тоже была неслучайна. Они охотились на меня все время. Если бы не Рита, я был бы у них на завтрак, обед и ужин.
Сражение продолжалось. Хаос охватывал поле боя.
Вслед за остальным взводом я скользнул в воронку, укрываясь от снайперских дротиков. С начала боя наш взвод продвинулся на сто метров ближе к побережью. Воронка, в которой мы укрылись была любезно предоставлена бомбардировкой предыдущей ночи. Шальная пуля взметнула песок у меня под ногами.
— Прямо как на Окинаве, — заметил Феррелл, прислонясь спиной к земляной стене.
— Видать, там было адски жарко, — выпуская очередную пулю, поддержал Йонабару.
— Нас там окружили так же, как сейчас. Патроны кончились, и стало совсем хреново.
— Сплюнь!
— Не знаю, — Феррелл высунулся из укрытия, выстрелил из винтовки и снова откинулся к стене, — У меня такое чувство, что этот бой уже где-то был. Я это… чувствую.
— Охренеть, наш серж начал стебаться! Пригнитесь, сейчас молния с неба вдарит!
— Если сомневаешься, глянь, что вытворяет наш салага, — ответил Феррелл, — Да я не удивлюсь, если увижу, как он сейчас вылезет и затанцует джиттербаг, чтоб только Мимики свалили!
— Я не умею танцевать джиттербаг. — Вставил я.
— Хреново.
— Надо бы мне тоже попробовать с такой секирой, как у тебя. — кивнул Йонабару на мой карбид-вольфрамовый топор.
— Ты только поранишься.
— Эй, это же дискриминация!
Как обычно, как всегда. Все перебивали друг друга и никто не слушал.
— Жабы на 2 часа!
— Наш тридцать пятый клиент за сегодня!
— Какой говнюк прислал мне этот хренов файл? Мы, в центре гребанного боя, если вы еще не вкурили!
— Эх, как курнуть охота!
— Заткнись, блядь, и стреляй!
Линия фронта ощетинилась стволами винтовок, направленных на толпу врагов. Пули пронзили воздух, но Мимики не останавливаясь надвигались. Я сжал рукоять топора.
И тут, без всякого предупреждения, был нанесен удар с воздуха. Бомба с точнейшим, лазерным наведением пробила фундамент, зарылась глубоко в землю и сдетонировала. Мимики покатились в воронку.
Багровая броня появилась на фоне ливня из земли и глины. Взмахи карбид-вольфрама разметали конечности и толстые лягушачьи торсы. Через несколько минут там не осталось ничего живого. Чужого, по крайней мере.
Потом сквозь шум помех до меня донесся ее голос:
— Прости, что припозднилась. — сжимая свою огромную секиру, среди песочного цвета бронекостюмов нашего взвода, стояла Стальная Сука. Ее доспехи полыхали красной бронзой в лучах солнца.
— Мы тоже только что пришли. — я поднял руку, чтобы она меня узнала.
— А Стальная Сука что тут делает?! — Йонабару уставился на ее бронекостюм, даже позабыв пригнуться. Я бы многое отдал, чтобы увидеть сейчас его рожу.
— Мне необходимо поговорить с командиром взвода. Соедините меня с ним. — обратилась к Ферреллу Рита.
Феррелл открыл для нее канал связи с лейтенантом:
— Готово, вы в эфире.
— Это Рита Вратаски. Запрос к офицеру командующему 3-м взводом 17-й роты, 3-го батальона, 12-го полка, 301-й бронепехотной дивизии. Мне надо позаимствовать у вас Кейджи Кирия. Вы не против?
Она не назвала ни свое звание, ни подразделение. В военном обиходе, где даже небо было того цвета, который соответствовал приказу вышестоящего офицера, Валькирии не приходилось соблюдать субординацию. И в самый первый раз, пока я умирал, а она баюкала на руках мою голову, это была не Стальная Сука. Это была Рита Вратаски.
— Кирия? — В ответе лейтенанта сквозила неуверенность, — Может быть вам нужен кто-то более опытный, кто-то…
— Да или нет?
— Ну, э-э… да.
— Благодарю за помощь. Серж, как насчет тебя? Не против, если я заберу Кирия?
Феррелл пожал плечами в знак одобрения. Плечи его бронекостюма взметнулись как океанские волны.
— Спасибо, серж.
— Присмотрите там, чтобы он не танцевал свой джиттербаг рядом с нашим взводом.
— Джиттербаг? Это какой-то код? — спросила Рита.
— Да нет, просто фигура речи.
— Кейджи, что все это значит?
— Извини, серж, я позже объясню. — Ответил я.
— Так, ладно, начнем в направлении на 12 часов.
— М-м, правильно.
— Эй, Кейджи! Если увидишь торговый автомат, возьми мне курева! — успел я услышать слова Йонабару перед тем, как отключился от взводной линии связи.
— Хороший у тебя взвод. — усмехнулась Рита остроте Ниджу, — Ты готов?
— Только нежно.
— Да я всегда нежна.
— Звучит не так, чтоб очень.
— Займись лучше Мимиками, ладно?
Карабкаясь по стенам воронки, царапая землю и, наконец, влезая друг на друга, Мимики повалили из отверстия, проделанного Ритиным взрывом в земле. Мы с головой нырнули в их стаю. Раздутые лягушки были со всех сторон.
Бежать. Стрелять. Новый магазин. Еще бежать. Стрелять. Дышать.
Высокоточные бомбы выковыривали Мимиков из укрытий. Дым вкручивался в небо из тех мест, где они взрывались, находя свои жертвы, а за ним, вместе с песком и грязью, летели куски вражеской плоти. Мы бросились в воронку и достали тех, кого не достали бомбы. Коси их! Под корень, всех до одного!
Даже если повторять один и тот же день снова и снова, жизнь на поле боя не становится рутиной. Измени всего на градус угол удара, и изменится вся цепь событий, изменится исход сражения. Упусти минутой раньше Мимика, и минутой позже он будет косить твоих друзей. С каждым погибшим солдатом фронт слабеет, пока не рухнет однажды под тяжестью напора. Лишь потому, что взмах топора отклонился с сорока восьми градусов на сорок семь.
Мимиков там было — не счесть. Точки заполнили весь экран локатора. Чисто эмпирически, чтобы убить одну тварь, нужен был отряд примерно из десяти солдат. Но даже и тогда, чтобы это сделать, весь отряд должен был фаршировать Мимика свинцом, пока не кончатся патроны.
Рита не останавливалась ни на секунду, размахивая топором, с легкостью машущего пластиковым мечом ребенка. От мимиков только клочья летели! Шаг, взмах, клочья! Шаг, взмах, клочья!.. Помыть, сполоснуть, повторить.
Я никогда не видел ничего подобного. Дротики наполняли смертью воздух, с полдюжины Мимиков были от меня на расстоянии вытянутой руки, но, несмотря на все опасности вокруг, я был сверхъестественно спокоен. Было кому прикрыть мне спину. Рита стала фильтром, отсекающим и нейтрализующим страх. Я был в долбаной долине теней смерти, тут двух мнений быть не может, но я был там плечом к плечу с ней.
Я научился выживать, подражая Ритиному мастерству владения топором, и за это время изучил каждое ее движение — какой ногой она сделает следующий шаг и которого из окруживших Мимиков ударит первым. Я знал, когда она ударит топором, а когда отступит. Все это и намного больше было намертво «прошито у меня в операционке».
Уворачиваясь от опасностей, Рита продвигалась сквозь вражеские ряды, прокладывая тропу безупречно исполненного уничтожения. Она не трогала лишь тех врагов, на которых не хотела отвлекаться. А я был только рад зачистить все за ней. Мы никогда не тренировались вместе, но мы двигались, как близнецы, как ветераны бесчисленных боев на стороне друг друга.
Риту атаковали одновременно четыре Мимика — скверная задачка, даже для Валькирии. А она еще не восстановила равновесие после предыдущего удара. Я мягко подтолкнул ее свободной рукой. На какую-то долю секунды она была поражена, но ей не потребовалось много времени, чтобы понять, что я сделал.
Она действительно была мастером. Меньше, чем через пять минут она уже научилась работать со мной в паре. Как только она осознала, что я могу свободной рукой или ногой оттолкнуть ее от опасности, Рита повернулась к следующему врагу и атаковала его в лоб, даже не думая уворачиваться. Передняя лапа Мимика прошла всего на ширину ладони от ее лица, но она даже не шелохнулась.
Работая, как единое целое, мы прорывались сквозь врага с пугающей силой, краем глаза постоянно следя за бронекостюмами друг друга. У нас не было нужды в словах и жестах. Каждое движение, каждый шаг, говорили нам все, что должно было быть сказано.
Может, наш враг и научился отматывать время назад, но и человечество научилось паре собственных трюков. Были люди, которые умели приводить в порядок бронекостюмы, люди, которые могли поколдовать над стратегией и обработкой логистики, люди, которые могли обеспечить поддержку линии фронта, и, не в последнюю очередь, люди, которые были прирожденными убийцами. К своему окружению и опыту человечество приспосабливается бесчисленным количеством способов. Враг, заглядывавший в будущее и предсказывавший опасность, пал жертвой собственной эволюционной атрофии. Мы учились быстрее, чем они.
Я 158 раз прошел через смерть, чтобы оказаться на высоте, на которую ни единое существо на планете даже не могло претендовать за всю свою жизнь. Рита Вратаски вознеслась еще выше. Мы шагнули далеко вперед от остальных вооруженных сил, мы сами стали армией. Наши бронекостюмы выводили изящные, закрученые по часовой стрелке, спирали, когда мы нападали. Эту привычку я перенял от Риты. А позади не оставалось ничего, кроме курганов агонизирующей падали.
Через сорок две минуты боя мы его нашли. Мимика, устроившего эту ублюдочную временную петлю. Эту, связавшую нас, нить. Если бы не он, я не тонул бы десятки раз в собственной крови, не разглядывал, как валятся из меня кишки на землю, не бродил бесцельно в этом безвыходном аду. Если бы не этот сервер, я бы не встретился с Ритой Вратаски.
— Вот он, Кейджи. Убить его должен именно ты.
— С удовольствием.
— Помни: сперва антенна, потом резервные копии, потом сервер.
— А потом домой?
— Не сразу. Когда закончится петля, начнется настоящий бой. А домой — когда здесь перестанет шевелиться последний Мимик.
— Ничто не дается легко.
Геноцид был единственным способом выиграть войну. Вам не объявить победу, проредив их силы на 30 процентов. Надо уничтожить всех до последнего. Остановите сервер, и продолжится война. Все, что могли сделать мы с Ритой — это вытащить наши войска из трясины временных петель. А сама победа потребует куда больше сил, чем два солдата. Но в день, когда мы победим, я могу погибнуть, Рита может погибнуть, Йонабару, Феррелл, и остальные из нашего взвода могут погибнуть, даже эти кретины из 4-го могут погибнуть, а время никогда уже не повторится. На Земле настанет новый день.
Рита сказала, что уничтожить сервер так же просто как открыть консерву. Все, что для этого нужно — правильная открывашка. Представьте, до этого она была единственным человеком на планете, у которого была такая.
Люди Земли, ликуйте! Кейджи Кирия придумал новую открывашку! Покупайте прямо сейчас, и с каждой открывашкой фирмы «Рита Вратаски» вы получите открывашку, фирмы «Кейджи Кирия»!
БЕСПЛАТНО!
Но, если бы вы и захотели, вы, конечно, не смогли бы купить нас по отдельности. Похоже, мы с Ритой были бы не очень честными продавцами. То, что соединила эта кошмарная петля времени из недр преисподней, не разлучить смертному. Только мы с Ритой поняли одиночество друг друга, нам и стоять бок о бок, кроша Мимиков на мелкие кусочки, до самого конца.
— Антенна уничтожена!
— Разбираюсь с резервными копиями.
— Присоединяюсь.
Мой боевой топор взлетел и опустился в быстром, чистом взмахе…
Я открыл глаза лежа в постели.
Взял ручку и написал цифру «160» на тыльной стороне ладони. А потом вмазал по стене что было сил.
Глава 2
Совсем непросто говорить человеку то, что заставит его плакать, да еще перед целой аудиторией. А если среди этих людей есть Джин Йонабару — значит ты в бетонном каное с дыркой в дне, да в ручье полном дерьма.
В прошлый раз это получилось непроизвольно. Я пробовал придумать лучший способ сообщить об этом, но так и не смог подобрать что-то короткое и классное, дающее Рите понять, что я тоже пойман в петли времени. Может, мне нужно было просто сказать об этом. Черт, у меня не было идей получше.
Я никогда не был умником, поэтому мой крохотный мозг был загружен на полную катушку задачей понять, почему не получилось разорвать петлю, как планировалось. Я сделал всё, что сказала мне Рита, но вот я опять здесь — мой 160-й день перед началом битвы.
Небо над тренировочным полем № 1 в свой 160-й раз было так же чисто, как и в первый. Солнце над горизонтом жарило нещадно. Физподготовка только закончилась, наши короткие тени пестрили пятнами пота.
Я был совершенно чужим для этой рыжеволосой женщины со слишком бледной для солдата кожей. Ее бездонные карие глаза смотрели на меня.
— Так ты хотел поговорить. О чём?
Я выбился из графика и в голову не приходило никаких идей. Надо было оттащить ее в сторонку до физподготовки, но теперь уже поздно.
Глядя на нее я повторил ту же чушь про зеленый чай, что и накануне. Я думал, может в этот раз все будет не так плохо. Может она и не станет… Ну, блин!
Слезы струились по ее щекам, капали с подбородка и разлетались брызгами по руке, которую я протянул, чтоб их поймать. И, хоть я взмок после физподготовки, они были горячи настолько, что обжигали, словно пули из двадцатки. Сердце забилось, будто я был старшеклассником, пригласившим девушку на танец. Оно и в бою у меня так не колотилось.
Она схватилась за мою рубашку так, что побелели пальцы. В бою я предсказал бы каждый ее шаг, но здесь я ничего не понимал. Запрограммировав себя, чтоб увернуться и от тысяч атакующих Мимиков, на что я годен был сейчас, когда это было так нужно? Мой мозг блуждал в потемках, ища выход, а я гадал, была ли еще потной моя рубашка в том месте, где за нее держалась Рита.
В последний раз я так и стоял, как парковая статуя, пока она не успокоилась и не заговорила. Может, кругов десять по петле, и это стало бы рутиной, и нашлась бы пара фраз, чтобы успокоить ее в моих обьятиях, но это значило — свести мое общение с единственным, понимающим меня человеком, к исполнению программы. Что-то мне говорило — лучше постоять и подождать.
Йонабару пялился на нас, как пялился бы турист на медведя в зоопарке, если бы тот вдруг встал и завальсировал. Ну, по крайней мере я нашел как его заткнуть! Феррелл тактично отвел глаза, но лишь наполовину, и, примерно так же, поступил весь остальной взвод. Да вашу ж мать! Ну вот он я — танцующий медведь! Не смотрите. Ничего не говорите. Кидайте деньги в банку и топайте!
Что надо делать, если нервничаешь? Представить, что все голые? Нет, это — когда выступаешь перед публикой. А если нервничаешь, нас учили думать о том, что тебе приятно. О том, что тебе приносит счастье. В бою этот момент будет наверное очень приятно вспомнить, но почему же он так раздражает сейчас?!.. Если бог и знал, то отвечать не торопился.
Я взял Риту за руку. Она выглядела потерянной.
— Я Кейджи Кирия.
— Рита. Рита Вратаски.
— Думаю, мне надо теперь сказать «Очень приятно».
— Чему ты улыбаешься?
— Понятия не имею. Просто счастлив, похоже. — Ответил я.
— Странный ты какой-то. — Ритино лицо разгладилось.
— Слушай, давай сделаем перерыв? — Я взглянул через ее плечо, — Направление на мои два часа. Готова?
Мы с Ритой рванули прочь, оставив тех, кто был на поле чесать в затылках, и проскользнули за сетчатым забором спортплощадки. Бриз, дувший с моря, холодил нам кожу, и мы бежали еще какое-то время просто ради удовольствия от бега. Вдалеке, по левую сторону от нас, лежала береговая линия, а за ней, позади бессмысленной колючей проволоки, ограждавшей пляж, простирались кобальтово-синие волны. Синие, потому что мы сражались, чтобы океан таким остался. Патрульный катер прокладывал по нему курс, параллельный нашему, и оставлял позади белый след вдоль линии меж небом и водой.
Стихли солдатские выкрики, и из всех звуков остался лишь шум прибоя, далекое шарканье военных ботинок по бетону, слишком громкое биение моего сердца и дыхание Риты.
Я решил остановиться и тупо встал, точно как перед нашим побегом. Рита не смогла вовремя притормозить, и врезалась в меня. Снова ошибка системы. Я сделал несколько неуклюжих шагов. Рита споткнулась, когда пыталась удержать равновесие. Мы держались друг за друга, чтобы не упасть. Моя рука обвилась вокруг тела Риты, а её рука вокруг моего.
Наше столкновение могло привести к нарушению целого ряда пунктов устава. Ее разгоряченное тело ударилось в меня как реактивный снаряд, а приятный запах поглотил мой разум. Без моей Брони я был полностью беззащитетен против витающей вокруг нас химии.
— Ох, прости, — извинилась первой Рита.
— Это я виноват. Мне не надо было останавливаться.
— Да нет, я хотела сказать, прости, но… — ответила она.
— Тебе не надо извиняться.
— Я и не пытаюсь. Я просто, э-э… Не мог бы ты отпустить мою руку?
Ой! — Красное кольцо выступило на Ритиной руке там, где я за нее схватился, — Извини!
Для меня Рита была старым другом, боевым товарищем, а для нее Кейджи Кирия был только что встреченым незнакомцем. Не более, чем пепельным силуэтом из другуго времени. Только я помнил облегчение, которое мы испытывали прижатые спиной к спине. Только я ощущал искру, пробегавшую меж нами, когда наши глаза встречались в безусловном понимании. Только я чувствовал тоску и преданность.
Перед призывом я видел шоу про мужчину, который любил женщину, потерявшую память в результате несчастного случая. Он должен был пройти примерно через то же, через что я проходил сейчас — безнадежно смотреть как то, что ты любишь, уносит ветром, а ты бессилен это предотвратить.
— Я… Хм… — Я даже не знал с чего начать на этот раз, несмотря на все, что было в предыдущий.
— Это твой лучший способ вытащить нас с той спортплощадки?
— Ага. Кажется.
— Хорошо. И где мы теперь? — Рита развернулась на каблуках и огляделась.
Мы стояли на широком поле, огороженом с одной стороны баррикадой из колючей проволоки, а с трех других — сетчатым забором. Сорняки пробивались зелеными побегами сквозь трещины в бетоне, который покрывал примерно десять тысяч квадратных метров площади.
— На спортплощадке номер 3.
Мне удалось вытащить нас с одной площадки на другую. Чудно. Похоже я провел слишком много времени с Ферреллом. Его любовь к тренировкам граничила с серьезным умственным заболеванием, а я начал заражаться.
Рита снова повернулась ко мне:
— Мрачновато.
— Прости.
— Нет, мне нравится, что здесь так пусто.
— Странные у тебя вкусы.
— Разве это вкус? Там, где я выросла, было безнадежно пусто. И даже океанов у нас там никаких не было. — Она запрокинула голову, — Небо, оно тут такое яркое!
— Небо? Тебе нравится?
— Не столько само небо, сколько его цвет.
— Почему же тогда твой бронекостюм красный?
На несколько секунд повисла тишина, прежде чем Рита ответила.
— Небо в Питтсфилде такое чистое. Как цвет воды, если окунуть в неё кисточку с голубой краской. Как будто вся вода мира взмыла в небо и растворилась там. — я посмотрел на Риту. Она оглянулась на меня. Карие глаза внимательно смотрели на меня, — Прости. Забудь что я сказала.
— Почему?
— Рита Вратаски таких вещей не говорит. Не очень в ее стиле.
— Не знал.
— Зато я знаю.
— А по-моему, так мило, — я взглянул на нее.
Ритины глаза широко раскрылись, и в них на секунду промелькнул огонек Стальной Суки, но ни один мускул на ее лице не дрогнул.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что это прозвучало мило.
Она взглянула удивлённо. Локон рыжих волос упал ей на лоб, и она подняла руку, чтобы поправить его. Я заметил взгляд её глаз сквозь пальчики. В глазах был странный свет. Она выглядела девушкой, чьё сердце начало оттаивать, ребёнком, чья ложь стала очевидной под строгим взглядом матери.
— Что-то не так? — прервал я неловкое молчание.
— Нет.
— Я не пытался посмеяться. Я действительно хотел тебе это сказать. Наверное, просто не вовремя.
— У нас был подобный разговор в предыдущих петлях, да? Но его помнишь только ты, — поняла она.
— Угу. Прости.
— Ничего, это меня не беспокоит. — Она покачала головой.
— Что же тогда не так?
— Расскажи мне, что мы планировали.
— Ладно. В общем, я еще очень многого не понимаю, — начал я, — Мне надо, чтобы ты мне дала пояснения, как закончить петлю… для чайников.
— Я имела ввиду — расскажи, что вы планировали, чтобы мне не надо было думать обо всем этом.
— Ты шутишь? — удивился я.
— Нет, совершенно серьезно.
— Но ты же Рита Вратаски! Ты всегда знаешь, что нужно делать!
— Будет забавно оказаться разок по другую сторону петли, для разнообразия.
— Для меня не так уж забавно, — не согласился я. Мне было непонятно, что она имела ввиду, сказав «будет». Я думал, что она уже и так освободилась из петель, пройдя 211 раз эти тридцать часов во Флориде. Я открыл было рот, чтобы спросить, но она меня прервала.
— Мне кажется, я заслужила право посидеть и посмотреть, — сказала она, — Я уже перелопатила кучу дерьма навроде этого. Теперь твоя очередь. Чем раньше ты это поймешь — тем лучше.
— Я знаю, — вздохнул я.
— Уж не обессудь.
— Ладно, еще малость рановато, но следующая остановка у меня в столовой. Хочешь перекусить чем-нибудь из японской кухни?
В столовой было шумно. В одном углу группа солдат смотрела, кто из них сможет сделать больше отжиманий за три минуты. Другая группа, мимо которой мы прошли, играла в «слабо сожрать», пробуя загадочную жидкость, смахивающую на смесь кетчупа, горчицы и апельсинового сока. В дальнем конце зала какой-то парень под банджо пел народную песню — а может это была просто тема из какого-то старого аниме, популярного лет 70 назад. Одно из религиозных течений изначально использовало её как антивоенную песню, но парней, которые записывались в ОСС, это не волновало. Мелодия была легко запоминающейся, и этого было достаточно, чтобы она стала хитом в бронепехоте.
Давайте вместе вступим в а-а-армию!
Давайте вместе вступим в а-а-армию!
Давайте вместе вступим в а-а-армию!
И что-нибудь в себе убьем!
Все это я видел уже 159 раз. Но с тех пор, как был пойман этой петлей, я с трудом замечал те проявления внешнего мира, которые не вели непосредственно к выходу отсюда. Я тихо сидел в маленькой серой столовой, отстранившись от шума и методично наполняя рот безвкусной едой.
Даже, если битва пройдёт хорошо, некоторые из этих солдат не вернутся. Если плохо, вернётся ещё меньше. Все это знали. Бронепехота была Санта-Клаусом, а битва — нашим Рождеством. Что ещё делать эльфам в Сочельник, кроме как расслабиться и выпить немного эгг-нога.
Рита Вратаски в стошестидесятый раз ела тот же самый обед, но на этот раз — сидя напротив меня. Она рассматривала свой стошестидесятый умебоши.
— Что это?
— Умебоши. Это плоды уме… Их часто называют сливами, но, на самом деле, они больше похожи на маринованную курагу.
— А какие они на вкус?
— Еда — как война. Ее надо попробовать самому.
Она потыкала два-три раза палочками, затем отбросила осторожность и положила плод в рот. Кислота поразила её ударом тяжеловеса. Рита согнулась, хватаясь руками за своё горло и грудь. Я заметил, как мускулы дрожат на её спине.
— Нравится?
Рита жевала, не поднимая глаз, а потом выплюнула на тарелку идеально чистую косточку, вытерла уголки рта и перевела дыхание.
— Совсем не кисло!
— Ну да, в этой-то столовке. — подтвердил я. — Тут слишком много иностранцев, так что, если хочешь попробовать настоящих, надо идти туда, где местные едят.
Я взял умебоши со своего подноса, закинул в рот и сделал вид, что наслаждаюсь вкусом. Честно говоря, он был такой кислый, что чуть не скрутил мне рот в трубочку потоньше жопы краба при отливе, но я не собирался радовать этим фактом Риту.
— Довольно неплохо! — причмокнул я.
Рита встала с плотно сжатым ртом. Она оставила меня сидеть за столом, а сама пошла по проходу между столами, мимо групп солдат, к раздаточной линии. Там Рэчел как раз разговаривала с гориллой в человечьем обличье, которая без труда могла привстать на носочки и коснуться потолка. Той самой гориллой с 4-ой роты, с чьим кулаком познакомилась моя челюсть несколько петель назад. Красавица и чудовище были, естественно, удивлены, увидев, что объект их обсуждения направляется прямо к ним. Вся столовая, как будто почувствовала, что что-то происходит. Разговоры затихли и банджо смолкло. Слава Богу.
Рита прочистила горло:
— Можно мне немного маринованных сушеных слив?
— Умебоши?
— Ага, их!
— Ну конечно, если вы хотите.
Речел достала пиалу и начала накладывать в нее умебоши из большого пластикового ведра.
— Нет, не надо пиалу.
— Простите?
— Эту штуку в вашей левой руке. Да, ведро. Я возьму все.
— Эхм… Их, как правило, не едят столько сразу. — опешила Речел.
— Нельзя?
— Да нет, я думаю можно…
— Тогда, спасибо за помощь!
Рита вернулась с ведром в руке и триумфально водрузила его посередине стола напротив меня.
Диаметр его в вершине был около 30 сантиметров. Его было достаточно, чтобы угостить двести человек, так как никто обычно не брал больше одной сливы. Достаточно большое, чтобы утопить маленькую кошку, оно было наполнено ярко-красными умебоши до половины. Корень моего языка заныл при одном только его виде. Рита взяла свои палочки.
Подхватила из ведра красный, сморщенный фрукт и сунула его в рот. Прожевала. Проглотила. Вынула косточку.
— Вообще не кислая. — Ее глаза увлажнились.
Рита подтолкнула ведро ко мне. Мой ход. Я выбрал самый маленький плод, который увидел, сьел его и выплюнул косточку.
— И моя.
Мы играли в наш собственный вариант «слабо сожрать». Кончики ритиных палочек дрожали, когда она погружала их в ведро. Она пыталась зажать очередную умебоши между ними, но бросила это и, просто проткнув одну палочкой, поднесла ко рту. Фрукт оставил на подносе, куда упал, розовые капли.
Толпа зевак начала собираться вокруг нас. По-началу они молчали, но с каждой выплюнутой на поднос косточкой волнение росло.
Пот каплями выступал на нашей коже, как конденсат на банке пива в жаркий денёк. Отвратительная куча обглоданных сливовых косточек росла. Рэйчел стояла в сторонке, наблюдая с озабоченной улыбкой. Также я заметил моего старого знакомого из 4-ой роты. Он отлично проводил время, наблюдая мои мучения. Каждый раз, когда я или Рита отправляли ещё одну сливу в рот, толпа разражалась возгласами.
— Давай! Не сбавляй темп!
— Не отступай! Лопай!
— Ты же не уступишь маленькой девчонке, верно?
— Думаешь он победит Риту? Да ты тронулся!
— Ешь! Ешь! Ешь!
— Смотрите за дверью, я не хочу, чтобы нам испортили тут всю потеху! Ставлю десятку на тощего! — и сразу за этим, — Двадцать на Риту!
Потом кто-то закричал:
— Где мои жареные креветки? Я потерял мои жареные креветки!
Было жарко, было шумно, и каким-то образом, который было трудно объяснить, было как дома. Возникла невидимая связь, которой я не чувствовал в прошлых прохождениях через петлю. Я почувствовал на вкус то, что принесёт будущее, и, внезапно, все мелкие события, которые происходят в наших жизнях, мелочи дня приобрели важность. Только тогда, окружённый всем этим шумом, чувствуешь себя хорошо.
Наконец, мы прикончили все умебоши, находившиеся в ведре. Рита съела последнюю. Я утверждал, что это ничья, но так как Рита съела первую сливу, она настояла на своей победе. Когда я возразил, Рита усмехнулась и предложила выяснить это за другим ведром умебоши. Трудно сказать, что означала эта усмешка. То ли, что она действительно собиралась продолжать есть, то ли немного тронулась от переизбытка кислой пищи. Горилла из 4-ой роты притащил ещё ведро красных фруктов из Ада и грохнул его на середину стола.
К этому моменту я чувствовал себя уже по пояс сделанным из умебоши, так что я поднял белый флаг.
После этого я поведал Рите обо всём. О Йонабару, который никогда не затыкается, о сержанте Феррелле, одержимом тренировками, о соперничестве между нашим и 4-ым взводом. В свою очередь, Рита рассказала мне вещи, о которых не успела сообщить во время прошлой петли. Без доспехов, Сука носила застенчивую улыбку, которая очень ей шла. Кончики её пальцев пахли машинной смазкой, маринованными сливами и немного кофе.
Не знаю, как и какие флажки я установил, но на 160-й петле наши с Ритой отношения достигли глубины, недостижимой ранее. На следующее утро капрал Йонабару проснулся не в своей койке. Он проснулся на полу.
Глава 3
Мне не было покоя во сне. Или какой-нибудь Мимик отнимал у меня жизнь, или я терял сознание прямо во время боя. После этого — пустота. А затем, без всякого предупреждения, пустота отступала, и мой палец, вместо спускового крючка, оказывался заложенным где-то на трех четвертях недочитанной книжки. Я обнаруживал себя лежащим на койке, в окружении ее трубчатого каркаса, и в моих ушах звучал высокий голос ди-джея, читавшей сводку погоды: «Как и вчера, здесь, на островах, солнечно и ясно. После обеда осторожно с ультрафиолетом. Опасайтесь солнечных ожогов!» Каждое слово, словно, вгрызалось мне в череп и застревало там.
На «солнечно» я брал авторучку, на «островах» я писал цифру на своей руке, а ко времени, когда он доходил до «ожогов», я уже был на пути в оружейную. Такова была рутина моего подъема.
А сон, накануне боя, был продолжением тренировки. По каким-то причинам усталость не накапливалась в теле, в отличие от воспоминаний и освоенных навыков, остававшихся в моей голове. Пока я ворочался во сне, разум воспроизводил полученные за день знания, как будто прожигал новую прошивку у меня в мозгах. Я должен был суметь сделать то, что не смог в предыдущей петле, должен был убить Мимиков, которых не убил и спасти друзей, которых не спас. Это было, как статическое отжимание в голове. Мое собственное еженощное наказание.
Я проснулся в боевом режиме. Как пилот, пробегающийся по переключателям перед взлетом, проинспектировал самого себя часть за частью, не упуская ничего, даже такой малости как мизинец на ноге. Проверил каждую мышцу — не затекла ли она во время сна.
Повернувшись на 90 градусов на заднице, я спрыгнул с койки и открыл глаза. Моргнул. Картинка расплылась. Комната была другая — голова премьера больше не пялилась на меня с плеч бикинистой модельки. К тому времени, как я это заметил, было поздно — моя нога не нашла опоры на привычном месте и инерцией меня снесло с кровати головой вперед. На плитки пола. Лишь тут я, наконец-то, осознал где я.
Солнце сияло сквозь слои бронестекла, и его свет разливался по большой, просторной комнате. Искусственный ветерок от кондиционера овевал меня, пока я лежал, распластавшись на полу. Толстые стены и стекла полностью заглушали звуки базы, обычно громко звучавшие в моих ушах.
Я был в Небесной Ложе. В отличие от обнаженной стали и огнеупорной древесины, окрашенной в цвет хаки, эта комната, единственная на всей базе, была обставлена как положено. Изначально, здесь был офицерский конференц-зал и зал для приемов. Ночной вид на Утибо через его многослойные стекла мог бы собирать немалые деньги.
Настолько же, насколько хорош был вид, было паршиво здесь проснуться, если конечно ты не горный козел и не одинокий отшельник, влюбленный в высоту. Ну или Йонабару. Я слышал, у него было где-то тут укромное местечко, и даже на этаж повыше, чем допускались офицеры. «Любовное гнездышко», как мы его называли.
Больше похоже на любовную смотровую площадку!
Глядя на океанскую ширь, я мог увидеть плавный изгиб горизонта. Пляж Утибо был смутно различим сквозь утренний туман. Треугольнички волн росли, сворачивались в пенные буруны, и снова исчезали в море. Где-то там, за этими волнами, лежал остров, на котором обосновались и размножались Мимики. На мгновение мне показалось, что я вижу сквозь прибой ярко-зеленый проблеск. Я моргнул. Нет, это был просто яркий блик солнечного света.
— Ты, несомненно, хорошо спал этой ночью. — Передо мной стояла вошедшая из другой комнаты Рита.
Я медленно поднял взгляд.
— Чувствую себя так, будто прошли годы.
— Годы?
— С тех пор как я хорошо спал. Я уже и забыл, как это хорошо.
— Все этот сумасшедший разговор про петли времени.
— Ты должна знать.
Рита сочувственно взмахнула рукой.
Наша спасительница, Стальная Сука, выглядела этим утром намного расслабленнее, чем когда-либо. Ее глаза глядели мягче в холодном свете утра, а свет солнца сделал ее волосы из ржавых ярко-оранжевыми. Она взглянула на меня, как могла бы посмотреть на щенка, увязавшегося за ней по дороге к дому. Спокойная, как монах дзен. Она была прекрасна.
В комнате вдруг стало слишком ярко, и я чуть прикрыл глаза.
— Что это за запах?
К чистому воздуху, идущему из фильтра, добавился необычный запах. Он не был плохим, но и приятным я бы его тоже не назвал. Слишком пряный для еды, но слишком аппетитный для косметики. Честно говоря, я просто не знал, что это могла быть за чертова штука, которая так пахнет.
— Я же только открыла упаковку. У тебя острый нос!
— На тренировках нас учили обращать внимание на незнакомые запахи, потому что они говорят о проблемах с фильтром брони… Ну да, сейчас-то я не в броне, конечно.
— Никогда раньше не встречала человека, который бы перепутал еду с химическим оружием, — усмехнулась Рита, — Тебе не нравится запах?
— Нравится? Я бы, пожалуй, не сказал. Пахнет… странно.
— Где твои манеры? Разве это хороший способ поблагодарить меня за приготовление утренней чашечки кофе для нас обоих?
— Это… кофе?
— Ну конечно!
— А точно не попытка отомстить мне за умебоши?
— Нет, так пахнут обжаренные зерна кофе, с настоящих деревьев, выросших на настоящей земле. Никогда не видел кофе?
— Только чашку искусственных помоев каждый день.
— Вот подожди, я его заварю! Это, считай, ты еще ничего не нюхал!
Я и не знал, что в мире остался натуральный кофе. То есть, я подозревал, что где-то в мире он еще, возможно, существует, но не думал, что у кого-то сохранилась привычка его пить.
Напиток, выдаваемый за кофе, в наши дни готовился из искусственно выращенных зерен, с добавкой синтетического заменителя вкуса и запаха. Основа-заменитель пах далеко не так сильно, как зерна, которые обжаривала Рита, и не прочищал обоняние и дыхательные пути, как этот, другой. Я полагаю, что вы могли бы как-то экстраполировать запах заменителя и, в конце концов, как-то представить себе вкус натурального продукта, но разница в эффекте воздействия была так же велика, как между 9-ти миллиметровым у пистолета и 120-ю мм снарядом танка.
— Он, должно быть, стоит небольшого состояния, — подумал я вслух.
— Помнишь, я рассказывала, что мы были в Северной Африке до того, как прилетели сюда? Так вот, это был подарок от жителей одной тамошней деревеньки, которую мы освободили.
— Скромный подарочек.
— Да, знаешь, неплохо быть королевой.
Ручная кофемолка стояла в середине стола. Самобытное маленькое устройство — я видел однажды такое же в антикварном. Рядом с ним была, как бы, керамическая воронка, накрытая тканью в коричневых пятнах. Я догадался, что нужно в середину положить зерна, и процедить сквозь них воду.
Армейская портативная газовая плитка и тяжелая сковорода, с шумно булькающей прозрачной жидкостью, дополняли композицию в центре столика. Еще, рядом стояли две кружки: одна — потертая, с трещинками на краске, а вторая — как новенькая. На самом краю лежал пластиковый многоразовый пакет, полный темно-коричневых зёрен.
Судя по всему, у Риты почти не было личных вещей. Ничего похожего на багаж, за исключением, полупрозрачного мешка у ножки стола, отдаленно напоминавшего тяжелую боксерскую сумку. Без всего того, что Рита поставила на стол, сумка опала и выглядела полупустой. Солдатам, которые должны быть готовы в любой момент высадиться на другом краю земли, не полагалось много багажа, но даже по их меркам Рита путешествовала налегке. А то, что одной из немногочисленных вещей, которые она возила с собой, была ручная кофемолка, явно не очень уменьшало ее странность в глазах окружающих.
— Если хочешь, можешь подождать в постели.
— Я лучше посмотрю, — ответил я, — Это интереснее.
— Ну тогда, я его, пожалуй, помелю.
Она заработала рукояткой кофемолки. Комнату наполнил хруст зерен, а стеклянный столик завибрировал. Кудри Риты покачивались в такт ее движениям.
— В ответ, когда закончится война, я угощу тебя самым лучшим зеленым чаем в мире.
— Я думала, зеленый чай пришел из Китая.
— Может, он происходит и оттуда, но довели его до совершенства — здесь. Причем, задолго до того, как они его начали экспортировать. Интересно, что, вообще, у нас за сорт.
— Его действительно подают бесплатно в ресторанах?
— Да, так и есть.
— После войны… — в ее голосе была тихая грусть.
— Эй, когда-нибудь эта война закончится. Даже не сомневайся! Мы позаботимся об этом вместе — ты и я.
— Ты прав. Я уверена, ты позаботишься. — Рита высыпала молотые зерна в лоскут ткани на воронке. — Сначала их надо потомить.
— Да?
— Совершенно меняет вкус. Меня этому научил один старый друг. Не знаю, как это действует, но он был прав.
Она вылила на свежемолотые зерна немного горячей воды. Там, где вода коснулась кофе, с легким шипением появились пузырьки кремовой пены. Воздух вокруг стола наполнился ярким ароматом, сотканным из горьких, сладких и кислых нитей.
— Ну что, все еще пахнет странно?
— Пахнет чудесно.
Рита осторожно, круговыми движениями, лила воду. Капля за каплей блестящая коричневая жидкость начала заполнять стальную кружку под воронкой.
Тонкая линия пара потянулась из кружки, когда оглушительный звук пронзил толстые стены и закаленное бронестекло Небесной Ложи. Мы с Ритой в один миг оказались на трясущемся полу. Наши глаза встретились.
Это не было хрустальным звоном разбитого стекла, раздался просто резкий, как выстрел, звук, словно кто-то бросил на пол толстую телефонную книгу. По окну побежали изломы паутины, а из ее центра торчал песочного цвета дротик. Темно-лиловые жидкие кристаллы выступили из трещин и потекли на пол.
Над базой взвыли сирены. Поздно! За окном поднимались три столба дыма, а вода у берега окрасилась мертвенной зеленью.
— Э-это нападение? — мой голос дрожал, а может и тело вместе с ним. За все 159 петель никогда не было внезапных нападений. Бой должен был начаться только, когда мы высадимся на острове Котоюши!
Второй и третий залпы ударили по окну. Целый пролет его выгнулся внутрь, но как-то держался. Все окно было в трещинах. Лучики света плавали перед глазами.
Рита поднялась на ноги и спокойно поставила сковороду на газовую плиту. Потом, умелым движением погасила пламя.
— А стекло, действительно, отличное. Никогда не знаешь, где брехня, а где правда. — подумала она вслух.
— Нам надо контратаковать… нет, мне надо найти сержанта… постой, наша броня!
— Для начала, тебе надо успокоиться.
— Но, что случилось?! — Я не хотел кричать, но не мог справиться с собой. Ничего этого не было в сценарии. Я пробыл в петлях так долго, что сама мысль о новых событиях привела меня в ужас. А то, что новыми событиями оказались дротики Мимиков, разрывающиеся об окна комнаты, в которой я находился, никак не помогало.
— Мимики используют петли, чтобы победить в войне. Ты не единственный, кто помнит все, что случилось на каждой петле.
— Так это что же, все потому, что я облажался в прошлый раз?
— Мимики решили, что это единственный путь, который может привести их к победе, вот и все.
— Но база… — я не понимал, — Как они вообще тут оказались?
— Как то раз они прошли по дну Миссисипи и атаковали Иллинойс. Они ведь морские создания. Так что не удивительно, что они нашли путь сквозь линию карантина, созданного кучкой сухопутных людишек. — Рита была само спокойствие.
— Похоже.
— Оставь заботы начальству. Для нас с тобой это означает только то, что мы будем драться здесь, вместо Котоюши.
Она протянула руку. Я схватился за нее, и Рита помогла мне подняться. На основаниях ее пальцев были мозоли, оставленные контактными платами брони. Рука, в которой она до этого держала сковороду, была намного горячее моей. Я почувствовал, как начала угасать тяжесть предчувствия в моей груди.
— Работа оператора бронекостюма заключается в уничтожении каждого Мимика в поле зрения. Так?
— Ага. Да, это верно.
— Сначала мы пойдем к американскому ангару. Там я надену броню, и мы возьмем оружие для нас обоих. Потом я прикрою тебя на пути к японскому ангару. Ясно?
— Ясно.
— Потом мы выследим сервер и убьем его. Петля закончится, и останется просто зачистить тех, кто останется, — я перестал дрожать. Рита сверкнула игривой улыбкой, — Нет времени на нашу утреннюю чашку кофейку.
— Просто надо успеть, пока он не остынет, — сказал я указав на кружку.
— Пытаешься шутить?
— Нет, очень хочется попробовать.
— Было бы неплохо. Кофе никогда не бывает того же вкуса, если его разогреть. А еще, натуральные продукты, если оставить их стоять, дня через три начинают покрываться плесенью. У меня раз так получилось в Африке. Я чуть саму себя не побила за это!
— А как на вкус?
— Очень смешно.
— Ну, если ты не пробовала, откуда знаешь, что невкуснo?
— Ты можешь пить сколько хочешь плесневелого кофе, но не жди, что я буду убирать за тобой, когда заболеешь. Пойдем!
И Рита пошла прочь от стола, оставляя позади только что сваренный натуральный кофе. Едва мы открыли дверь, чтобы выйти из комнаты, как нам навстречу свалилась, прижавшаяся к ней снаружи, маленькая женщина в костюме индианки и с перьями в волосах. Хвост ее черных волос хлопал позади экстравагантного головного убора. Всеми любимая индианка, Шаста Рэйл.
— Нас атакуют! Нас атакуют! — кричала она, почти задыхаясь. Ее лицо было в красных и белых полосах боевой раскраски. Я начал прикидывать, не свихнулся ли я, сидя в какой-нибудь воронке, на последних секундах предыдущей петли.
Рита отступила на ша, г оценивающе глядя на один из самых ярких умов, которые мог предложить Массачусетский технологический институт:
— Какое племя атакует?
— Да не племя! Мимики!
— Ты что, всегда так одеваешься на бой?
— А что, так плохо?
— Я не из тех, кто критикует чьи-то обычаи и религии, но я бы сказала, что ты лет на двести запоздала к Пау-вау.
— Ах, нет, ты не понимаешь! — затараторила Шаста, — Они заставили меня одеться таким образом на вечеринку прошлым вечером! Они вечно что-нибудь такое делают, когда тебя нет поблизости.
Я подумал, что, похоже, каждому приходится нести свой крест.
— Шаста, почему ты здесь? — с удивительным терпением спросила Рита.
— Я пришла, чтобы сказать тебе, что твоего топора нет в ангаре. Он в мастерской.
— О! Спасибо, что предупредила!
— Будь там осторожна.
— А что собираешься делать ты?
— Я не могу сражаться, так что я решила поискать местечко, где можно спрятаться…
— Воспользуйся моей комнатой. — быстро ответила Рита, — Дротики ее не берут. Она прочнее, чем кажется. Только сделай мне одно маленькое одолжение.
— О… Одолжение?
— Не пускай в нее никого, пока кто-то из нас, он или я, не вернется. — Рита указала на меня. Мне кажется, до этого момента Шаста даже не осознавала, что рядом с Ритой кто-то стоял. Я, практически, услышал, как она хлопает глазами где-то там, за своими очками, когда уставилась на меня. На этой петле я с ней еще не виделся.
— А ты…?
— Кейджи Кирия. Очень приятно.
Рита шагнула за дверь:
— Не впускай никого, независимо от того, кто они, и что они говорят. Мне все равно, даже если это президент, скажи ему пусть проваливает на хер.
— Есть, сэр!
— Я рассчитываю на тебя. А, и еще одно…
— Да?
— Спасибо тебе за талисман. Он мне пригодится.
И мы с Ритой поспешили к ангару.
Глава 4
К тому времени, как Рита и я проделали относительно длинный путь от Небесной Ложи, спецназ американцев установил защитный периметр с их ангаром в центре.
Две минуты на то, чтобы Рита одела броню. Минута-сорок пять — добежать до мастерской Шасты. Шесть минут, пятьдесят секунд — уложить двух Мимиков, которых мы обнаружили на пути к японскому ангару. Всего — двенадцать минут и тридцать секунд, как мы покинули Небесную Ложу.
База была погружена в хаос. Языки пламени устремлялись к небу и перевернутые машины лежали на дорогах. Дым туманом заполнил переулки между казармами, ухудшая видимость. В воздухе, как фейерверк, разносились звуки пальбы из безвредного для Мимиков стрелкового оружия, временами заглушаемые редкими выстрелами гранатометов. Дротики встречали боевые вертолеты, карабкавшиеся в небо, разбивали их лопасти и отправляли в штопоре на землю.
На каждого, бежавшего от бойни на север, приходился такой же, несущийся на юг. Не было никакой возможности узнать, где безопаснее. Внезапная атака уничтожила цепь командования. Наверху знали ровно столько же о происходящем, сколько и внизу — ничего.
Едва ли там нашлись бы тела Мимиков, а от более чем десяти тысяч бронекостюмов базы не было видно и следа. Но зато тут и там были разбросаны человеческие тела. Хватило мимолетного взгляда, чтобы понять, что все они мертвы.
В тридцати метрах от моей казармы лежал ничком погибший солдат. Его торс был перетерт в говяжий фарш, но его мертвые руки все еще сжимали журнал. Сквозь тонкий слой пыли, со страниц смотрела обнаженная блондинка. Я бы узнал эти огромные сиськи где угодно. Парень с соседней койки смотрел на них во время всех этих моих разговоров по душам с Йонабару. Это был Ниджу.
— Бедный ублюдок так и умер разглядывая порнуху, — пробормотал я.
— Кейджи, ты знаешь, что мы должны делать.
— Угу, знаю. На этот раз не будет обратного пути, вне зависимости от того кто умрет.
— У нас не так много времени. Идем.
— Я готов. — В тот момент я думал, что так и есть. — Пипец! Это не битва, а бойня!
Дверь ангара была открыта. На ней виднелись следы в том месте, где замок вскрыли ломом или чем-то подобным. Рита воткнула один из боевых топоров в землю и расстегнула пряжку 20-миллиметровой пушки на спине.
— У тебя пять минут.
— Мне нужно только три.
Я забежал в ангар. Это было длинное узкое здание, где с каждой стороны от прохода по центру находились бронекостюмы. Каждый ангар мог содержать количество костюмов, достаточное для одного взвода, по 25 с каждой стороны. Внутри было душно и влажно. Светильники, встроенные в стены, вспыхивали и гасли. Большинство из бронекостюмов так и висели безжизненно на своих крюках.
Я чуть не потерял сознание от сильнейшего запаха крови. Тёмная лужа, достаточно большая, чтобы в ней искупалась птица, стеклась в центр зала, окрасив бетон. Две полосы, выглядящие как будто прочерченные кистью, брали начало в этой луже и тянулись в сторону другого выхода в дальней стороне ангара.
Похоже, тут кого-то серьёзно ранили, и тот, кто вытаскивал отсюда раненного, не имел достаточно сил или снаряжения, чтобы сделать это аккуратно. Если вся эта кровь вытекла из одного человека, он уже был мёртв. Кучка бронекостюмов валялась на полу в беспорядке, они напоминали высохшие оболочки какого-то человекообразного зверя.
Бронекостюм во многом похож на милые нелепые костюмы, которые надевают работники тематических парков, чтобы стать похожими на маниакально улыбающихся мышей. Когда они пустые, то просто висят на стене с зияющими дырами в спине, ожидая пока кто-нибудь не заберётся внутрь.
Так как бронекостюм считывает малейший электроимпульс мускулатуры, каждый должен быть преспособлен под своего оператора. Если вы наденете чужой костюм, никто не знает, что может случиться. Он или не будет двигаться, или сломает вам кости, как сухие ветки. Но, независимо от результата, хорошим он не будет. Никто не проходит базовую подготовку, не выучив это. Костюмы на полу были очевидным свидетельством того, что кто-то проигнорировал это простейшее правило из отчаянной необходимости. Я покачал головой.
Мой бронекостюм висел нетронутым на своём месте. Я забрался в него и отменил 26 из 37-и проверок.
Тень двигалась в дальней стороне ангара, куда вёл кровавый след. Рита не охраняла тот конец. Моя нервная система перешла в панический режим. От меня до той двери было не больше 20-и метров. Мимик покрыл бы это расстояние за секунду, а его дротик — и того меньше.
Смогу ли я убить Мимика голыми руками? Нет. Смогу ли с ним побороться? Да. Мимики двигаются быстрее, чем даже облачённый в бронекостюм человек, но их движения легко предугадать. Я бы мог увернуться от его нападения, припечатать к стене и выиграть достаточно времени, чтобы пробиться к Рите. Я машинально принял боевую стойку, развернув правую ногу по часовой, а левую — против часовой стрелки. Затем я опознал тень. Это был Йонабару.
Он был покрыт кровью от пояса до низа. Кровь засохла у него на лбу. Он выглядел, как неаккуратный художник. Улыбка сменила выражение тревоги на его лице, и он побежал ко мне.
— Кейджи, чёрт возьми! Я не видел тебя всё утро и уже было начал волноваться.
— Я тоже. Рад, что с тобой всё в порядке. — я отменил программу самообороны, запущенную моим телом, и переступил через одежду, которую оставил на полу.
— Что, чёрт возьми, ты собрался делать? — спросил он.
— А на что это похоже? Собираюсь убить несколько Мимиков.
— Ты с ума сошёл? Не время для этого.
— У тебя есть идеи получше?
— Не знаю. Как насчёт организации стратегического отступления, или найти местечко, где нет Мимиков, и отсидеться там? Или, может, вообще смыться нахрен отсюда!
— Американцы уже надевают броню. Нужно присоединиться к ним.
— Они — это не мы. Забудь их. Если мы не уйдём сейчас, другого шанса может не быть.
— Если мы убежим, кто останется воевать?
— Ты спятил? Только послушай себя!
— Это то, чему нас учили.
— Базы больше нет, чувак. Ей кранты.
— Пока Рита и я здесь, ещё не кранты.
Йонабару ухватил руку моего бронекостюма, пытаясь утянуть меня за собой, как ребёнок повисает на руке отца, пытаясь попасть в магазин игрушек.
— Ты бредишь, приятель. Мы ничего не сможем изменить. — сказал он, снова пытаясь утащить меня за собой, — Может, ты вспомнил о долге, чести или другой фигне. Но поверь мне, никто из нас не обязан погибать почём зря. Я и ты простые солдаты, не как Феррелл или эти парни из спецназа. Мы не нужны в этой битве.
— Я знаю. — я освободился от руки Йонабару легчайшим движением, — Но мне нужна эта битва.
— Ты серьёзно?
— Я не жду, что ты поймёшь.
Рита ждала меня. Я потратил четыре минуты.
— Не говори потом, что я тебя не предупреждал.
Я проигнорировал бойкий комментарий Йонабару и выбежал из ангара. Рита и я теперь были единственными солдатами, облачёнными в бронекостюмы. Мой дисплей покрылся иконками, отмечающими наших товарищей. Разбитые по двое, трое, они укрылись в казармах или за перевёрнутыми автомобилями, откуда могли выскакивать время от времени, стреляя короткими очередями из пушек.
Внезапная атака Мимиков была безупречной. Солдаты были полностью отрезаны от командования. Даже те, кто был в бронекостюмах, сражались не как дисциплинированный взвод, а как вооружённая банда. Чтобы бронепехота была эффективной против Мимиков, она должна залечь строем и из-за укрытия поливать врага всем, что имеет, чтобы затормозить его продвижение. Один на один, и даже двое против одного, у неё не было шанса.
Дружеские иконки мигали на дисплее, а затем пропадали. Количество наших союзников оставалось постоянным исключительно благодаря американскому спецназу.
Число иконок, означающих Мимиков, непрерывно росло. Половина каналов связи молчала, другая — была забита смесью панических воплей и мата. Я не слышал никого, отдающего приказы. Предсказание Йонабару начинало сбываться.
Я открыл канал связи с Ритой:
— Что теперь?
— Будем делать то, что мы лучше всего умеем — убьем парочку Мимиков.
— А поконкретнее?
— Двигай за мной, покажу.
Мы присоединились к битве. Багровая броня Риты стала знаменем, объединявшим за собой нашу раздробленную армию. Мы двигались от одного солдата к другому, собирая их в стадо. Пока не убит последний Мимик — надо бороться.
Валькирия летала с одного конца «Цветочного Шоссе» на другой, принося безмолвное послание надежды всем, кто ее видел. Даже у японских солдат, только недавно начавших сражаться на ее стороне и еще никогда не видевших ее бронекостюма, появлялось новое чувство цели при виде этой сверкающей красной стали. Куда бы она ни шла, сердце битвы следовало за ней.
В своих доспехах Рита была непобедима. А у ее сообщника, вашего покорного слуги, может и была ахиллесова пята или две, но и со мной никакой из тварей было не справиться. Человеческий враг встретил своих палачей. Пришло время показать Мимикам, как глубоко в аду их место.
Собирая боеприпасы и аккумуляторы с павших, мы отплясывали джиттербаг смерти на поле боя. Если на нашем пути становилось строение, мы прорубали топорами путь сквозь него. Мы взорвали склад горючего, чтобы уничтожить целую толпу Мимиков и обрушили часть антенны нашей базы, чтобы использовать ее как баррикаду. Стальная Сука и ее оруженосец стали воплощением смерти.
Мы наткнулись на человека, укрывшегося за пылающим остовом броневика. Мимик надвигался на него, и я знал без всяких слов, что этот — мой. Я ударил, Мимик упал, и я быстро шагнул между его тушей и человеком, прикрывая того от электромагнитной пыли, сыпавшейся с тела. Без фильтров бронекостюма пыль была смертельна.
Рита взяла под контроль пространство вокруг раненного. Дым, вздымавшийся от машины, уменьшил видимость до нуля. Метрах в десяти, в направлении на шесть часов, завалилась на бок стальная башня. Локатор высвечивал за ней бурление белых точек. Если бы мы остались, Мимики вскоре хлынули бы на нас.
Нога человека была придавлена и пробита перевернутым броневиком. Он был здоровенный, а на его шее, намного более толстой, чем моя, болтался старый пленочный фотоаппарат. Это был Мёрдок — журналист, стоявший рядом с Ритой и снимавший нашу физподготовку.
— Я думала, ты избегаешь появляться на поле боя. — сказала Рита, опустившись на колено и осматривая его ногу.
— Тут был отличный кадр, сержант-майор. Потянул бы на Пулитцеровскую, если бы я смог ее получить. Малость не подрассчитал, что может рвануть. — В уголках его рта скопились сажа и грязь.
— Даже и не знаю, повезло тебе или нет.
— Я встретил в аду богиню, значит капелька везения у меня, пожалуй, осталась. — Ответил он.
— Этот кусок брони довольно глубоко вошел в твою ногу. На то, чтобы вытащить тебя, уйдет слишком много времени.
— И какой у меня выбор?
— Можешь остаться и снимать до тех пор пока Мимики тебя не задавят, или я могу отрезать ногу и перенести тебя в лазарет. Выбирай.
— Погоди, Рита!
— У тебя только минута на решение. Мимики уже рядом, — и она подняла топор, даже не собираясь, на самом деле, оставить ему эти шестьдесят секунд.
Мёрдок перевел дыхание.
— Можно я спрошу?
— Что?
— Если я выживу, ты позволишь мне сфотографировать тебя нормально, без высунутого языка и без выставленного среднего пальца?
Японские и американские войска встретились примерно через два часа после начала нападения. Ко времени, когда солнце выбралось с восточной половины неба и засияло прямо над головой, солдаты наладили что-то, что можно было назвать линией обороны. Уродливой, но не отступающей. Нас было еще много живых, способных двигаться и сражаться.
Мы с Ритой неслись по руинам базы.
Глава 5
Линия обороны проходила вокруг центра базы «Цветочное Шоссе», отрезая выпуклый полукруг с берегом в качестве прямой линии. Спецназ американцев закрепился в центре рваной дуги, где вражеские атаки были наиболее ожесточенными. Солдаты, лежа за мешками с песком и укрывшись в развалинах, поливали врага пулями, ракетами, и самым отборным матом, какой только знали.
Если провести воображаемую линию от американских солдат к острову Котойуши, то тренировочное поле номер 3 будет прямо посередине. Там Мимики и вышли на берег. Они вообще, как правило, вели себя не разумнее садовых инструментов. В их военном репертуаре не было внезапных атак. И можно было быть уверенным, что их слабое место — привлекающий стрельбу сервер, будет сильно защищен окружением из основной части их сил. Ракеты, зарывавшиеся под скалы и разбивавшие их, кассетные бомбы, разделявшиеся на тысячу бомб, боеприпасы объемного взрыва, сжигавшие все рядом с собой — все технологичные инструменты разрушения, придуманные человечеством, были просто бесполезны. Победить Мимиков — это как разрядить бомбу — надо обезвредить каждую ее часть в строго определенном порядке, или она взорвется вам в лицо.
Наши с Ритой бронекостюмы идеально подходили друг к другу — кровь и песок. Один топор прикрывал спину другому. Мы уворачивались от дротиков, прорубались сквозь Мимиков и пробивали дыры в бетоне карбид-вольфрамовыми шипами в поисках Мимика, чья смерть могла положить этому конец.
Я достаточно хорошо знал процедуру: уничтожить антенну и резервные копии, чтобы стало невозможно отправить сигнал в прошлое. Я считал, что уже достиг этого на 159-й петле, и сомневался, что напортачить могла Рита. Но каким-то образом все началось сначала. Узнать Риту поближе на этом 160-м повторе было мило, но взамен попала в переплет база «Цветочное Шоссе». Когда пыль рассеется, здесь, явно, окажется очень много погибших солдат и большие потери среди нестроевого персонала.
Оставалось надеяться, что у Риты была какая-то идея. Она прошла через большее количество петель, чем я, и, может быть, она видела что-то, что я упустил. Думая, что уже стал ветераном, рядом с ней я все еще оставался салагой, только что вышедшим из учебки.
Мы стояли на спортплощадке номер 3. С одной ее стороны была повалена баррикада из колючей проволоки, а заборы из сетки завалены и растоптаны — с трех других. Площадь оказалась забита Мимиками, можно сказать, стоявшими плечом к плечу, если бы у них были плечи. Бетон, не в силах выдержать их вес, потрескался и просел. Солнце уже начало опускаться все ниже, отбрасывая сложные тени на неровной земле. Дул ветер, такой же сильный, как накануне, но фильтры бронекостюмов отсекали следы океанского запаха.
И там был он — Мимик-сервер. Рита и я заметили его одновременно. Я без понятия, откуда мы знали, что это он, но мы знали.
— Не могу связаться со своим отрядом поддержки. У нас не будет поддержки с воздуха.
— Как по мне, ничего нового.
— Ты помнишь, что делать?
Я кивнул внутри своей Брони.
— Тогда за работу.
Поле было набито десятью тысячами квадратных метров Мимиков, ждущих наших топоров, чтобы отправиться в объятья смерти. Мы двинулись им навстречу.
Четыре коротких ноги и хвост. Сколько бы раз я не увидел Мимика, он никогда не напоминал мне ничего, кроме мертвой и раздувшейся лягушки. По внешнему виду сервер никак не отличался от его клиентов, но мы с Ритой знали разницу.
Они жрали землю и выделяли яд, оставляя после себя пустыню. Чужой разум, который их создал, открыл межзвездные путешествия, научился посылать сообщения сквозь время, и теперь они взяли наш мир и пытались превратить его в подобие своего собственного. Каждое дерево, цветок, насекомое, животное и человек — все были приговорены.
На этот раз сервер надо было уничтожить. Больше никаких ошибок. Если мы не сможем, то и битва не сможет закончится. Я вложил всю инерцию, которую посмел, в топор, нанося точный удар по антенне.
— Есть!
Сзади обрушилась атака.
Тело отреагировало до того, как я успел подумать. На поле боя я отключал свое сознание от управления движениями. Холодные, беспристрастные расчеты подсознания были куда точнее, чем могли быть сознательные.
Бетонная плита под ногами раскололась пополам, посылав в воздух клубы серой пыли, как будто земля взорвалась. Моя правая нога проехалась, удерживая равновесие. Я все еще не видел, кто на меня напал. Не было времени, чтобы ввести в игру мой массивный боевой топор.
Руки и ноги двигались, следуя за смещением центра тяжести. Пульсация пробегала по нервам, стараясь обеспечить необходимую скорость, чтобы вовремя уклониться. Если бы мой позвоночник был приварен к броне за спиной, она бы гремела как гром.
Я ударил топорищем. Правильно выполненный, этот удар почти так же разрушителен, как выстрел отбойника. За исключением лобовой брони танка, было, наверное, не так много вещей, способных выдержать прямой удар 370-ю килограммами пронзительной силы.
Топор отскочил. Твою мать!
На краю поля зрения промелькнула тень. Не было времени уклониться. Я даже вдохнуть после своего удара не успел, а уже шел ответный. Вот и он. На мгновение мое тело оторвалось от земли, потом я покатился, а перед глазами у меня менялись небо и земля. Небо и земля. Я вышел из переката и вскочил на ноги одним гибким, текучим движением.
Со все еще поднятой в ударе ногой, там стоял бронзово-красный бронекостюм. Рита!
Может, она сбила меня с пути незамеченной мною атаки? Или я помешал ей? Но это точно была она — та, кто отправил меня поваляться в пыли.
Какого черта?!..
Красный бронекостюм пригнулся и атаковал. Лезвие топора сверкнуло, как край бритвы. Я позволил своему телу сражаться. Сто пятьдесят девять петель я тренировал его двигаться с легкостью, и это принесло плоды. Первый удар пришел сбоку и миновал меня, буквально, на толщину волоса. Второй, ужасный, идущий сверху вниз свинг, я отклонил рукоятью своего топора. До того, как последовал третий, я от греха подальше отскочил и увеличил дистанцию.
У меня перехватило дыхание, когда я осознал реальность ситуации.
— Какого хера ты творишь?!
Рита медленно шла ко мне, помахивая топором так низко, что почти задевала землю. Потом остановилась, и связь сквозь треск донесла до меня ее высокий, чистый голос, так не подходивший для поля боя:
— А на что похоже?
— Похоже, что ты пытаешься меня, на хер, прикончить!
— Люди воспринимают передачи Мимиков, как сны. Антенна, которая принимает передачу — наш мозг. Но это действует в обе стороны. Мозг адаптируется, и мы становимся передающими антеннами. Я больше не в петле, но все еще подключена и могу чувствовать сервер Мимиков потому, что все еще остаюсь антенной. Мигрени — это побочный эффект. Они же есть и у тебя, верно?
— С чего ты заговорила об этом сейчас?
— С того, что в прошлый раз именно поэтому ничего не получилось. Хоть ты и уничтожил резервные копии, но ты не уничтожил антенну — ею была я.
— Рита, я не понимаю.
— Антенна работает в обе стороны. Если ты ею стал, Мимики все еще могут создавать петли. Я — антенна. Ты пойман в петлю. Если убьешь меня — петля разомкнется. Если я убью тебя, то это станет реальностью. Навсегда. Только один из нас может избежать ловушки.
Ни в чем этом я не видел никакого смысла, снова чувствуя себя новичком в ловушке непонятной временной петли. Я молился, желая стать таким же сильным, как Валькирия, которую я увидел шагающей по полю боя и превратил себя в труп бесчисленное количество раз, пытаясь следовать по ее стопам. Теперь, после 160 попыток, я, наконец, получил право стоять рядом с ней. Мы сражались вместе, смеялись вместе, ели обед и прикалывались вместе. Я протащил себя через ад, чтобы быть с ней, и вот теперь мир собирался разлучить нас! Да уж, сложно обломаться сильнее! Тот же цикл, который сделал из меня воина, собирался меня убить.
— Если человечество собирается победить, то нам нужен кто-то умеющий разрывать петли времени. — Ритин голос был спокоен и холоден.
— Подожди, должна быть…
— Сейчас мы определим, кто будет этим кем-то, Рита Вратаски или Кeйджи Кирия.
И она атаковала.
Я бросил винтовку. Против Стальной Суки у меня не будет времени целиться и нажимать спусковой крючок. Обеими руками я сжал свой боевой топор.
Наш поединок разворачивался по всей базе. После поля номер 3, мы оказались на той спортплощадке, где проходила физподготовка, и продолжали биться, попирая остатки генеральской палатки, в которой он укрывался от солнца. Мы миновали тлеющие руины казармы 17-й роты и скрестили топоры перед ангаром. Лезвия скользнули мимо друг друга, я поднырнул под удар и побежал дальше.
Остальные солдаты останавливались и недоуменно глядели нам в след. Их шлемы скрывали выражения лиц, но не их шок. Да и почему нет? Я сам не мог поверить в то, что происходит! Мой разум отказывался служить, но мое тело не обращало на это внимания и продолжало работать, как хорошо смазанная машина. Оно стало ею. И с его отточенными до совершенства движениями, я перешел в атаку.
Когда мы достигли линии американских войск, зеленый огонек на моем дисплее мигнул о входящем сообщении для Риты. Связь между нашими бронекостюмами продолжала работать.
— Старший псарь Бешенному псу, — прозвучал мужской голос. Рита еле заметно замедлила движения, и я, воспользовавшись шансом, увеличил между нами дистанцию. Голос продолжил, — Вражеские силы успешно подавлены в районе операции. Ты как будто занята? Нужна поддержка?
— Ответ отрицательный.
— Есть распоряжения?
— Держите японцев подальше. Я не хочу отвечать за то, что будет, если они начнут мешаться под ногами.
— Принято. Хорошей охоты! Старший псарь эфир освободил.
Канал закрылся и я закричал Рите:
— Это все, что ты можешь сказать? Привет? Что за хрень?! — ответа не было, Ритина броня приближалась. На разговоры не было времени. Я был слишком занят, защищая собственную жизнь.
Не знаю, пыталась ли Рита действительно убить или только проверяла меня. Я был точной машиной, не тратившей лишних циклов на обработку ненужной информации. Рита и все более сложное, чем бежать/отбить/увернуться, могло подождать. Независимо от намерений, ее атаки были на самом деле смертельны.
Справа от меня находились главные ворота базы. Мы оказались на том самом пути, который я всегда использовал, пробираясь на американскую половину, чтобы стянуть один из Ритиных топоров. Линия обороны спецназа США проходила как раз по тому месту, где раньше стояли мускулистые часовые.
Рита размахивала топором, не обращая внимания, кого или что он мог зацепить, а я не видел никакого смысла втягивать кого-либо еще, так что я начал отводить нас от линии. Столовая номер 2 была метрах в ста впереди. Дротики повредили строение, но, тем не менее, оно еще стояло. Дистанция от линии обороны была вполне подходящей, так что секундой позже я пролетел эти сто метров и ворвался внутрь через дверь на дальней стороне здания.
Внутри были сумерки, света хватало только для того, чтобы что-то видеть. Опрокинутые на бок столы свалены в импровизированную баррикаду перед противоположным входом. Пол был усыпан едой и полупустыми бутылками соевого соуса. В помещении не было никаких признаков людей — ни живых, ни мертвых.
Здесь я провел бесчисленные обеды, наблюдая как Рита ест. Здесь я дрался с гориллой-переростком из 4-й роты и играл в «слабо сожрать» с Ритой и ведром умебоши. Разве не лучшее место для нас с ней, чтобы решить нашу судьбу на смертельной дуэли?
Оранжевый свет засиял в проломе западной стены. Взглянув на часы рядом с дисплеем, я едва смог поверить, что прошло восемь часов с начала боя. Уже приближались сумерки. Неудивительно, что я чувствовал, будто мой бронекостюм подбит свинцом. Мои мышцы не были тренированы для такого. Аккумуляторы почти сели, и системы были на грани отключения. Я никогда не был в бою даже и половины такого времени.
В столовой показалась красная броня Риты. Я блокировал топором горизонтальный свинг, каркас моих доспехов скрипнул. Если бы я остановил этот удар в лоб, крутящий момент приводов просто разорвал бы мой бронекостюм, вывернув его наизнанку. Меня вновь охватил страх перед тем, на что Рита Вратаски была способна. Она была вундеркиндом боя и научилась считывать каждый мой финт и каждый блок.
В бою все движения делаются на подсознательном уровне. Это вдвойне трудно компенсировать, когда кто-то учится читать эти движения. Рита была на полшага впереди меня. Она поворачивалась, чтобы нанести смертельный удар в то место, где я буду, даже прежде, чем я там оказывался.
И попадала. Я инстинктивно шагнул ближе к ней, едва избежав всей тяжести ее топора. С моего левого плеча полетели пластины. Красная сигнальная метка загорелась на дисплее.
Ритина нога врезалась в меня, и не было возможности избежать этого. Я полетел по комнате, высекая из своего бронекостюма искры о сломанный бетонный пол. Меня развернуло и я врезался в стойку. Поток палочек для еды хлынул мне на голову.
Рита уже снова двигалась. Нет времени передохнуть. Голова, проверка. Шея, проверка. Торс, правое плечо, блок правой руки… Все, кроме бронепластины левого плеча проверено. Я еще могу сражаться. Выпустив топор, я уцепился перчатками за угол стойки и перепрыгнул ее. Ритин удар поднял брызги дерева с металлом позади меня.
Я оказался на кухне. Передо мной протянулся ряд огромных, промышленных газовых плит и раковин из нержавейки. Сковороды и кастрюли, достаточно большие, чтобы готовить в них целых свиней, висели вдоль стены. Груды пластиковой посуды достигали потолка, а в аккуратных рядках лотков все еще стоял несъеденный, остывший завтрак.
Сбивая подносы, я отступал в лавине еды и пластика. Рита приближалась. Я швырнул в нее котел. Есть! Со звуком гонга котел отскочил от шлема ее вишнево-красной брони. Похоже, этого маловато, чтобы ее переубедить. Может, стоило попробовать вместо котла кухонную раковину? Новым взмахом топора Рита снесла половину стойки и развалила железобетонный столб.
Я продолжал пятиться пока не уперся в стену и, бросившись на пол, увернулся от опасного горизонтального взмаха топора. Морда бодибилдера, все еще бездумно скалившегося на кухню со стены, приняла удар вместо меня. Я бросился Рите в ноги, но она отскочила в сторону, и я позволил инерции вынести меня к ошметкам стойки. Мой топор лежал там, где я его оставил.
Поднимая однажды брошенное оружие, ты даешь понять только одно — ты снова готов сражаться. Никто не подбирает оружие, не планируя им воспользоваться. Было ясно, что я не могу бежать вечно. Если Рита действительно хотела меня убить, а я начинал думать, что так оно и есть, то убежать не выйдет. Парируя одну атаку за другой, я просто посажу аккумуляторы своей брони. Пришло время сделать выбор.
Была одна вещь, которую мне нельзя было забывать. Я пообещал это себе, когда решил сражаться за выход из петель. Под бронеперчаткой на моей руке скрывался номер 160. А когда там было написано 5, я раз и навсегда решил брать с собой в следующий день все, чему могу научиться. Я не делился секретом этих цифр ни с кем. Ни с Ритой, ни с Йонабару, ни даже с Ферреллом, с которым я так много раз тренировался. Только я знал, что они означают.
Это число было моим ближайшим другом, и, до тех пор, пока оно там было, я не боялся смерти. Не имело значения убьет ли меня Рита. Я все равно никогда бы не смог столького добиться без нее. Что может быть правильнее, чем искупить жизнь спасительницы ценой моей собственной смерти?
Но если я сдамся сейчас, все исчезнет. Кишки, которые я рассыпал на изрытом воронками острове, кровь, которой я захлебывался, рука, которую я оставил на земле. Весь этот ебучий цикл петель. Все развеется, как дым, вьющийся из ружейного ствола. 159 боев, не существовавших нигде, кроме моей головы, бессмысленно исчезнут навсегда.
Если я отдам все, что у меня есть, и проиграю — это одно. Но я не собирался умирать без боя. Наверное, мы с Ритой думали одинаково. Я понимал, что она переживала. Черт, мы с ней были единственными людьми на всей проклятой планете, которые могли это понять! Я прополз каждый сантиметр острова Котойуши, пытаясь найти способ выжить, так же, как это сделала Рита на каком-то поле боя в Америке.
Если я буду жить — она умрет, и я никогда не найду никого подобного ей. А если она будет жить, должен умереть я. Сколько вариантов я не прокручивал в голове, других выходов не видел. Один из нас должен был умереть, и Рита не собиралась договариваться кто. Она собиралась позволить это решить нашему мастерству, выбрав стальной язык оружия. Мне оставалось ответить.
Я взял топор.
Выбежав на середину столовой, я примерился к его весу, стоя почти на том самом месте, где мы с Ритой прошли через историю с умебоши. Забавная штука жизнь, верно? Это было всего день назад, а мне казалось — прошла целая жизнь. В тот раз Рита тоже победила меня. Я бы сказал, что у нее был талант соревноваться.
Ритин бардовый бронекостюм шаг за шагом увеличивался передо мной. Она остановилась ровно за пределами досягаемости моего топора, крепко сжимая в руке свое поблескивающее оружие.
В тишину столовой вторглись звуки шедшего снаружи боя. Взрывы звучали уханьем далеких литавров. Ревущие в небе снаряды взвыли высокими нотами флейт, а автоматические винтовки рассыпались барабанной дробью. Мы с Ритой дополнили композицию звоном хриплых тарелок из карбида вольфрама.
В осыпающихся руинах столовой не было восхищенных зрителей. Лишь груды столов и опрокинутых стульев были единственными молчаливыми наблюдателями смертельного танца бордовой и песочной брони. Двигаясь по спирали, как это всегда делала Рита, мы вычерчивали траекторию на пыли бетонного пола. Мы танцевали военный балет, облекшись в пик технологий человечества, и наше грубое оружие пело тысячелетнюю погребальную песнь.
Лезвие моего топора было тупым и выщербленным. Бронекостюм покрыт сколами, а его батареи были лишь чуть более чем пусты. Мышцы повиновались только благодаря силе воли.
Страшный взрыв, потрясший столовую, заставил нас вздрогнуть.
Я знал, что ее следующий удар будет смертельным. И знал, что мне его не избежать. Времени думать не было. Размышлять надо на тренировках, а бой — это чистое действие. Опыт, вплавленный в меня за 159 битв, направлял мои движения.
Рита потянула свой топор назад в замахе. Мой ответил на ее удар, ударом снизу. Две гигантские дуги скрестились, круша бронепластины.
Была только одна разница между мной и Ритой. Она научилась сражаться с Мимиками сама, а я учился бить их, глядя на нее. Точный момент ее удара и следующий за ним шаг — все это было записано в операционке моего подсознания. Я знал ее каждое следующее движение. Вот почему ее лезвие лишь оцарапало меня, а мой удар пробил ее броню насквозь.
В Ритином багровом бронекостюме зияла дыра.
— Рита!
Топор задрожал в ее руках. Бронекостюм делал все возможное, в попытках отфильтровать неумышленные, судорожные движения мышц. Рукоять карбид-вольфрамовой секиры шумно загремела, выпав из ее перчаток. Кровь, масло, и какие-то неведомые жидкости заструились из раскола в броне. Сцена была очень хорошо знакома, а я чувствовал совершенно новый ужас. Рита дотянулась до моего плеча и нащупала разъем контактной связи. В шлеме ясно зазвучали ее слова:
— Ты победил, Кейджи Кирия. — Голос Риты был сух и пронизан болью. Багровый бронекостюм навалился на меня.
— Рита… зачем?
— Я давно знала. Еще с тех пор, как получила первый сигнал мимиков. Бой кончается всегда.
— Что? Я не..
— Ты — тот кто выберется из этой петли. — Рита закашлялась, механический треск прошел по каналу связи.
Я наконец-то понял. Вчера, когда мы встретились с Ритой, она решила, что должна умереть. В то время я не распознал этого и думал, что случайно зацепил какие-то флажки. Мне надо было пытаться найти путь спасти ее, а я пустил день на самотек.
— Рита, прости! Я… я не знал.
— Не извиняйся. Ты победил.
— Победил? А можем мы просто… просто продолжать повторять петлю? Может, мы никогда ее и не покинем, но мы будем вместе. Навсегда. Мы же можем быть вместе дольше жизни. Каждый день будет бой, но мы умеем сражаться. Если мне надо будет убить тысячи Мимиков, миллион, я это сделаю. Мы это сделаем вместе.
— Каждое утро ты будешь просыпаться с Ритой Вратаски, которая не знает о твоем существовании.
— Мне все равно.
Рита покачала головой:
— У тебя нет выбора. Ты должен разорвать петлю до того, как с тобой случится то, что случилось со мной. Покончи с этим проклятием, пока еще возможно.
— Я не могу пожертвовать тобой ради этого.
— Тот Кейджи Кирия, которого я знаю, не пожертвует человечеством ради себя.
— Рита…
— Время кончается. Хочешь что-то сказать — говори сейчас! — багровый бронекостюм тяжело опустился на землю.
— Я останусь с тобой, пока ты не умрешь… Я люблю тебя.
— Хорошо. Я не хочу умирать одна.
Шлем скрывал ее лицо и я был благодарен этому. Если бы я мог видеть ее слезы, я бы никогда не смог закончить петлю и навсегда ее потерять. Красный свет, заходящего низко в западном небе Солнца, заиграл на багровом бронекостюме Риты, окружив ее блеском рубинового свечения.
— Долгий бой, Кейджи. Уже садится Солнце.
— Это красиво.
— Сентиментальный гаденыш, — в ее голосе слышалась улыбка, — Я ненавижу красное небо.
Это были ее последние слова.
Глава 6
Небо было ярким.
Рита Вратаски была мертва. После того, как я убил сервер Мимиков и зачистил остальных, меня заперли на гауптвахте. Сказали, что я нарушил свой служебный долг. Якобы, проигнорировав по неосторожности приказы начальства, я подверг опасности своих однополчан. Не имело значения, что там не было никакого начальства, отдававшего какие-то гребаные приказы. Им надо было повесить на кого-то смерть Риты, и я не мог их винить за поиски козла отпущения.
Военный трибунал состоялся через три дня после ареста. С меня сняли все обвинения и вместо них повесили награду.
Генерал, тот же, что командовал физподготовкой, похлопал меня по спине и рассказал, какую прекрасную работу я проделал. Он чуть не закатывал глаза, пока это вещал. Я хотел ему сказать, чтобы он засунул ее себе в задницу, за все хорошее, но удержался. Смерть Риты была на моей совести. Не было смысла перекладывать это на него.
Наградой оказался «Орден Валькирии», присуждавшийся солдатам, убившим больше сотни Мимиков в одном бою. Он был изначально создан всего для одного, особенного солдата. Единственным способом заслужить почести выше этой, было погибнуть в бою, как это сделала Рита.
Я, действительно, перебил груду этих мразей. Больше, чем убила Рита за все время, и всего в одном бою. Я не очень помню, что происходило после того, как я уничтожил сервер, но, кажется, я нашел новый аккумулятор и продолжил в одиночку выносить Мимиков, пока не перебил около половины всех напавших на базу «Цветочное шоссе».
Восстановление базы было в полном разгаре. Половина зданий сгорела дотла, и вывоз обломков был сам по себе монументальной задачей. Казармы 17-й роты больше не было, и от детектива, который я так и не удосужился дочитать, не осталось ничего, кроме пепла.
Я бесцельно брeл среди деловито сновавших взад и вперед по всей базе людей.
— Дерутся, как остервенелые маньяки, да? Так нынче поступают переодетые герои?
Голос был знакомым. Я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть летящий прямо в меня кулак. Левая нога сама сменила положение. Времени думать не было. Все, что я мог успеть — это решить, включить ли тумблер контратаки в моей голове. Если бы включил, рефлексы вплавленные в меня за 160 петель взорвались бы, перенимая управление телом, словно роботом.
Я мог перенести вес на левую ногу, отвести удар плечом, захватить локоть нападавшего и, шагнув вперед правой ногой, воткнуть ему мой собственный локоть под ребра. Достаточно на первый удар. Я прокрутил симуляцию в голове и понял, что сломаю ребра нападавшему еще до того, как узнаю, кто он, так что я решил просто принять удар. Худшее, что могло случиться — я бы заполучил фингал.
Получилось больнее, чем я ожидал. Сила удара отбросила меня назад, и я ударился, приземлившись на задницу. По крайней мере, ничего не сломал — все прошло по плану. Было неплохо узнать, что передо мной открылась карьера боксерской груши, если вдруг с армией не сложится.
— Не знаю, насколько ты вундеркинд, но ты точно немерянно заносчивый говнюк!
— Оставь его в покое.
Надо мной стоял Йонабару и, похоже, хотел продолжать наносить удары, но ему заступила дорогу женщина в простой солдатской рубашке. Ее левая рука была на перевязи. Белоснежные бинты резко контрастировали с ее рубашкой цвета хаки. Должно быть, подруга Йонабару. Я был рад, что они оба живы.
В глазах женщины был свет, непохожий на то, что я когда-либо видел прежде. Как если бы она смотрела на льва, который сорвался с цепей. Это был взгляд, предназначенный для чего-то более внушительного, чем человек.
— Разгуливаешь тут, словно ничего не случилось!.. Меня тошнит от одного твоего вида!
— Я сказала, оставь его в покое.
— Да пошел он на хер!
И он ушел, еще до того, как я успел подняться. Я медленно встал и побрел прочь. Челюсть болела не сильно. В сравнении с той пустотой, что оставила во мне Рита, это было просто ничто.
— Он неплохо вмазал, — услышал я за спиной. Это был Феррелл. Он выглядел так же, как всегда, может разве одна-две морщинки, напоминавших про бой, добавились на лбу.
— Вы видели?
— Прости, я не успел его остановить.
— Ничего.
— Постарайся не держать на него зла. Он потерял очень много друзей в тот день. Ему просто нужно немного времени, чтобы успокоиться.
— Я видел Ниджу… то, что от него осталось.
— Наш взвод потерял семнадцать человек. Всего, говорят, тысячи три погибло, но точное число пока не известно. Помнишь ту симпатичную девушку, которая заправляла в столовой номер 2? Ее тоже больше нет.
У меня вырвался горький вздох. Феррелл продолжил:
— Ты не виноват, хотя, это едва ли важно в такое время, как сейчас. Но знаешь, ты неслабо пнул подругу Йонабару. В числе прочих.
— Прочих?
— Прочих.
Значит и Феррелл в списке людей, по которым я прошел в бою. Кто его знает, что еще я натворил. Ни черта не вспоминалось, но было ясно, что на поле боя я оказался маньяком-убийцей. Может, это из-за меня у подруги Йонабару рука на перевязи? Тогда неудивительно, что он взбесился. Пинка бронекостюма более, чем достаточно, чтобы такое устроить. Черт, да он может запросто превратить внутренности в кашу!
Я надеялся, что Йонабару запомнил тот страх. Это помогло бы ему выжить в следующих битвах. Может, он и не думал больше обо мне как о друге, но для меня он другом остался.
— Простите.
— Забудь. — Феррелл определенно не злился. Скорее, казалось, он выглядел благодарным, — Кто научил тебя так управлять бронекостюмом?
— Вы, сержант.
— Я серьезно, сынок. Если бы речь шла о строевой подготовке — дело другое, но во всей японской пехоте не найдется солдата, который бы научил тебя так драться.
Сержант Бартоломе Феррел прошел через больше боев, чем кто бы то ни было в ОСС. Он знал, каким воином он был и понимал, что, если бы я не сбил его с ног, он был бы мертв. Ему было ясно, что зеленый рекрут, стоявший перед ним, был лучшим воином, чем он мог хотя бы надеяться стать. И он знал, что в бою важен только один ранг — умение сражаться.
Сержант Феррелл был ответственным за построение основ моих навыков. Но я не мог объяснять ему все это, так что, я не пробовал.
— Да, чуть не забыл, тут какая-то мышка из американского корпуса тебя искала.
Шаста Рэйл. Ta Шаста Рэйл, с которой мы коротко повстречались в Небесной Ложе. В этот раз мы едва перекинулись с ней словом. Другая Шаста, у которой я заимствовал боевой топор, осталась теперь лишь частью петли времени.
— А где временная казарма 17-й роты? И что с ангаром? Я бы хотел проверить свою броню.
— Только из каталажки — а уже броню проверять? Да, ты настоящий боец.
— Я самый обыкновенный.
— Американский отряд забрал твою броню. Если поразмыслить, то как раз эта мышка за ней и приходила вместе с остальными.
— Что они собрались делать с моей броней?
— У главнюков есть планы. Не удивляйся, если тебя прикрутят к спецназу США.
— Серьезно?
— Им нужен кто-то на место Валькирии. Я уверен, ты как раз подойдешь. — Феррелл похлопал меня по плечу и мы разошлись.
Я направился на американскую сторону базы, чтобы найти Шасту и свой бронекостюм. Казармы и дорога так сильно обгорели, что было трудно сказать, где заканчивалась японская сторона, и начиналась американская. Даже часовые исчезли вместе со всеми их мышцами.
Бронекостюм я нашел в мастерской Шасты. Как и ее саму. Кто-то нацарапал на грудной пластине моей брони «Убийца Кейч». «Кейч» — так американцы произносят мое имя. Похоже, у меня появился собственный позывной. Они не теряли времени. Ну, это было неплохое имечко для свинской жопы, получающей медали, убивая друзей. Нужно поблагодарить того, кто его придумал. Что за тупорылый мир!
Шаста заметила, как я смотрю на надпись.
— Я следила за ним, как могла, но они все-равно написали. Простите. — у меня появилось чувство, что нечто подобное она уже говорила в прошлом. Рите.
— Не беспокойся об этом. Я слышал, ты меня искала?
— Я хотела отдать вам ключ от Небесной Ложи.
— Ключ?
— Так меня просила Рита. Никто не входил туда с тех пор, как вы вышли. Было нелегко сдерживать их целых три дня, но я могу быть изобретательной. — она подала мне ключ-карту, — Просто не обращайте внимания на все те штуки на входе.
— Спасибо.
— Я рада, что смогла помочь.
— Можно тебя спросить кое о чем?
— Что?
— Ты… ты не знаешь, почему Рита покрасила доспехи красным? Вряд ли это был ее любимый цвет. Я подумал, ты можешь знать.
— Она сказала, что хочет выделяться. Но я не знаю, зачем кто-то может захотеть выделяться на поле боя. Это, ведь, просто сделает тебя более легкой целью.
— Спасибо. В этом есть смысл.
— Я думаю, на вашем вы хотите рога? — должно быть, я нахмурился, потому что она тут же добавила, — Простите! Я просто пошутила!
— Отлично. Мне надо научиться контролировать свой хмурый вид. Спасибо за ключ. Пойду проверю Небесную Ложу.
— Пока вы не ушли…
— Да?
— Это не мое дело, но мне интересно…
— Что именно, — спросил я.
— Вы были с Ритой старыми друзьями?
Я сжал губы в кривой усмешке.
— Простите, мне не надо было спрашивать.
— Нет, все в порядке. На самом деле мы…
— Да?
— Мы только встретились.
— Верно. Мы же только прибыли на базу. Глупо было спрашивать.
Я оставил Шасту и зашагал к Небесной Ложе. Я открыл дверь мягко, хотя и знал, что никого не потревожу.
Желтая лента со словами «БИОЛОГИЧЕСКАЯ УГРОЗА», отпечатанными через регулярные промежутки, пересекала вход. Около моих ног лежал огнетушитель, а пол покрывало зернистое вещество. Я догадался, что это было то, что Шаста назвала изобретательностью. База все еще была покрыта электромагнитной пылью Мимиков, и объекты, не являющиеся жизненно важными, такие, как Небесная Ложа, не стояли на первых местах в очереди на дезинфекцию. Умно.
Я вошел внутрь. Воздух был затхлым. Запах Риты уже исчез из комнаты. Все осталось на тех же местах, где и было, когда мы вышли. Опавшая пластиковая сумка, кофемолка и портативная плитка только подчеркивали, насколько коротким было ее пребывание здесь. Это были единственные следы, подтверждающие, что она здесь вообще была. Почти все остальное, чем она владела, было стандартно-военным. Набор для приготовления кофе был ее единственной личной вещью. Конечно, она не оставила мне записку. Это было бы слишком сентиментально для Стальной Суки.
В кружке на стеклянном столике все еще был заваренный Ритой кофе. Я взял кружку. Кофе был густым и темным. Он давно остыл до комнатной температуры. Мои руки дрожали, посылая легкие круги по черной поверхности. Так вот, как Рита встретила свое одиночество. Теперь я понял.
Ты была просто фигурой на доске, а я — фигура, что тебя сменила. Не больше, чем фальшивый герой, необходимый миру. И вот теперь, этот никуда не годный мир собирался повести меня по тому же окровавленному, дымящемуся полю боя. Но ты, ведь, никогда не ненавидела так обошедшийся с тобою мир.
Ну так и я не дам ему погибнуть. Пусть он забросит меня на поле Мимиков с одним лишь карбид-вольфрамовым топором и в помирающей броне, я пробьюсь. Я пройду по пояс в крови через столько боен, сколько не видели все вместе взятые ветераны ОСС, и выйду невредимым. Я буду тренироваться, пока не смогу с точностью до наносекунды нажимать на спусковой крючок и делать каждый шаг. Я не позволю дротикам и оцарапать краску на моей броне.
Пока живу и дышу, человечество не падет. Я обещаю тебе! Пусть это займет уйму лет, но я выиграю для тебя эту войну. Даже, если тебя не будет здесь, и ты не сможешь этого увидеть. Ты была единственным человеком, которого я хотел защитить, и теперь тебя нет.
Горячие слезы подступали к глазам, когда я смотрел сквозь трещины стекла на небо, но я не собирался плакать. Ни по тебе, ни по друзьям, которых потеряю в грядущих битвах. По друзьям, которых не смогу спасти. Я не заплачу по тебе, пока не кончится война.
Сквозь искривленное окно я видел небо, кристально голубое, выглядевшее вечным. Ленивое облачко плыло по нему вдали. Я повернулся лицом к окну, и, как сухая губка поглощает воду, всем телом впитывал ясное, безграничное небо.
Ты ненавидела быть одна, но ты держалась от казарм подальше, спала и просыпалась в одиночестве, потому что слишком трудно смотреть в лицо друзьям, которые, как ты знала, должны умереть. Пойманная в жестокий, бесконечный кошмар, ты думала лишь об одном — о них. Ты не была в силах потерять хоть одного из них, без разницы, кого.
Красный был твоим цветом, твоим и только твоим. Он должен остаться с тобой. Я выкрашу свою броню небесно голубым, тем цветом, который, как ты сказала, любишь, когда мы в первый раз встретились. И на поле с миллионом солдат, я буду выделяться среди всех остальных, буду громоотводом для атак врага. Я стану их целью.
Какое-то время я сидел там, держа последнюю в ее жизни кружку кофе, заваренного ею для того, с кем она была едва знакома. Тонкий аромат перемешивал во мне печаль с нестерпимой тоской. На поверхности кофе покачивалось небольшое пятнышко сине-зеленой плесени. Я поднес кружку к губам и выпил.
|
|
| |
|
|
| 30.11.15 06:29 | Сокрытое в глубинах |
ru |
СОКРЫТОЕ В ГЛУБИНАХ
Кайафас однажды заметил, что лучший способ отыскать местных еретиков — это забиться поглубже в ближайшую дыру. Несмотря на очевидную небрежность подобных его высказываний, Эмберли не могла не согласиться, что в них была крупица истины. Будучи успешным инквизитором (что означало пребывание не только в здравом уме и добром здравии, но и в относительной сохранности тела и души), она не раз за свою карьеру убеждалась в склонности еретиков к тайным встречам в заброшенных туннелях, инженерных каналах и застроенных руинах старых городов, послуживших фундаментом для разросшихся на их костях городских агломераций. Все последователи Темных богов ценили уединение и скрытность, а тот конкретный подвид еретиков, который наиболее интересовал Эмберли, нуждался еще и в складских помещениях для контрабанды.
В то же время торговцы инопланетными артефактами старались обосноваться поближе к посадочным площадкам, где приземлялись шаттлы с небольшим, но ценным грузом. На Железняке таким местом был небольшой вспомогательный космопорт на вершине самого высокого шпиля города-улья. Император упаси, чтобы местным аристократам пришлось несколько лишних часов дожидаться доставки инопланетных лакомств.
— Насколько надежен этот твой информатор? — спросила Эмберли, небрежно просовывая руку сквозь прорезь в накидке, чтобы достать закрепленный на поясе болт-пистолет. Ее темно-синий наряд, по счастливой случайности оказавшийся на пике моды в этом сезоне, как и дымчато-серый облегающий комбинезон под ним, прекрасно сливались с тускло освещенным техническим туннелем, идущим меж складских помещений под посадочной площадкой. Общественные коридоры были вечно переполнены путешественниками и их свитами, не говоря уже о простых работягах, также прибывающих по воздуху, чтобы по пути на службу не осквернять своими стопами владения местной элиты.
— Смотря что понимать под словом «надежный», — ответил Пелтон.
В отличие от Эмберли, он свое оружие — исключительно функциональный лазпистолет, лишенный каких-либо витиеватых гравировок — держал на виду. Эмберли изображала представительницу мелкопоместного дворянства, а телохранители подобных особ любили выставлять свое оружие напоказ, поскольку в большинстве своем слабо представляли, как им пользоваться.
— Для портового отребья он, вроде, та еще шишка, — услужливо пояснила Земельда.
Эмберли мысленно перевела это как «достаточно надежный». Или что-то в этом духе. Сложно было представить себе человека, менее походящего на служанку знатной дамы, чем Земельда, бывшая уличная торговка. Однако, как ни парадоксально, в ее прикрытии никто из случайных встречных и не подумал усомниться, если только, конечно, не заметил выступающий под накидкой лазпистолет. Девушка достала свое оружие на мгновение быстрее, чем Пелтон, и тот с гордостью улыбнулся, радуясь успехам превзошедшей учителя ученицы.
— Действуем как обычно, — сказала Эмберли, вкладывая в голос немного металла, чтобы привлечь внимание своей команды. — Фликер, Земми, вы со мной. Остальные прикрывают сзади.
— В достаточной мере удовлетворительное распределение ресурсов, — заявил Мотт.
Эмберли вздохнула, собираясь приказать ему замолчать, но ученый утих и без подсказки. Очевидно, простое заявление уже запустило в его аугментически улучшенном мозгу сложную цепь мыслительных операций.
— Согласен, — подтвердил Янбел своим характерным каледонским выговором, тоже доставая лазпистолет. Если случится перестрелка, техножрец будет наиболее полезным среди оставшихся в тылу, но Эмберли полагала, что до этого не дойдет. По крайней мере, надеялась. Мотт тоже умел держать в руках пистолет в случае необходимости, но мог также легко зависнуть, погрузившись в вычисление оптимальной траектории полета пули вместо того, чтобы просто давить на спуск. Что касается шестого члена инквизиторского отряда…
— Ракель, — спросила Эмберли, — ты что-нибудь чувствуешь?
— Она стара, — ответил хриплый голос. Псайкер посмотрела в лицо инквизитору и взгляд ее на миг прояснился, — стара, но бессмертна.
— Кто она? — спросила Эмберли, надеясь если не на прямой ответ, то хотя бы на какую-нибудь подсказку. Техноколдовство тау порой бывало непостижимо странным, но их устройства никогда не были по-настоящему живыми. Или бессмертными, что совсем не одно и тоже.
Ракель красноречиво пожала плечами.
— Она поет, — сообщила псайкер, — поет в пустоту, но те люди, они не слышат ее.
— Люди. Хорошо, — Эмберли ухватилась за полученную крупицу информации, — сколько их там?
Ракель показала на пальцах правой руки:
— Вот столько.
— Спасибо.
Эмберли не поняла, какими пальцами псайкер обозначала количество, подогнутыми или оставшимися, но даже худший вариант — пятеро против троих — выглядел весьма недурно, особенно когда двое из пятерых — это она сама и Пелтон, да и Земельда вполне могла за себя постоять. Если только Ракель не пыталась показать больше пяти, но об этом лучше даже не думать.
— Блок номер семнадцать, — напомнил Пелтон полушепотом, хотя едва ли его голос мог просочиться сквозь толстый металл двери, на которую он указывал. Как и все вокруг, дверь покрывал тысячелетний слой грязи, так что Эмберли едва удалось различить ее очертания. «Значит, вероятность засады тоже не велика», — подумала инквизитор. Отпечатки их следов были единственными на многовековом слое пыли, которая при каждом их шаге поднималась облачками почти до колен.
— Янбел? — Эмберли отошла в сторону, освещая для него замок своим фонарем.
По лицу юного техножреца расползлась улыбка.
— Давненько я таких не встречал… — сообщил он, тыкая в панель мехадендритом, внезапно появившимся из-под балахона. — Последний раз я видел такой в музее, тот еще кусок… Ах, ты, маленький гад…
Коридор озарился фонтанчиком искр.
— Кто бы не осквернил этот механизм, он явно был ржавоголовым…
Техножрец достал лазпистолет и от души ударил по панели рукояткой. Эмберли вздрогнула, но к счастью, оружие было поставлено на предохранитель.
— Ну что, сможешь… — Земельда не успела закончить вопрос, поскольку Янбел уже отступил с торжествующей улыбкой. Удерживающие дверь болты, громко щелкнув, отъехали в стороны, и дверь повалилась на пол, произведя при этом звук, который буквально сотряс все замкнутое помещение. Эмберли еще долго слышала его отзвуки, многократно отразившиеся от стен коридора.
— Ничего себе подкрались, — произнес Пелтон и первым нырнул в проход, стреляя из лазпистолета наугад.
Конечно, он ни в кого не попал, но помощник инквизитора и не ставил целью кого-либо убить. Контрабандисты наверняка бросились врассыпную в поисках укрытия, не понимая, какого варпа тут происходит. А может, и нет.
Эмберли, последовавшая в проем за своим помощником, обнаружила огромного огрина, который несся на Пелтона, снося на своем пути плохо закрепленные складские стеллажи, которые, падая, оставили бы вмятину и в корпусе «Носорога». В здоровенном кулаке, по размерам превосходящим перчатку космодесантника, огрин сжимал кусок арматуры, и явно намеревался раскроить череп арбитра. Должно быть, Пелтон заметил движение боковым зрением и начал уклоняться, но слишком медленно, чтобы избежать удара.
Скорость реакции Эмберли оказалась выше. За мгновение до смертоносного удара ее пистолет выпустил болт в голову огрина, размозжив почти непробиваемый череп.
— Классный выстрел, мэм, — восхитилась Земельда, заходя внутрь вслед за Эмберли, и тут же сама открыла огонь по контрабандисту, прячущемуся за ящиком в углу зала. Мужчина взвизгнул и исчез за своим укрытием. Был это крик боли или просто жертва оказалась слишком чувствительна к виду расстреливающей его красноволосой фурии — сложно сказать.
— Я целилась в руку, — сказала Эмберли с искренним сожалением, хотя огрин едва ли мог оказаться полезен — недочеловеки были слишком крепкими, чтобы легко разговориться на допросе, и слишком тупоголовыми, чтобы понять, что на самом деле происходит вокруг.
Другое дело люди. Эти могли поведать о многом и быстро, если были достаточно умны, или чуть погодя, если нет. Эмберли подняла ладонь с инквизиторской инсигнией и выкрикнула:
— Именем Инквизиции, сдавайтесь!
Раздался грохот падающего на пол оружия. Похоже, эти контрабандисты были достаточно сообразительными, хотя некоторые из них впоследствии несомненно пожалеют, что не сражались насмерть, пока была возможность.
— Мы вообще-то не ждали Инквизицию, — сообщил слегка обиженный голос из-за ящика, который только что расстреливала Земельда. Контрабандисты начали по одному выползать из щелей, в которые успели забиться, когда началась перестрелка. Портовая шваль: мужчины и женщины, а в некоторых случаях трудно сказать кто, моргали, словно крысы, проспавшие появление хищника в своем логове.
— Нас никто никогда не ждет, — ответил Пелтон, глядя на собеседника с явным отвращением.
На главаре шайки было одеяние из дешевой ткани, но скроенное по наиболее роскошному фасону, куча побрякушек и слишком сильный одеколон. Он из кожи вон лез, чтобы выглядеть преуспевающим коммерсантом, и это с головой выдавало в нем мелкого жулика.
— Что в ящиках?
— Груз, — ответил мужчина, указывая рукой на ящики и тюки. — Все абсолютно законно, клянусь на аквиле. Вот у меня даже документы где-то были…
— Законно, как Ересь Гора, — высказалась Земельда, пиная ногой ящик, который до этого изрядно изрешетила. Доски раскололись, явив разбитый вдребезги обеденный сервиз и пару белых прямоугольных панелей, которые были спрятаны в супнице. — Это техноколдовство тау.
— Строго запрещенное к перевозке, — добавил сухой голос, — имперским указом номер семьсот семьдесят восемь тысяч шестьсот два…
— Спасибо, Мотт, — поспешно вмешалась Эмберли, пока ученый не начал дословно цитировать, и подозвала поближе остальных, прежде чем снова обратиться к съежившемуся дельцу. — Назови имена. У кого ты это взял? Кто покупатели?
Он молчал, очевидно, пытаясь придумать какое-нибудь фальшивое оправдание.
Эмберли подняла болт-пистолет:
— Поторопись, если тебе дороги коленные чашечки.
— Рад буду помочь, — с готовностью закивал несчастный, рассыпая капельки пота со лба и явно не замечая, что инквизитор блефует. — Мне их передал Бран Ларго, капитан «Вечной Веры».
Земельда презрительно хмыкнула.
— Он летает на Гравалакс, вот и привез оттуда эти штуковины. Я понятия не имел, что он такими делами занимается, клянусь на ак…
— Конечно, понятия не имел, — сказала Эмберли с точно отмеренной долей скептицизма, чтобы крысеныш не расслаблялся. — Но тебе придется показать нам все.
— Да, пожалуйста, только нужен орд… — он затряс головой, неожиданно передумав, — делайте все, что хотите.
— Мы всегда делаем, что хотим, — заявил Пелтон. — Преимущество нашей работы.
Подчиненные Эмберли разошлись по складу и начали быстрый, но тщательный обыск, и только Земельда продолжала держать под прицелом уже порядком деморализованных контрабандистов. Ни один из них даже и не пытался сопротивляться, труп огрина на полу был достаточно веским аргументом, да и на промах с такого расстояния рассчитывать не приходилось. Пелтон тем временем разбивал ящики один за другим, и вскоре ему удалось обнаружить с десяток еретических вещиц, спрятанных среди безобидного груза. Мотт и Янбел вполголоса переговаривались, каталогизируя находки. Только Ракель как обычно была сама не своя и бродила кругами, глядя куда-то в пустоту и что-то бессвязно бормоча. Вскоре Эмберли заметила, что псайкер движется по определенной траектории, наворачивая концентрические круги вокруг одного из складских стеллажей, словно подверженная силе притяжения.
— Фликер, — тихо позвала Эмберли.
Пелтон поднял голову и проследил за ее взглядом. Коротко кивнув, он пересек зал, направляясь к стеллажу. Ракель, полностью поглощенная собственными мыслями, врезалась в него на очередном витке, и тут же, даже не заметив столкновения, продолжила путь.
— Что там? — спросил Пелтон.
— Ничего, — чуть быстрее, чем следовало, ответил обильно истекающий потом коммерсант. — Всякое старье на выброс. Там нет ничего от Ларго, клянусь на…
— Да-да, на аквиле, — Пелтон посмотрел в декларацию, прикрепленную к ящикам, затем на Эмберли, удивленно приподнимая бровь. — Он не врет. Предназначено для транспортировки за пределы системы, — помощник инквизитора подождал, пока на лице контрабандиста не появилось выражение явного облегчения и добавил, — на борту «Вечной Веры».
— Неужели? — Эмберли также изобразила удивление. — Еще какие-нибудь диковинки?
— Верно, — закивал коммерсант, изо всех сил изображая желание сотрудничать, — всякие местные товары. Я даже не знаю, зачем они ему. Но на каждый товар найдется свой покупатель, не правда ли?
— Правда, — согласился Пелтон, уже догадываясь, что он найдет в ящиках. Почти треть всех заводов на планете была так или иначе связана с производством оружия, которое поставлялось ненасытному Муниторуму. Ясно как день, что некоторая часть продукции неизбежно попадала на черный рынок. Пелтон вскрыл один из ящиков и с трудом скрыл изумление:
— Да тут один хлам.
— Дары Омниссии — это не хлам, — возмутился Янбел, приближаясь, чтобы получше рассмотреть содержимое ящика, но вскоре, нахмурившись, повернулся к Эмберли, — за исключением конкретно вот этих.
Техножрец принялся перебирать находки.
— Сплошное старье.
— Археотех? — уточнила Эмберли, но Янбел замотал головой.
— Все достаточно древнее, но ничего интересного, редкого или необычного.
Эмберли сочла это вполне логичным. Тау в немалой степени интересовались имперскими технологиями (или, как они считали, их отсутствием), и охотно покупали подобные предметы.
— Откуда все это? — спросила Эмберли.
— Снизу, — ответил коммерсант. — Арлен, Арлен Спригг, это он ведет торговлю с нижними уровнями.
— И со шпилем? — спросила Эмберли, заранее догадываясь, каким будет ответ. Техноколдовство тау — слишком дорогое удовольствие для обитателей низовья улья, зато оно, похоже, обладало особой привлекательностью для золотой молодежи Железняка.
— Думаю, да, — признал контрабандист, орошая пол вокруг себя новыми каплями пота. — У Арлена много связей.
— Думаю, мы здесь закончили, — сказала Эмберли, ощущая легкую вибрацию пола под ногами, вызванную прибытием на посадочную площадку неприметного шаттла, специально заказанного для этого задания. Оставалось только сопроводить арестованных на борт, где они навсегда исчезнут, вместе со следами контрабанды. Мертвого огрина вскоре уберут, возможно, при помощи погрузчика. Если только она не решит оставить труп как есть, чтобы местные силы правопорядка поломали над ним головы…
— Шестеренки Омниссии! — воскликнул Янбел, выуживая нечто со дна ящика, в котором только что копался. Изумленный и напуганный одновременно, он осторожно поднял что-то кончиком мехадендрита, стараясь держать его как можно дальше от себя. Предмет мягко светился, мерцал и переливался, отсвечивая от металлической части его лица.
— Слезы Иши, — произнесла Эмберли.
Эльдарская фраза непроизвольно сорвалась у нее с губ.
— Она зовет, — сказала Ракель, зачарованно глядя на мерцающий камень. — Но они не слышат.
— Кто не слышит? — спросила Земельда.
— Эльдар, — ответила Эмберли.
Инквизитора непросто было чем-либо удивить, но на этот раз в горле у нее пересохло:
— Это один из эльдарских камней души.
— Да что вы говорите? Он эльдарский? — Арлен Спригг пожал плечами и отодвинул камень души по лакированной поверхности старинного деревянного стола, который красноречивей любых слов говорил о богатстве и статусе его владельца. Свечение камня тускло отражалось в глянцевой столешнице. — Я и понятия не имел.
— Разумеется, — сказала Эмберли, борясь с желанием избить его если не до смерти, то с очень серьезными последствиями для организма. Девушка взяла со стола камень и вежливо кивнула, делая вид, что разговор носит исключительно светский характер, — иначе ты бы продал его подороже.
— Совершенно верно, — согласился Спригг, откидываясь на спинку излишне мягкого кресла, обитого натуральной кожей.
Еще один щелчок по носу израненной экосистеме Железняка.
Рабочий кабинет торговца и примыкающие к нему жилые комнаты располагались на верхних этажах главного шпиля на одном уровне с верхушками окружавших его небоскребов. Лишь губернаторский двор да горстка наиболее привилегированных вельмож квартировали выше.
Из широких герметичных окон сквозь разреженный воздух открывался вид на изогнутую линию горизонта, затуманенную облаками цвета детской неожиданности. Сквозь разрывы в грязных тучах проглядывали шпили и блоки улья. Кое-где светились люминаторы, но даже они не развеивали ощущения, словно все вокруг вымерло на этой планете.
— Предательство хорошо оплачивается, — сказала Эмберли с целью вызвать у собеседника дискомфорт.
Торговец был всего лишь несколько обеспокоен, но по-прежнему самоуверен и определенно надеялся выйти сухим из воды. Спригг определенно верил, что связи при дворе помогут ему избежать такой мелкой неприятности, как Инквизиция. Подобное заблуждение частенько бытовало и среди более влиятельных особ, однако всех их постигло разочарование.
— Едва ли это можно считать предательством, — заявил Спригг, улыбаясь, как он сам, несомненно, полагал, обезоруживающей улыбкой.
На вид ему было около сорока лет. Подернутые легкой сединой виски подчеркивали образ взрослого и здравомыслящего человека. Однако Эмберли достаточно часто приходилось иметь дело с публикой, регулярно проходившей ювенальные процедуры, чтобы понимать, что реальный возраст контрабандиста как минимум втрое больше. Отлично. Тот, кто так отчаянно цепляется за жизнь, до смерти боится ее потерять.
— Гнуснейшее предательство, — возразила Эмберли с металлом в голосе, — сотрудничество с ксеносами ради извлечения выгоды. Ты загрязняешь Империум их греховными устройствами. Многие из моих коллег казнили бы тебя на месте.
— Но вы же не казнили, — парировал Спригг с нарастающим волнением.
— Нет, не казнила, — признала Эмберли, — потому что даже такая плесень как ты, порой может быть полезна.
Оскорбление было произнесено в точно выверенное время. Оставалось только дождаться реакции — короткая вспышка гнева, которую Спригг тут же подавил. Отлично. Значит, он и близко не был столь самоуверен, как хотел казаться.
— У меня много влиятельных друзей, — сообщил Спригг, пытаясь сохранить лицо и одновременно пригрозить инквизитору.
Эмберли лишь отмахнулась:
— Твоими подельниками я займусь позже, когда ты назовешь мне их имена. Только от тебя зависит, насколько быстро и безболезненно все это произойдет. А теперь я жду, какой выбор ты сделаешь.
— Выбор? — повторил Спригг так, будто это слово было ему незнакомо.
— Насчет того, каким образом ты мне будешь полезен, — Эмберли сделала паузу, чтобы ее слова осели в сознании Спригга. — Я вижу только два варианта: либо ты станешь моим информатором, либо сервитором. Если, конечно, от тебя останется достаточно материала после допросов.
— Ты блефуешь! — воскликнул Спригг так, словно сам себя пытался в этом убедить, и нажал на кнопку под столешницей, которую, очевидно, считал абсолютно незаметной.
— Значит, ты выбираешь путь сервитора, — заключила Эмберли, доставая болт-пистолет.
В дверях появился ухмыляющийся Пелтон:
— Если ты ждешь своих охранников, то они сейчас немного мертвы.
Спригг побледнел и глубже погрузился в объятия своего мягкого кресла.
— Я готов к любому сотрудничеству, — негромко произнес он.
— Отлично.
Эмберли убрала оружие, поднялась, обошла вокруг стола и уютно примостилась на краешке столешницы. Спригга буквально вдавило в кресло, когда Эмберли слегка подалась вперед и сказала:
— Не так уж это было и сложно, правда?
Конечно, у нее не было ни малейшего намерения казнить столь влиятельного человека, который будет намного полезнее в качестве постоянного информатора, однако ему пока незачем было это знать. Пусть думает, что его жизнь висит на волоске.
— Теперь вернемся к камню души. Где ты его взял?
Поначалу путешествие к нижним уровням было стремительным, благодаря фуникулеру, соединявшему шпиль с центральным ульем. Но теперь, когда они достигли наиболее заселенных районов, паланкин, нанятый Эмберли, перемещался по наводненным людьми улицам настолько медленно, что быстрее было бы идти пешком. С другой стороны, сервиторы в ливреях, которые несли паланкин, отлично подходили для прикрытия и к тому же служили наглядным напоминанием Сприггу о том, что его ждет, если он вдруг передумает сотрудничать.
— Если ты мне соврал, — как бы невзначай сообщила Эмберли, играя с ножичком, — я лично прослежу, чтобы твой разум стерли не полностью, когда будут делать из тебя сервитора-ассенизатора.
Мир за занавесками паланкина был полон звуков: кругом раздавался гомон тысяч голосов и нескончаемый шум, поднимающийся из расположенных ниже мануфакторий.
— Это тот самый торговец, который продал мне камень, — заверил Спригг, от лица которого постепенно отливала краска. — У нас с ним общий бизнес.
— Законный? — уточнила Эмберли.
Спригг замялся. Его молчание было красноречивей любых слов.
— Оружие, — констатировал Пелтон.
На нижних уровнях улья не было стражей правопорядка. Закон здесь подчинялся тем, кто мог позволить себе оплатить труд наемников или организовать банду, способную контролировать район.
— В основном оружие, — признался Спригг, — но не только. Еще еда, медицинские товары…
— «Кайф», «убой», «шлак»?… — предположила Эмберли.
Спригг вновь кивнул. Запрещенные препараты, вызывающие привыкание и последующую смерть — крайне выгодный бизнес.
Эмберли раздвинула занавески и взглянула на кишащий людьми рынок, освещенный неисчислимым количеством световых полосок под примерно десятиметровым потолком. Несколько ламп не горели, другие зловеще мерцали на последнем издыхании. Непроизвольно Эмберли представила, что будет, если все лампы вдруг погаснут, и содрогнулась: в неизбежной панике погибнут тысячи людей.
— Похоже, мы пришли, — сообщил Пелтон, указывая на большой шатер, безвкусно украшенный яркими тряпками. И, недоверчиво глядя на Спригга, добавил:
— Хотя я лично по-прежнему уверен, что камень прибыл на Железняк с другой планеты.
— Именно поэтому космопорт сейчас тоже проверяют, — напомнила Эмберли, хотя в глубине души разделяла его сомнения.
Она по-прежнему не понимала, как эльдарский артефакт мог оказаться на Железняке, а тем более в низовьях улья.
— Мне его Джеффон продал, — настаивал Спригг, — он сам вам подтвердит.
Паланкин резко остановился, и контрабандист поспешно выбрался наружу, стараясь не глядеть на сервиторов.
Навстречу ему из шатра выбежал грузный краснолицый мужчина с бородкой, переплетенной ленточками по последней моде.
— Арлен, где ты пропадал, старый пройдоха? — воскликнул он, хлопая Спригга по спине с изяществом орка. — О, ты привел с собой даму!
Джеффон протянул массивную руку с пальцами, унизанными кольцами, помогая Эмберли выйти из паланкина. Пелтон занял привычное место у нее за плечом.
— Ах, да, — затараторил Спригг, вспомнив о полученных инструкциях, — Джеффон, позволь представить тебе миледи Вэйл.
— У леди, несомненно, изысканный вкус, — произнес бородатый торговец, жестом указывая на свой шатер. — Позвольте предположить: вы коллекционируете диковинки с нижних уровней?
— Что-то вроде того, — согласилась Эмберли, следуя за Джеффоном в шатер.
Пелтон тем временем занял позицию возле матерчатой занавески, закрывающей вход, чтобы другие покупатели ненароком не подслушали разговор инквизитора с торговцем. Спригг хотел было войти внутрь вслед за ними, но в последний момент передумал и остался снаружи, притворившись, что рассматривает резные поделки из костяшек пальцев, разложенные на шатком столике у входа.
— У меня чудесная коллекция резных украшений, — сообщил Джеффон, показывая Эмберли подборку таких же безделушек, как и снаружи, но качеством получше. Большая часть изделий была выполнена искусными мастерами из редких материалов. На полу красовался пестрый ковер со сложным узором. Еще несколько таких же ковров лежали свернутыми у стены в ожидании покупателей.
— Если же вас больше привлекают дары Омниссии, спешу уверить, вы едва ли найдете где-либо еще столь редкие образчики классического изготовления.
Торговец указал на полку с железками, большая часть которых была изъедена ржавчиной до неузнаваемости.
— И, конечно, если вас интересует текстиль, мой шатер славится тканями ручной работы из тончайшего паучьего ворса.
— Я надеялась, что вы расскажете мне, откуда взялось вот это, — сказала Эмберли, доставая камень души из кожаного мешочка, в котором прятала его из опасения, что сияние камня привлечет нежелательное внимание на улицах улья.
Джеффон закивал:
— Помню-помню. Я выкупил его за бесценок у каких-то бандитов с нижних уровней. Обычно я подобными вещами не торгую, но на безделушки всегда есть спрос, так что я решил рискнуть.
— Значит, вы не знаете, что это такое? — спросила Эмберли с почти неподдельным интересом.
Джеффон покачал головой.
— В выгребных ямах попадаются разные кристаллы, что неудивительно, если подумать, какие реакции там происходят. Я сам подобными вещами не занимаюсь, но могу порекомендовать пару отличных ювелиров. Надежные мастера, и не подсунут вам ничего ядовитого.
— Я зайду к ним, — сообщила Эмберли, прекрасно осознавая, что женщина подобного статуса, коей она притворялась, никогда бы не спустилась еще ниже в улей. — А что там была за банда, случайно не помните? Если вдруг у кого-то из ювелиров есть с ними контакт, я бы купила еще пару подобных вещиц…
— Собакоеды, — ответил Джеффон, — с Черного потока. Банда со связями, с ними многие торговцы работают.
— Конечно, — сказала Эмберли достаточно вежливо, притворяясь, будто ей все это мало интересно.
Она жадно впитывала каждую крупицу информации. Похоже, камень и вправду появился откуда-то из низовья, возможно даже из выгребных ям. С бандой Собакоедов, отыскавших камень, тоже придется разобраться, если они и вправду так часто включают собак в свое меню, что заслужили подобное прозвище.
Эмберли провела у торговца еще несколько минут и прикупила ковер из паучьего ворса, который, как она полагала, отлично будет смотреться в ее кабинете на борту «Экстернус Экстерминатус», и покинула шатер. Выйдя наружу, она кивнула замершему в ожидании Сприггу, который тут же приблизился к ней, словно гретчин к голодному орку.
— Он будет полезен? — спросила Эмберли, напоминая об обязательстве, которое взял на себя Спригг. — Для шпионской сети, которую ты создашь, он будет полезен?
— Джеффон? Ну конечно, — Спригг сжался так, словно его орк только что облизнулся. — У него связи по всему улью.
— Ладно, — сказала Эмберли, кивая Пелтону, — пусть пока поживет.
Лицо Спригга приобрело совершенно неестественный оттенок серого цвета.
— Я рассчитываю получить от вас двоих по-настоящему полезные сведения, когда вернусь.
— Значит, мы спускаемся еще ниже? — спросил Пелтон, уже догадываясь о принятом решении по ее лицу.
Эмберли кивнула.
— Все ниже и ниже.
Черный поток оказался типичным для подулья поселением. Бедняцкие лачуги примостились у самой трубы, низвергающей водопад нечистот в разлом, настолько глубокий, что тусклый свет россыпи мерцающих под сводом пещеры огоньков не позволял увидеть его дно.
Дорога до Черного потока оказалась не сложнее, чем Эмберли предполагала: по пути их всего трижды атаковали местные бандиты, единожды религиозные проповедники и несколько раз представители местной дикой фауны, то ли слишком голодные, то ли глупые, чтобы нападать на вооруженных людей. Было бы намного проще прибиться к каравану и переложить заботу о собственной безопасности на охрану, но в подульях слухи о чужаках путешествуют быстрее самих чужаков, и потому инквизитор решила действовать самостоятельно, полагаясь только на собственную команду.
Эмберли все еще надеялась, что ее спутникам не придется применять оружие, когда краем глаза заметила преследовавшие их тени.
— Полагаю, их там восемь, — тихо произнес Пелтон.
— Десять, — поправил Янбел.
Аугментические глаза техножреца поблескивали, отражая огни уличных костров и подрагивающий свет тусклых ламп в окнах лачуг. Большинство преследователей крались по крутому склону, граничащему с широкой полосой относительно ровной дороги вдоль самого разлома. Далеко внизу шумел поток смолистой черной жижи, давший название этому поселению. Техножрец прощебетал что-то на двоичном, и на экране инфопланшета Эмберли появились значки, отображавшие точное местоположение преследователей.
— Благодарю.
На миг Эмберли пожалела о том, что не надела свой силовой доспех. Сейчас бы не помешал встроенный тактический дисплей и комплект аугментических сенсоров. С другой стороны, в громоздкой силовой броне было бы крайне неудобно протискиваться сквозь узкие проходы, которые то и дело попадались им по дороге, не говоря уже о том, что при виде доспеха каждый встречный будет в панике бросаться наутек, не дожидаясь, пока инквизитор заговорит.
— Они вооружены?
— С достаточной долей уверенности можно предположить, что да, — вмешался Мотт, — учитывая, что шансы на выживание безоружного человека в столь враждебной среде в течение года составляют порядка трех процентов.
— Ну надо же, я думала, меньше, — ехидно вставила Земельда, но Эмберли жестом приказала ей помолчать.
— Похоже, это их главарь.
— Страх следует за ней по пятам, — ни с того ни с чего произнесла Ракель.
Перед Эмберли стояла женщина неопределенного возраста, закутанная в одеяние из ткани со сложным рисунком, очень похожей на те, что инквизитор видела в лавке Джеффона и, несомненно, сошедшей с того же ткацкого станка. На голове у нее был шлем с замысловатой чеканкой, в бугорках и выпуклостях которого Эмберли удалось различить очертания искусно выкованного стилизованного паука. Вмятины и выбоины на шлеме говорили о том, что его владелицу не раз пытались оглушить или убить в поединке. В руках у женщины был арбалет, зараженный и взведенный, но пока направленный в сторону от инквизиторского отряда.
— Достанешь оружие — и ты труп, — сообщила женщина.
Эмберли ей поверила. Вернее, поверила в то, что женщина сама в это верила. За прошедшие десятилетия много кто из людей (и не только) пытался убить Эмберли Вейл и на горьком опыте убедился, что это значительно сложнее, чем кажется.
— Мы не собираемся стрелять, — заверила Эмберли, отводя руку от закрепленного на поясе болт-пистолета.
В случае необходимости инквизитор в любой момент могла выстрелить в женщину смертоносными иглами из устройства, спрятанного в кольце, которое инквизитор носила, не снимая. Такой выстрел застал бы врасплох не только предводительницу банды, но и ее приспешников, которые к этому моменту уже, несомненно, держали чужаков на прицеле, но все равно не успели бы отреагировать быстрее, чем с ними разберется отряд Эмберли.
— Тогда вы здесь долго не протяните, — уголок рта женщины слегка дернулся, что, вероятно, означало улыбку. — Что вам понадобилось в Черном потоке?
— Светящиеся камни, — сказала Эмберли, медленно доставая из сумки батончик стандартного рациона Муниторума. — Мы готовы заплатить за информацию о них.
— Тогда вам придется быть пощедрее, — сказала женщина, едва заметно расслабляясь, — раз в пять щедрее.
— Три, — ответила Эмберли, доставая еще два батончика, — и еще четыре сверху, если мы найдем то, что ищем.
— Идет, — согласилась женщина, принимая еду, которую тут же с подозрением обнюхала, и, оставшись довольна, отбросила батончики куда-то в тень, где их мгновенно расхватали сбежавшиеся дети. — Вам нужны Собакоеды. Но они ушли три дня назад.
— Куда ушли? — спросил Пелтон, но, проследив за взглядом женщины в сторону разлома, догадался. — А, ясно.
Женщина пожала плечами.
— Можете подождать здесь, но не факт, что они вернутся тем же путем.
— Спасибо за любезное предложение, — ответила Эмберли, — но мы лучше пойдем за ними.
Охотники за сокровищами нечистот могли подняться из разлома в любом другом месте. К тому же, высока была вероятность, что они сперва отправятся прямиком к ближайшему торговцу сбывать свои находки, прежде чем вернутся в Черный поток.
— Там дыра, — внезапно сообщила Ракель, задрожав. — Дыра во всем.
— Это мы и так заметили, — отозвалась Земельда, сталкивая ногой несколько булыжников с обрыва.
Сложно сказать, когда они достигли дна. Вероятно, рев потока заглушил всплеск.
— Настоятельно советую проявлять осторожность, — вмешался Мотт, следуя за Эмберли вдоль обрыва, — судя по топографическим данным, предположительная глубина оврага составляет не менее одного километра.
— Тогда придется поискать лестницу, — в полушутку ответила Эмберли.
Лестницы как таковой, конечно, не оказалось, но к радости Эмберли обнаружился пологий спуск, нисходящий в разлом чередой неровных уступов. Невозможно было определить, высекли ли эту дорогу из толщи скалы или соорудили из какого-то невообразимо древнего рокрита. Как бы то ни было, ступени покрывал толстый слой песка и гравия, неприятно пересыпавшийся под ногами, однако Эмберли вскоре свыклась с этим чувством. В целом же спуск был относительно простым, особенно, если придерживаться рукой за каменную стену, так что даже Ракель довольно неплохо справлялась.
— Несомненно, причиной возникновения данного поселения, — воспользовавшись случаем, начал Мотт, — является сам Черный поток. Должно быть, это место изначально служило перевалочной станцией для мусорщиков и старьевщиков, промышлявших в потоке нечистот, таких, как Собакоеды. Неудивительно, что в последствии они обосновали здесь свои жилища…
— Куда дальше? — прервал его Пелтон.
Впереди была развилка. Основная дорога продолжала свой плавный спуск в глубины, но еще один едва заметный уступ уходил вбок, теряясь в темноте, примерно на том же уровне.
— Я за спуск, — высказалась Земельда. — В сторону — это даже не дорога.
— Согласен, — заявил Мотт. — Другой путь — это, скорее всего, топографическая аномалия, создающая иллюзию альтернативной дороги.
— Погодите, — ответила Эмберли, освещая боковой путь фонарем. — Здесь какие-то царапины. Возможно, кто-то здесь проходил.
— А на пути, ведущем вниз, отчетливо видны следы, — заметил Пелтон, — и это точно отпечатки чьих-то подошв, а не просто царапины, которые могут быть и природного происхождения.
— Это весомый аргумент, — согласилась Эмберли.
Любое промедление снижало шансы догнать Собакоедов. Эмберли посветила фонарем вниз, надеясь разглядеть следы присутствия мусорщиков. Бледный луч отразился от поверхности токсичной слякоти, и в полусвете фонаря по стенам разлома заплясали жутковатые тени. Инквизитор осветила уходящие во тьму ступени над жижей.
— Будьте осторожны, на вид там довольно глубоко.
— Абсолютно верное предположение, — согласился Мотт, — с учетом скорости течения, интенсивности испарений и протяженности потока, глубина его должна составлять порядка десяти-двенадцати метров…
Эмберли перестала его слушать. Наиболее важные сведения ученый уже сообщил в первую очередь. Она отвернулась и собралась было продолжить путь, когда луч ее фонаря выхватил из темноты кусок скалы, по которой прошла какая-то рябь. Девушка вздрогнула, испугавшись, что это обвал или оползень, но в следующий же миг схватилась за болт-пистолет.
— Бегите! — крикнула она, следуя собственному совету. Тени на скале зашевелились, поднимаясь вверх по каменной стене с невероятной скоростью. Когда одна из них попала в луч фонаря, подтвердились наихудшие предположения Эмберли. — Это пауки!
Целый рой обитавших в стоках ядовитых пауков, каждый размером с кибермастиффа, приближался к ним, почуяв добычу. Вступать в открытый бой с таким огромным роем было бы самоубийством.
— Внезапно второй путь стал намного привлекательнее и безопаснее, — заявил Янбел, следуя за Эмберли по узкому уступу. Пауки практически догнали их, и Эмберли, развернувшись, выстрелила в направлении пауков. Она не могла толком прицелиться, но инстинкты не подвели инквизитора — возглавлявший рой огромный паук лопнул, словно наполненный требухой шарик. Сразу несколько его сородичей остановились насладиться нежданным угощением, но большая часть созданий продолжила движение кишащей хитином и жвалами волной.
— Смотря что считать безопасным, — отозвалась Эмберли, едва не потеряв равновесие, когда у нее под ногами обрушилась часть пути.
Уступ становился все уже, и Эмберли приходилось передвигаться боком. Инквизитор начала опасаться, что невольно завела свою команду в ловушку.
— "Безопасный" значит лишенный угроз, надежный, прочный… — непроизвольно залепетал Мотт, как можно быстрее переставляя ноги.
К сожалению, он все равно двигался слишком медленно, поскольку ему приходилось поддерживать Ракель, которая неспешно брела перед ним в своем обычном отрешенном состоянии. Земельда и Пелтон прикрывали тыл, отстреливаясь из лазпистолетов, однако место каждого убитого паука мгновенно занимали четверо новых.
— Они прямо под нами! — крикнул Пелтон.
Эмберли и сама успела заметить приближавшийся снизу рой. Пауки перемещались по отвесной стене с той же легкостью, как и по ровной поверхности. В своей массе они напоминали густую кровь, струями бьющую из поврежденной артерии во всех направлениях. Первый паук достиг узкой тропы, стуча жвалами, словно окоченевший солдат на морозе. Эмберли застрелила его, выиграв несколько секунд.
— Мы окружены, — сказала Эмберли, замечая, что обратный путь отрезан.
Пауки уже были со всех сторон: снизу, сверху, на самой дороге — везде. Ни у кого из отряда не было оружия, способного остановить рой таких размеров.
— Продолжайте идти, — спокойно сказала Ракель, которую в разгар боя посетил момент просветления. — Отыщите дыру.
Это не менее загадочное заявление, по крайней мере, звучало как руководство к действию. Ради таких моментов Эмберли и включила псайкера в свою команду.
— Ладно, — ответила Эмберли, расчищая дорогу серией выстрелов из болт-пистолета.
Ее обойма практически опустела, но в данных обстоятельствах не было смысла экономить боеприпасы. Эмберли продолжала двигаться вперед по узкому выступу, на ходу расчищая дорогу от пауков. Внезапно каблуки инквизитора заскользили по паучьей крови и она чуть было не сорвалась в пропасть. Едва восстановив равновесие, Эмберли на миг повернула голову, и у нее замерло дыхание — всего в паре метров от них в отвесной скале зияла трещина, из которой сочился тусклый свет. Не долго думая, Эмберли просунула голову в трещину и нырнула внутрь.
Стремительно скользя вниз головой по крутому склону расщелины, инквизитор подумала, что, возможно, только что променяла одну мучительную гибель на другую. Девушка закрыла голову руками и не видела, куда ее выносит, но ей казалось, что чем ниже она падала, тем ярче становился свет. Эмберли сжалась, ожидая падения в какое-нибудь болото флуоресцирующих отходов. Позади Эмберли кто-то вопил, скорее всего, Земельда. Сложно сказать, от ужаса она кричала или просто выражала восторг от поездки. Зная Земельду, можно было предположить оба варианта.
Внезапно стремительный спуск закончился, и Эмберли приземлилась на толстый ковер какого-то дурно пахнущего мха, который, нужно отдать ему должное, прервал ее падение относительно безболезненным образом. Инквизитор поспешила откатиться в сторону как раз вовремя, освобождая место для Янбела, следом за которым высыпались и остальные члены инквизиторской свиты.
— Что за мерзость! — выругалась Земельда, с отвращением рассматривая пятна, которые оставил на ее куртке склизкий мох.
— А ты бы предпочла упасть на камни? — спросил Пелтон.
— Это мне не грозило, я летела прямо за тобой, — пожала плечами Земельда.
— Соберитесь! — строго сказала Эмберли, призывая свою команду к порядку.
Дружеские подтрунивания были вполне объяснимы после того, как им чудом удалось избежать гибели, однако Эмберли должна была удостовериться, что они и впредь останутся невредимы. — Мотт, Янбел, ваши предположения по поводу того, где мы находимся?
— В одной из забытых всеми пещер, — сообщил Янбел, осматриваясь.
В рассеянном тусклом свете было непросто разглядеть подробности, но на вид пещера была не менее двух километров шириной.
— Может быть, она оказалась отрезана от остального подулья в результате какого-то землетрясения.
— Весьма вероятно, — согласился Мотт. — Или же оно могло стать причиной образования этой пещеры. В виду ее достаточно глубокого положения, первые поселенцы, возможно, даже не догадывались о ее существовании.
— Можно задать глупый вопрос? — вмешалась Земельда. — А почему здесь так светло?
— Это совсем не глупый вопрос, — поддержала ее Эмберли, вновь обращаясь за догадками к техножрецу и ученому. — Действительно, почему?
— Какая-то биолюминесценция, — ответил Янбел, указывая на ряды мягко светящихся колонн вдалеке.
Они почему-то напомнили Эмберли стволы изящных деревьев. Конечно, на колоннах не было ни листьев, ни веток, но снизу их оплетал какой-то странный, болезненного вида, плющ.
— Достаточно рациональное предположение, — согласился Мотт, — но не единственно возможное объяснение. Порядок расположения этих колонн противоречит теории об их природном происхождении.
— То есть, кто-то их здесь специально посадил? — спросила Эмберли, стараясь игнорировать уже забрезжившее в глубине сознания понимание проходящего.
— Или даже построил, — добавил Мотт. — Пока мы тщательно не осмотрим эти колонны, невозможно определить, являются ли они живыми организмами.
— Дыра еще зияет, — внезапно сообщила Ракель, отрешенно глядя куда-то вдаль.
— Она права, — сказал Пелтон, осматривая трещину в скале, сквозь которую они только что столь внезапно завершили свой стремительный спуск. — И этим проходом пользуется кто-то еще.
Из трещины вниз спускалась веревочная лестница. Она слабо раскачивалась, потревоженная кубарем пролетевшими мимо членами инквизиторского отряда. Эмберли невольно выдохнула, осознав, как им только что повезло: всего несколько сантиметров в сторону — и кто-нибудь из них разбил бы голову о железную скобу, к которой крепилась лестница.
— Собакоеды? — спросила Земельда, придя к тому же выводу, что и сама инквизитор.
— Боюсь, что так, — согласилась Эмберли, борясь с дурным предчувствием. — Вероятно, охотники за сокровищами сточных вод нашли Слезы Иши именно здесь, а не в Черном потоке.
Эта догадка влекла за собой целую вереницу неприятных выводов. Забрать камень души можно только с убитого представителя расы эльдар, но что могли загадочные ксеносы делать в глубинах имперского подулья? Не говоря уже о том, что могло их убить.
Однако, проблемы лучше решать по мере возникновения. Первоочередная задача состояла в другом.
Эмберли указала рукой на трещину.
— Придется как-то запечатать этот проход на обратном пути. Нельзя допустить, чтобы артефакты ксеносов попадали в улей. Потом Караул Смерти все здесь зачистит. Если бы только у нас была взрывчатка…
— У меня с собой несколько фицелиновых зарядов, — сообщил Янбел, доставая из кармана своего балахона увесистый сверток.
Почему-то после этих слов остальные члены команды отодвинулись от него подальше.
— Ты их всегда с собой носишь? — спросила Эмберли как бы невзначай.
— Никогда не знаешь, когда что понадобится, — ответил техножрец.
Инквизитор подавила желание поинтересоваться, какие еще сюрпризы у него припасены. Но некоторые вопросы лучше оставлять без ответа.
— Хорошо, — Эмберли указала на лестницу. — Заберись туда и установи заряды. Мы взорвем их на обратном пути.
Подъем вверх по узкой расселине в скале обещал стать нелегким занятием, однако Собакоеды, должно быть, часто пользовались этой дорогой, раз даже потрудились соорудить лестницу, значит и команда инквизитора сможет подняться. Однако, из этого вывода напрашивался один нехороший вопрос: что обнаружили в этой пещере охотники за сокровищами, за чем они возвращались сюда снова и снова?
Эмберли не пришлось долго думать над этим вопросом, поскольку тишину внезапно нарушил звук перестрелки, донесшийся откуда-то со стороны светящихся колонн.
Эмберли на миг усомнилась, как лучше поступить. Первостепенной задачей по-прежнему оставалась защита Железняка и миллиардов его жителей. С другой стороны, врага нужно знать в лицо. Инквизитор повернулась к Пелтону:
— Фликер, ты со мной. Остальные остаются здесь и закладывают взрывчатку.
— Я прослежу за этим, мэм, — заверила Земельда, проверяя заряд лазпистолета.
— Хорошо.
Раздались новые выстрелы, и Эмберли с Пелтоном побежали на звук.
Трещина в скале, сквозь которую они попали в пещеру, скрылась из виду почти сразу же, как только инквизитор с помощником вбежали в лес светящихся колонн. Стараясь экономить силы, они огибали поросшие вьюнами стволы. Мох по-прежнему мягко пружинил под ногами, но чем дальше они уходили в лес, тем тоньше становился зеленый ковер. Кое-где на полу пещеры начали попадаться участки голого камня.
Обойдя очередную колонну, заросшую чуть меньше остальных, Эмберли замедлила бег чтобы получше рассмотреть ее. Материал, из которого состоял столб, был гладким, словно гипс, и излучал мягкий свет изнутри. Эмберли разглядела на поверхности колонны едва различимый тонкий узор и хотела было остановиться, чтобы рассмотреть его получше, но раздавшиеся неподалеку выстрелы заставили инквизитора вновь перейти на бег.
— Эти растения кто-то обгрыз, — заметил Пелтон, на бегу доставая лазпистолет.
Эмберли кивнула. Теперь им приходилось вдвое внимательнее смотреть под ноги. Там, где обитают травоядные, как правило встречаются и хищники. Подтверждение данной теории не заставило себя ждать: из кустов донесся шорох и последовавший за ним короткий взвизг.
Идти становилось все легче, и, посмотрев под ноги, Эмберли поняла почему: меж колонн была проложена тропа, вымощенная разноцветной мозаикой, фрагменты которой то и дело проглядывали из-под слоя мха. Еще один неприятный сюрприз. Дороги имеют свойство куда-то приводить. В данном случае — к неприятностям, и в этом Эмберли уже не сомневалась. Должно быть, Собакоеды обнаружили эту дорогу в свою прошлую вылазку, и тогда же наткнулись на мертвого эльдар, с тела которого и забрали камень души. Теперь охотники за сокровищами вернулись и, судя по звукам битвы, нарвались как минимум на одного живого обладателя камня.
— Кровь Императора! — вполголоса выругалась Эмберли, осознавая последствия своего открытия. Нашествие эльдар через подземелья под ульем — чудовищный сценарий, но то, как они могли здесь оказаться, по-прежнему оставалось выше понимания инквизитора, хотя в глубине сознания Эмберли уже начало зарождаться нехорошее подозрение.
— Кажется, впереди какие-то здания, — предупредил Пелтон.
Эмберли перезарядила болт-пистолет. Рассеянный свет становился все ярче. Впереди виднелись странные возвышения из того же материала, что и колонны. Пелтон был прав: вертикальные отверстия в них подозрительно напоминали двери и окна. Из наиболее высоких зданий вверх устремлялись изящные контрфорсы.
Эмберли шагнула в сторону, сходя с тропы в заросли кустарника. На месте защитников руин она непременно поставила бы стрелка следить за подступами, а опыт подсказывал, что прогулки по открытой местности под прицелом снайпера ничем хорошим, как правило, не заканчиваются.
— Думаете, это правильное решение? — тихо спросил Пелтон, нырнув в кусты вслед за ней. Неподалеку послышалось шуршание и какое-то мельтешение.
— Нет, — ответила Эмберли, и в тот же миг из кустов вырвалось небольшое четвероногое существо, напоминавшее ящерицу. Спину зверя покрывали пластины толстой брони, а хвост оканчивался толстой дубиной, усеянной шипами, которой позавидовал бы любой орк. — Я просто действую по обстоятельствам.
Пелтон пожал плечами.
— До сих пор это работало, — ответил он, прижав большой палец к ладони.
Эмберли притворилась, что не заметила жест на удачу.
— Надо двигаться, постараемся пройти здесь.
Инквизитор с помощником прорвались через заросли кустарника и оказались во внутреннем дворике, окруженном мягко светящимися стенами, выступы и бугорки которых придавали им сходство с коралловым рифом. Эмберли случайно задела рукой одну из стен. Материал оказался прохладным и гладким, а в том месте, где девушка провела пальцами, поверхность на миг озарилась сиянием. Это было настолько красиво, что Эмберли, заглядевшись, едва не пропустила движение в кустах за спиной.
С утробным ревом из зарослей выбежал огромный двуногий ящер, ростом вдвое выше Эмберли. Хищник распахнул полную клыков пасть, готовясь вонзить их в инквизитора, когда в его чешуе появился прожженный выстрелом кратер — это Пелтон мгновенно среагировал на появление зверя. Однако, было похоже на то, что ящер просто не заметил дыру в плече и лишь немного замедлил бег. Тем не менее, вмешательство Пелтона позволило Эмберли вовремя отпрыгнуть с дороги существа и выстрелить из болт-пистолета. Снаряд взорвался прямо в разинутой пасти, превратив голову хищной твари в неприятную жижу, но ящер еще почти минуту продолжал по инерции двигаться вперед, пробежав добрых сто метров прежде, чем смирился с собственной кончиной и рухнул.
— После такого подкрасться незаметно уже не получится, — сказала Эмберли, выходя на открытое место вслед за ящером.
Она оказалась посреди просторной овальной площади, окруженной светящимися зданиями. В центре площади стояла изящная каменная арка, украшенная эльдарскими письменами. Мха здесь почти не было, и Эмберли удалось рассмотреть напольную мозаику. Как и ожидала инквизитор, цветные фрагменты составляли замысловатый узор, напоминающий невероятно сложный лабиринт.
Тишину нарушили новые выстрелы и чей-то топот. Из-за зданий на площадь выбежал охотник за сокровищами, озираясь и отстреливаясь через плечо. Он палил скорее от отчаяния, чем в надежде в кого-то попасть. Увидев Эмберли и Пелтона, он бросился к ним, жестикулируя и крича на бегу:
— Уходите! Они уже рядом…
В следующее мгновение его голова испарилась, и труп несчастного рухнул на площадь. Инквизитору и ее помощнику не нужно было повторять дважды. Не долго думая, они бросились обратно в кусты. Едва они замерли в своем укрытии, как на площадь выбежал эльдар. Благодаря хамелеолиновому плащу его силуэт казался нечетким и смазывался во время движения. Длинноствольное оружие ксеноса по-прежнему было направлено на тело мусорщика. Убедившись, что тот мертв, эльдар подошел ближе и обыскал тело. Его движения были преисполнены нечеловеческой точности. Вскоре к нему присоединилась эльдарская женщина. Первый эльдар поднял голову и сказал ей на своем певучем языке:
— У мон-ки его нет.
— Значит, он должен быть у кого-то из его друзей.
— Мы убили всех, но душу Калландера так и не нашли.
Женщина на миг задумалась.
— Значит мон-ки оставил камень в своем жилище. Придется отправиться туда.
— Плохая идея, — выкрикнула Эмберли, выходя из укрытия, и подняла кожаный мешочек. — Я далеко зашла, чтобы вернуть его и, кажется, наконец-то нашла кому.
— Ты нашла свою смерть, — произнес первый эльдар, вскидывая ружье и выстреливая с нечеловеческой скоростью и точностью.
Эмберли попыталась уклониться, уже понимая, что не успевает — нацеленные ей в грудь вращающиеся мономолекулярные диски с шипением пронзили воздух.
В следующий миг раздался треск схлопывающегося воздуха — это сработало защитное поле инквизитора, мгновенно телепортировавшее ее на сотню метров в сторону. Падая, Эмберли сгруппировалась и, перекатившись по мозаичному полу, вскочила на ноги. Стрелявший эльдар все еще был ошарашен ее внезапным исчезновением, когда Пелтон дважды выстрелил ему в спину из лазпистолета — фирменный стиль арбитра. Пока эльдар падал, кашляя кровью, его подруга схватилась за оружие, но Пелтон успел нырнуть обратно в укрытие.
— Без причин открывают пальбу только орки и дураки, — выкрикнула Эмберли, стреляя ей в ногу. Из разорванной болтом конечности хлестнула кровь, и женщина упала, вскрикнув от боли и неожиданности, выронив при этом оружие. Эмберли подбежала и откинула его в сторону. — Я бы спросила, кто ты, но раз лицо у тебя не зеленое, то и так ясно.
— Насмехайся, пока можешь, девчонка мон-ки, — прорычала раненая. — Отныне смерть идет за тобой по пятам.
Пелтон подбежал к Эмберли и, глядя на израненных эльдар, поинтересовался:
— Что они говорят? Догадываюсь, что не "спасибо".
— Правильно догадываешься, — сказала Эмберли.
Инквизитор достала камень души из кожаного мешочка и бросила в руки пришельцу, которого ранил Пелтон. Оба ксеноса в изумлении уставились на камень.
— Если поправитесь, в будущем будьте осмотрительнее в выборе врагов, — посоветовала им Эмберли.
— Этот мир — наш, — злобно ответила женщина, зажимая рану на ноге, — мы готовили его для себя, и видели, что вы сотворили с ним… Но мы вернемся и отомстим.
— В таком случае, ты не оставляешь мне выбора, — с сожалением произнесла Эмберли, поднимая болт-пистолет, чтобы казнить эльдар.
Миллиардам жителей Железняка грозит опасность, если этим двоим удастся вызвать подкрепление. Прежде, чем Эмберли успела выстрелить, на площадь выбежал третий эльдар с оружием в руках. Инквизитор переключала внимание на него и выстрелила, заставив ксеноса нырнуть в укрытие и, воспользовавшись ситуацией, последовала его примеру. Едва успев уйти с линии огня, Эмберли со всех ног бросилась в кусты.
— Это конец? — спросил Пелтон, догоняя ее.
Главное, чему его научила служба с Эмберли: если инквизитор убегает, лучше не отставать.
— Далеко не конец, — ответила Эмберли.
Она отстреливалась на бегу, метясь в размытое пятно, мелькнувшее между стволов. Самих противников не было видно — хамелеолиновые плащи делали эльдарских странников практически незаметными среди густого подлеска. Их выдавало лишь едва заметное движение. Болты попали в ствол, раздробив его в щепки, однако движение среди ветвей замерло. Должно быть, снаряды прошли совсем близко от затаившихся там эльдар.
С другой стороны, замерев неподвижно, как минимум один враг сейчас выцеливал их из ружья, и единственное, что возвестит о его присутствии — град бритвенно-острых мономолекулярных дисков. Перемещающее поле только что спасло ей жизнь, но оно не всегда работало стабильно, и не факт, что не подвело бы в следующий раз. У Пелтона не было даже его.
— На два часа, — произнес бывший арбитр, стреляя в указанном направлении.
Никаких видимых признаков врага там не наблюдалось, только ветви шуршали чуть громче обычного.
— Я уже говорил, что ненавижу хамелеолин?
— Да, еще в тот раз, когда мы наткнулись на одетых в него убийц, — сказала Эмберли, держа на прицеле дорогу, по которой они пришли.
Оттуда раздавался звук шагов, и Эмберли показалось, что она узнала походку.
— Значит, вы все-таки нашли эльдар, — выкрикнул Янбел, выбегая из-за кустов.
За ним последовали задыхающийся от быстрого бега Мотт и сильнее обычного побледневшая Ракель.
— И как это ты догадался? — язвительно спросила Эмберли.
Кайафасу всегда отлично удавалось шутить в лицо опасности, поднимая тем самым боевой дух товарищей, однако Эмберли еще не вполне овладела этим искусством.
— По первому выстрелу, — пустился в объяснения Мотт. — Тональность выстрелов болт-пистолета значительно отличается от звуков, издаваемых грубо сработанными ружьями банды мусорщиков.
— Спасибо, что подумали о нас, — озадаченно произнесла Эмберли, — но я велела вам оставаться на месте.
Члены ее команды всегда выполняли приказы. Бросаться на выручку, словно герои дешевой пиктодрамы, было на удивление неразумно с их стороны.
— Легко сказать, — ответил Янбел, оборачиваясь, чтобы выстрелить назад, где по дороге быстро перемещалось темное существо, за которым следовал целый рой его сородичей. Эмберли мгновенно узнала своих недавних преследователей.
— Пауки последовали за нами сквозь трещину, — пояснил Янбел.
Мотт поспешил дополнить его слова:
— В количестве, превышающим предельное число особей, которые мы способны нейтрализовать, приблизительно раз в…
— Заткнись и беги, — посоветовал Пелтон, подкрепляя слово делом.
Прежде, чем они успели сделать хоть несколько шагов, одного из ближайших пауков разорвало выстрелом из сюрикенной катапульты.
Эмберли вздрогнула.
— Всем пригнуться! — скомандовала она, всматриваясь в заросли кустарника.
Ей удалось различить нечеткие контуры как минимум троих вооруженных эльдар. Лишь по воле Императора паук оказался на линии огня, закрыв собой Мотта, чудом избежавшего гибели от мономолекулярного диска.
— Старайтесь укрываться от эльдар за пауками!
— Если предпочитаете быть съеденными, а не застреленными, — добавил Пелтон.
Эмберли надеялась, что он шутит, но шансов и правда оставалось немного. В воздухе просвистело еще несколько дисков. Пауки гибли в непосредственной близости от отряда инквизитора. Вскоре эльдар пристреляются, и тогда отряду Эмберли несдобровать.
— Можно подорвать заложенную взрывчатку по воксу? — спросила Эмберли, отстреливаясь попеременно то от пауков, то от эльдар.
Часть пауков наткнулась на еще одного хищного ящера. Хищник дорого продал свою жизнь, разорвав не менее дюжины пауков, прежде чем пал под напором превосходящего количества арахнидов.
— Можно, — ответил Янбел, и, немного погодя, уточнил, — подрывать?
— Да, сейчас самое время, — согласилась Эмберли, с трудом сдержав язвительную ремарку в адрес техножреца, которому, как и прочим почитателям Омниссии, приходилось все объяснять дословно.
Юный магос, казалось, не предпринял никак действий, однако спустя мгновение земля вздрогнула у Эмберли под ногами, и за толчком последовал грохот взрыва.
— Не хотелось бы подчеркивать очевидное, — сказал Пелтон, — но это был наш единственный выход.
— Возможно, — ответила Эмберли. — Если так, то город-улей в безопасности. По крайней мере, на время.
Если эльдар вернутся с целой армией, то разобрать завал и проникнуть в Черный поток не составит для них большого труда. Однако с проблемами лучше разбираться по мере их появления.
— Дыра все еще зияет, — сообщила Ракель.
Эмберли кивнула:
— На это я и рассчитываю.
Отряд инквизитора со всех ног бросился к площади. Эмберли поспешно осмотрелась, пытаясь сориентироваться. Мертвый ящер лежал на том же месте. До его тела уже успели добраться несколько пауков. Раненых эльдар нигде не было видно. Там, где они лежали, остался лишь кровавый след. Он тянулся через площадь до каменной арки, где внезапно обрывался.
Ракель уставилась на арку.
— Дыра в мире, — произнесла псайкер в благоговейном ужасе.
— Портал Паутины, — подтвердила Эмберли.
Это было единственным разумным объяснением. Эльдар положили глаз на этот мир задолго до того, как человечество узнало о его существовании. Они готовили его для себя, но люди их опередили. Ксеносы подобное не прощали.
— Это наш единственный выход.
— Серьезно? — спросил Пелтон. — Мы же все погибнем!
— Напротив, — вмешался Мотт, — мы будем живы, но окажемся в совершенно другом месте. Хотя, конечно, велики шансы, что кто-то попытается нас убить, как только мы там появимся.
— Нет времени на обсуждение! — крикнула Эмберли, отстреливаясь от подобравшихся совсем близко сучащих жвалами пауков. В считанных миллиметрах от нее просвистели эльдарские мономолекулярные диски, разорвавшие арахнида, который метился в незащищенную спину инквизитора.
Эмберли схватила Ракель за руку втолкнула даже не сопротивлявшегося псайкера в арку. Женщина словно растворилась в воздухе.
Инквизитор обернулась, отстреливаясь от эльдар. Пелтон и Земельда тоже вносили свою лепту.
— Есть предположения, куда он ведет? — спросил Янбел, семеня по заросшему мхом полу.
— Никаких, — ответила Эмберли, проталкивая в портал техножреца, а спустя секунду и Мотта.
— Всяко лучше, чем тут, — сказала Земельда, ныряя в портал.
Она так и исчезла налету.
— От судьбы не уйти, — сказал Пелтон, замирая на пороге портала, чтобы подстрелить очередного паука. — Выжившие эльдар последуют за нами.
— Мы будем готовы, — заверила его Эмберли, оглядываясь напоследок.
Обстрел почти прекратился — пауки добрались до эльдар, и ксеносам пришлось переключить внимание на непосредственную угрозу.
Предвкушая встречу с неизведанным, Эмберли шагнула в портал.
Об авторе
Сэнди Митчелл — автор продолжительной серии романов о герое Империума комиссаре Кайафасе Каине во вселенной Warhammer 40000. Роман «Высшее благо», а также аудиодрама «На крючке» последние в ней произведения. Также он написал множество рассказов, включая «Последний человек» из сборника «Миры Саббат» вместе с рядом романов во вселенной Warhammer. Сэнди живет и работает в Кембридже.
|
|
| |
|
|
| 30.11.15 06:22 | Невидимые бои |
ru |
В осажденном городе и на Ленинградском фронте чекистам пришлось вести борьбу с многочисленными гитлеровскими разведывательными и контрразведывательными службами: с абвером — военной разведкой, со службой безопасности, с гестапо. Основные силы этих разведок действовали на советско-германском фронте.
Как известно, в начальный период войны ленинградским контрразведчикам, как и чекистам других фронтов, пришлось вступить в тяжелую борьбу с вражеской агентурой, преодолевая огромные трудности.
На Ленинградском фронте мне довелось встретиться и работать рука об руку со старейшими, опытными чекистами — учениками Феликса Эдмундовича Дзержинского, возглавлявшими крупные подразделения контрразведки. Это генерал-майор А. А. Исаков, генерал-майор Ф. И. Гусев, полковники Д. Г. Гончаров, Д. И. Марков, И. С. Качалов, З. Л. Канторович и другие. Эти люди свято чтили славные традиции «железного Феликса» и воспитывали на них молодые чекистские кадры.
Героизм и отвагу в борьбе с вражеской разведкой на Ленинградском фронте и в осажденном городе проявили работники органов контрразведки Ленинграда и особых отделов фронта. Большой вклад в дело разоблачения и ликвидации фашистской агентуры внесли П. Соснихин, С. Брокарчук, Д. Таевере, Б. Лебин, Б. Пидемский, Г. Власов, Н. Павлов, А. Железняков, А. Евтюхин, А. Богданов, Ф. Веселов, Б. Иванов, В. Маковеенко, А. Овсянников, И. Авдзейко, И. Никуличев, А. Кадачигов, М. Клементьев, К. Карицкий, Л. Каменский, Н. Александров и многие, многие другие. Всех, к сожалению, я перечислить не могу, но все они заслуживают, чтобы сказать о них хорошее, теплое слово.
В осажденном Ленинграде, выполняя указания и задания Областного и Городского комитетов партии и Военного Совета фронта, согласованно действовали военная контрразведка, территориальные и транспортные органы госбезопасности и пограничники, охранявшие тыл, возглавляемые генерал-лейтенантом Г. Степановым. Большую поддержку контрразведке оказывала Ленинградская милиция, руководимая комиссаром Е. Грушко. И, конечно, неоценимой была помощь советских людей. Без этой самоотверженной помощи защитников и трудящихся Ленинграда чекисты не могли бы так успешно справляться со сложными и тяжелыми задачами.
Выражаю сердечную признательность за помощь в работе над книгой генерал-майору В. Т. Шумилову, полковнику Н. Н. Кошелеву и подполковнику А. Г. Лобанову.
И. Лоркиш
Часть первая
К ночи тяжелые тучи заволокли небо. Разгулялся буран. Ветер свистел по пустынным улицам, срывал верхушки сугробов. Ленинградцы в эту ночь могли спать спокойно: из-за непогоды воздушного налета не будет.
…Три человека, крадучись, пробирались из города за линию фронта. Ни одна душа — ни здесь, ни там — не должна была их заметить.
Шли осторожно, каждую минуту осматривались, рывками бросались к кустарнику, прятались за высокие сугробы.
Цель была уже близка, когда один вдруг споткнулся и тихо выругался. Сразу же из-за деревьев выросли две белые фигуры с автоматами:
— Стой! Стрелять будем!
Три человека, пробиравшиеся на «ту сторону», побежали.
— Стой! Стрелять будем!
Но те не останавливались. Петляя, как зайцы, они бежали к густому кустарнику. Вслед им загремели автоматные очереди. В ответ защелкали пистолетные выстрелы. Кусты рядом, но оттуда навстречу бегущим вышел еще автоматчик. Короткая очередь — и как подкошенные перебежчики упали в снег. Один был убит наповал, второй еще стонал, когда подошли пограничники. Он умер тут же, чуть слышно просипев: «Пить… Третий отделался легкой раной в мякоть ноги. Его обезоружили.
Пограничники из полка охраны тыла осмотрели трупы. На плащ-палатку осторожно положили пистолеты «ТТ», патроны к ним, компасы, документы, разные удостоверения, аттестаты, бланки со штампом какого-то эвакогоспиталя, советские деньги.
По документам, убитые были советскими командирами: лейтенанты Климов и Николаев. Оставшийся в живых предъявил красноармейскую книжку на имя сапера Василия Андреевича Гриднева.
Задержанного и убитых доставили на контрольный пункт. Оттуда по приказанию командира батальона особого назначения пограничники немедленно переправили их в Лисий Нос.
Там два чекиста внимательно осмотрели вещи и документы убитых, сфотографировали застывшие трупы. И сразу же отправились в Ленинград, захватив с собой уцелевшего в перестрелке «сапера».
В Управлении НКВД на Литейном проспекте их уже ждали.
Глава 1
С месяц назад Воронова с диагнозом «дистрофия» направил в госпитальный стационар начальник медицинского отдела НКВД Ямпольский. Не хотелось Воронову ложиться «отдыхать», — его тогда оторвали от дела перед самым концом важной и опасной операции, — но пришлось: головокружение, отеки ног, изнуряющая слабость мешали работать и пользы от него тогда все равно было мало. Да и не он один лежал в этом стационаре; целый этаж переоборудованного под госпиталь большого служебного здания занимали заболевшие дистрофией чекисты.
Кормили их немного получше, чем здоровых, медики доставали им все, что можно было достать в блокадном городе. Но чекисты не хотели подолгу задерживаться в этой относительной благодати. «Невидимый фронт» не давал покоя.
Вырвался наконец и Воронов.
Он шел медленно, с трудом переставляя ноги, опустив голову, и казалось, что сердце разорвется от боли. Вчера, еще в госпитале, его навестила сотрудница. Она расспрашивала его о самочувствии, о том, когда он выйдет, а сама почему-то все время отводила глаза в сторону, и вдруг такое горе проступило на ее изможденном, землисто-сером лице, что у Михаила в недобром предчувствии сжалось сердце.
— Что случилось, Мария Ивановна? — тихо спросил он ее.
Она заплакала:
— Мама… мама ваша… сегодня ночью…
До него с трудом доходили взволнованные, отрывочные фразы:
— Дежурила на крыше… фугаска… сбросило волной… Пять этажей… сразу…
Мать! Как он просил ее уехать. «Здесь родилась — здесь умру, — отвечала Евдокия Тимофеевна. — Не беспокойся, сынок, даром не придется паек есть. Суждено умереть — умрем вместе; суждено жить — будем жить в Ленинграде…» Мать! Человек, которого не было ближе на свете…
Он слушал молча, и только внутри что-то дрожало…
Проводив сотрудницу, он сразу же пошел к Ямпольскому. Из кабинета доносился резкий голос начальника медицинского отдела.
— Кто разрешил? Почему ее пропустили? Она же расскажет Воронову о матери! А ему рано знать это. Он еще болен. Понимаете? Болен! — жестко выговаривал кому-то Ямпольский.
Когда Михаил вошел в кабинет, Ямпольский замолчал. Настороженно и сочувственно смотрели на Михаила два других врача.
Ямпольский слегка развел руками, грустно и понимающе покачал головой.
— Выпишите меня, Лев Давыдович, — решительно сказал Воронов.
Ямпольский внимательно посмотрел на него.
— Ну что ж, дружок, — сказал он, подумав, — пожалуй, сейчас для вас лучшее лекарство — это работа. А ее у вас хватит.
Да, работы хватало. Что называется с избытком!
Враг окружил Ленинград. Налеты, обстрелы, голод, морозы. В эти тяжкие дни, перед лицом смертельной опасности, люди раскрывались до конца и показывали свою подлинную сущность. Суровое мужество миллионов ленинградцев стало живой легендой.
Однако в семье не без урода. С началом голода в городе появились бандиты — мародеры. В разрушенных и полупустых квартирах им было раздолье. Подняли голову предатели и изменники. Они пытались запугивать население, вносить панику в ряды защитников города. Начали действовать и сигнальщики. В осажденный Ленинград, в его окрестности засылались шпионы и диверсанты. За спиной всего этого отребья стоял абвер — военная разведка гитлеровского адмирала Канариса — враг хитрый, коварный, опытный.
Гитлеровцы были уверены: город скоро падет. Они считали, что спасти Ленинград нельзя, выхода у осажденных нет. Большевистского «упрямства» хватит ненадолго.
Но город-фронт непоколебимо стоял. Ленинград жил и держался. Ленинградцы не говорили о смерти. Была вера в победу, была надежда на весну, на ледовую дорогу, на Волховский фронт, которым командовал генерал Мерецков, на помощь Большой земли.
А смерть уносила лучших. В январе над Ладогой «мессершмитты» сбили самолет — в нем погибли комиссар государственной безопасности Куприянов и старший лейтенант Герасимов. Вскоре в Автове пуля фашистского снайпера сразила лейтенанта госбезопасности Веселкина — он выполнял там оперативное задание. Михаил Воронов хорошо знал погибших: с Герасимовым часто встречался, с Веселкиным дружил, а под началом Куприянова начинал службу чекиста…
Давно ли это было?
Он кончал тогда Военно-политическое училище и мечтал после двух-трех лет службы в части поступить в Военно-политическую академию. И, как все его сверстники, конечно же, очень хотел отправиться добровольцем в Испанию. Но… солдат предполагает, а командование располагает…
— Вы направляетесь для дальнейшего прохождения службы в органы НКВД…
Эти слова сказал им, нескольким курсантам-выпускникам, пожилой военный с нашивками дивизионного комиссара.
Воронов растерялся тогда, — уж больно это было неожиданно. «Неизвестная специальность… Все опять начинать сначала… И нет у меня никаких способностей к этой работе…
Как всегда, со своими сомнениями Михаил пошел к деду Матвею. Старый потомственный питерский рабочий, коммунист, Матвей Петрович во многом заменял ему погибшего еще в гражданскую отца. И Михаил привык посвящать его в свои дела, зная, что всегда получит честный совет.
— Ну, что скажешь, Миша? — спросил Матвей Петрович.
Михаил озабоченно рассказал ему о новостях.
Дед пытливо посмотрел на него.
— А ты вроде не рад? — спросил он после паузы. — Или трудностей испугался? А нам легко было революцию делать, а потом ее от всякой контры оборонять? А Дзержинскому легко было? Я-то помню, как он работал!
— Да я не об этом, дед, — сказал Михаил.
— А о чем?
— Боюсь, не сумею…
— Нужно, Миша, раз посылают, — просто сказал дед Матвей. — Знаю, нелегко. Ответственность, конечно, большая. Но ты иди туда с чистой совестью и дело свое чистыми руками делай. Не гордись и всегда помни, что говорил Феликс Эдмундович: защищать надо революцию и беспощадно карать врагов, Миша! А трудно, так что ж — тебе ли, внуку и сыну питерских рабочих, трудностей бояться.
Этот разговор запомнился надолго. Так же как и разговор с матерью.
Она, выслушав его, сказала:
— Большая ответственность, Миша, почетная. Иди, сынок…
Войну Михаил Воронов встретил в должности заместителя начальника одного из отделений Ленинградской контрразведки. И эта тяжелейшая война в несколько раз увеличила и без того немалую нагрузку…
Он шел из госпиталя, чтобы опять с головой окунуться в работу. Надо стиснуть зубы. Забыть, конечно, нельзя, но хотя бы приглушить свое горе нужно. Не у него одного такая беда, и, чтобы этих бед было как можно меньше, он будет работать, работать, работать так, чтобы ни один враг, ни один предатель не мог творить свое черное дело. И уж если ему и его друзьям-чекистам нет ни сна, ни отдыха, то пусть не знает ни сна, ни отдыха, ни минуты покоя и враг.
…Говорят, у каждого города есть свое лицо. Да, у этого города было свое лицо — гордое и суровое, мужественное и по-прежнему прекрасное. Прекрасное, несмотря на надолбы и мешки с песком, на бумажные кресты на редких уцелевших стеклах и зияющие проломы стен, несмотря на железобетонный колпак, прикрывший «Медного всадника», несмотря на серый камуфляж Исаакиевского собора.
Он шел по занесенным снегом улицам, видел редких прохожих, устало бредущих против ветра, видел, как везут на детских саночках умерших от голода людей, и гнев и боль сжимали его сердце.
Глава 2
— Михаил! Ну наконец-то! Покажись, покажись, какой ты стал…
Высокий курчавый капитан неторопливо поднялся из-за стола навстречу Воронову. Михаил был так рад встрече и своему возвращению в этот, ставший ему за три года родным, дом, что не сдерживал улыбки. Он молодцевато повернулся на каблуках — дескать, ну погляди, погляди.
— Явился в ваше распоряжение, Антон Васильевич, принимайте заместителя.
— Молодец! — сказал Морозов. — И Лев Давыдович у нас молодец! Капитальнейший ремонт сделал. — И он обнял Воронова.
Они давно и крепко, по-мужски сдружились — начальник отделения Антон Васильевич Морозов и его заместитель Михаил Воронов. Их связывало многое. Почти в одно время с Вороновым партия направила на работу в органы и профессионального партийного работника Морозова. Им обоим было нелегко. Им вместе — и начальнику и заместителю — пришлось осваивать «азы» чекистской работы, проходить теорию и практику контрразведки. Нелегкая ответственность за порученное дело сблизила их. И как-то очень по-человечески притерлись характеры. Оба были скупы на слова и, когда надо, — решительны в поступках. Воронов, правда, погорячей. Морозов был поспокойнее, опытней и уверенней. Они как бы дополняли друг друга. Наверно, поэтому начальник Ленинградской контрразведки Александр Семенович Поляков говорил:
— Прекрасная пара. Сработались — дай бог всякому…
Воронов думал, что, зная о его горе, Морозов станет утешать его и начнет говорить что-нибудь такое, вроде: сам понимаешь — война, у всех беда, и прочее — словом, всё, что полагается говорить в таких случаях. Но Морозов сказал совсем другое:
— Работы у нас, Миша, как говорят, вагон и еще маленькая тележка. — Потом добавил тихо: — Знаю, Миша, все знаю, — и отвернулся.
У Воронова перехватило горло: «Как же я забыл о его несчастье…
Совсем недавно в эвакуации у Морозова умер сынишка — голубоглазый шестилетний Володька. Обезумела от горя мать, а Морозов, отрезанный от родных кольцом вражеских войск, ничем не мог помочь ей.
— Ну ладно, — жестко сказал Морозов.
— Ладно, — хрипловато ответил Воронов.
— Зажать надо в себе горе и работать.
Он сел за стол, закурил, выпустил изо рта тонкую струйку дыма.
— Так вот, слушай, какие тут без тебя дела заварились. Как только ты лег в госпиталь, нам с фронта доставили немца-шпиона.
— Природного немца?! — удивился Воронов.
— Черт его знает, чистокровный он ариец или нет, — родом вообще-то из Познани. Разведшколу кончал в Гамбурге еще в тридцать девятом, а к нам шел с заданием от полковника Шмальшлегера…
Поимка шпиона-немца в прифронтовой полосе была для чекистов событием. Как правило, для подобной работы абвер использовал не своих старых, опытных, обученных агентов, а тех, которых готовил во временных разведшколах из завербованных перебежчиков, предателей. «На нашем материале абвер работает», — говорили чекисты. «Материал» казался гитлеровцам выгодным. Ведь купленных за гроши иуд можно было посылать к нам не жалея: один из группы уцелеет — и то благо! А не уцелеет — найдутся другие среди бандитов, злопыхателей, шкурников. Но, видно, Ленинградскому фронту гитлеровское командование придавало такое серьезное значение, что сюда не пожалели направить опытного агента-немца.
— Документы подвели его, — рассказывал Морозов, — паршиво сделаны. А может, и наш кто-нибудь у Шмальшлегера сидит? Словом, явился этот тип под видом красноармейца в часть. Так, мол, и так, от своих отстал, позвольте, мол, с оружием в руках… А в контрразведке полка смотрят: в красноармейской книжке шифр неправильный. Дали этому «окруженцу» двойную порцию водки, он опьянел, заснул. Пока он спал, его обыскали, в подкладке нашли папиросную бумагу, а на ней по-немецки — пропуск для обратного перехода. По всему похоже — шпион. Решили проследить. Слонялся он среди бойцов, все вынюхивал, потом заметили — пошел в лесок: у него там гражданское платье, документы, оружие были спрятаны. Пришлось сразу брать, как бы не ушел. Оказался действительно агент абвера.
— Через пару дней, — продолжал Морозов, — в районе Рыбацкого схватили двух гитлеровских парашютистов с рацией. Долго они не запирались; на первом же допросе показали, что посланы в Ленинград. Программа разведки разработана по специальному вопроснику штабом группы армий «Норд». Парашютисты признались, что к заброске в Ленинград уже подготовлены несколько групп. Их — первая. Ну а вопросник разведотдела штаба фон Кюхлера не очень-то сложен: продовольственное положение в городе, политические настроения, местонахождение оборонительных сооружений, кораблей на Неве и тому подобное. Однако, Миша, ясно: у следующих групп будут задания посерьезней.
Заканчивая, Морозов сказал:
— По приказанию Полякова мы разработали план обезвреживания этих групп. Сегодня вечером будет совещание у Александра Семеновича. Пойдем вместе. У него что-то новое есть.
— Александр Семенович доволен нами? — спросил Воронов.
— Еще бы. Но виду не показывает. Ты его пословицу еще не забыл?
— «Хвастун да болтун и дело губит, и себя подводит».
— Вот-вот. Все боится, как бы не зазнались подчиненные.
Чекисты любили начальника Ленинградской контрразведки старшего майора госбезопасности Полякова. Он был их старшим другом, их наставником. Незаурядный ум, большой опыт пограничника, в плоть и в кровь въевшаяся военная дисциплинированность и аккуратность помогли Полякову в сороковом году быстро овладеть новой для него работой контрразведчика и завоевать авторитет у чекистов Ленинграда.
— Вот такие дела, — задумчиво сказал Морозов. — А сейчас, Миша, пойдем-ка пообедаем. Сегодня ведь наш праздник — день ВЧК. По сто граммов дадут. — И он подмигнул Воронову.
Глава 3
Вечером, после бомбежки, когда еще ходуном ходили рамы, а стекла продолжали жалобно звенеть от близких разрывов артиллерийских снарядов, сразу после отбоя тревоги, вышедших из убежища друзей-чекистов позвали к старшему майору госбезопасности Полякову.
Александр Семенович показался Михаилу измученным до предела. Но его большие, широко расставленные глаза смотрели на вошедших, как всегда, остро и зорко.
На небольшом совещании в кабинете Полякова выяснилось, что работа отделения Морозова начала приносить плоды. В черте города радиоразведка засекла неизвестный передатчик. Агент противника дважды пытался нащупать волну разведцентра абвера, а потом внезапно замолчал, хотя центр продолжал искать его. Запеленговать передатчик не успели.
— Интересно, почему же он замолчал? — спросил Воронов.
— Рация вышла из строя, — предположил Морозов, — или чего-то испугался.
— Конечно, нам важно выяснить, почему он замолчал, — сказал Поляков. — Но еще важнее другое. Агентуре врага все-таки удалось проникнуть в город мимо наших постов, — значит, во второй группе действуют ловкие и хитрые шпионы. Но по каким-то причинам связь, которую они налаживали, оборвалась, следовательно, они попытаются ее восстановить. И здесь их самое уязвимое место. Это и надо использовать. Подумайте…
— Есть и еще новости, — продолжал Поляков после небольшой паузы. — Сегодня ночью на линии фронта были задержаны трое. Они шли на ту сторону. Двое были убиты в перестрелке. Третий из Лисьего Носа был доставлен сюда. Фамилия его, как он утверждает, Гриднев. Надо его хорошенько прощупать, — может быть, он из той группы, которая почему-то прервала связь. Займитесь этим, Антон Васильевич, немедленно. Время не терпит! Подключите к этому делу Воронова, он со свежими силами. А в помощь ему дайте, — Поляков слегка усмехнулся, — лейтенанта Волосова — пусть учится. И последнее: не упускайте из виду ни одной мелочи, связывайте, сопоставляйте даже самые отдаленные факты. Всё.
Выходя из кабинета начальника, Михаил спросил у Морозова:
— Кто это Волосов?
— А это тут без тебя пополнение прибыло, — ответил Морозов. — Бывший студент института журналистики. Поэт. Литератор. Погоди, он еще тебя стихами зачитает. Отличный паренек. Восторженный немного, но крепкий. Ты уж возьми над ним шефство.
…Воронов с улыбкой наблюдал за Виктором Волосовым. Тот явно волновался. Да пожалуй, это понятно: недавнему студенту института журналистики впервые в жизни предстояло увидеть, а может быть и допрашивать, шпиона. Для начинающего контрразведчика такая встреча — всегда событие.
Когда Гриднева ввели в кабинет Воронова, Волосов так и впился глазами в этого приземистого человека в красноармейской шинели. Лицо обыкновенное, ничем не примечательное, только слегка тронуто оспой. Маленькие плутоватые глаза, в них и наглость и трусость.
— Ну как дела у немцев? — усмехнулся Воронов. — Совсем отслужил хозяевам или еще скучаешь?
Гриднев все-таки не выдержал — опустил голову…
На первых допросах он уверял, что он — честный красноармеец, а от патруля побежал по ошибке, принял его за гитлеровский.
— А кто ваши спутники?
— Черт их знает! Я их случайно встретил по дороге в часть.
На что он надеялся, сочинив такую нелепую версию, трудно понять. Припереть лгуна к стенке оказалось вовсе не так уж сложно, но повозиться все же пришлось.
— Почему шли за линию фронта? — спросил Воронов.
— Заблудились, гражданин начальник, — нагло ответил Гриднев. — Сами знаете — пурга какая была.
Про себя отметив это «гражданин начальник» — обычное обращение заключенных, Воронов продолжал допрос:
— А почему не остановились, когда вас пограничники окликнули?
— Думали, немцы, — не сморгнув глазом ответил Гриднев.
Воронов рассмеялся:
— С каких это пор немцы по-русски говорят?
Гриднев исподлобья посмотрел на Воронова, помедлил и сказал:
— Говорю, пурга такая была — все в башке перемешалось: где свои, где чужие…
Воронов опять засмеялся, а Виктор брезгливо сказал:
— Ты уж давно своих с чужими перепутал!..
Михаил слегка постучал ладонью по столу и посмотрел на Волосова. Тот пожал плечами.
— За что срок отбывали! — вдруг быстро и резко спросил Воронов.
Гриднев вздрогнул.
— Какой срок? Почему срок? — испуганно забормотал он.
— Не лгите! — строго сказал Воронов.
— Ну было дело, — неохотно промямлил Гриднев.
— Так, — сказал Воронов, — значит, было. А пистолет откуда?
— К-какой пистолет?
— Который у вас отобрали. Рядовому бойцу не положено иметь пистолет. Так ведь?
— Ну так… Нашел. Мало ли чего на войне не найдешь.
Он уже начал нервничать, и Воронов не давал ему передышки:
— Стреляли из пистолета?
— Н-нет… не помню… не стрелял.
— Стреляли, — жестко сказал Воронов, — и не далее чем вчера. Экспертиза показала.
Волосов наклонился к Воронову и возбужденно прошептал ему в ухо:
— Про документы, про документы спросите его, Михаил Андреевич.
Воронов улыбнулся, кивнул и одобрительно, но слегка насмешливо посмотрел на лейтенанта. Виктор чуть-чуть покраснел. Воронов достал из ящика стола документы, отобранные у Гриднева, и положил их перед собой:
— А вот это как объяснить?
— Что? — испуганно спросил Гриднев.
— Липу вот эту. — Воронов показал на документы.
— Какая же липа? — неуверенно сказал Гриднев. — Ксива правильная.
— Нет, совсем неправильная. Уж мы-то знаем, у нас свои приметы есть. Паршиво твои хозяева документы готовят, особенно для таких, как ты. — Воронов презрительно усмехнулся и махнул рукой. — Так уж ты не думай, что больно важная птица.
Воронов встал.
— Ну, на сегодня хватит, — сказал он небрежно.
Михаил видел, что Гриднев, или как там его звали, уже скис, и, чтобы окончательно сбить его с толку, надо было показать ему, что чекисты знают о нем все и что особого интереса он для них не представляет.
Виктор понял маневр начальника и с уважением посмотрел на него.
Гриднев как-то сразу обмяк. Потом устало махнул рукой и, сглотнув слюну, сказал:
— Ладно, начальничек, каюсь!
…Итак, не Гриднев, а Щелкунов, Афанасий Щелкунов. Не сапер, а рецидивист-домушник. В августе мобилизован в Красную Армию, в сентябре сдался в плен, в октябре стал лагерным капо, заинтересовал собой капитана Лехтмана из абвера и вот завербован.
— Почему завербовался?
— Как почему, гражданин начальник! Жить всякому хочется. А ихний абвер может сла-адкую жизнь устроить — водка, девочки, денег не жалеют….
— Кто был в вашей группе?
— Сами знаете: Гришка Климов, он за пахана, и этот… как его… Николаев. Радист.
— Рация была с вами?
— А как же! И деньги были. Тысяч двести!
Вор, кажется, так и не понимал до конца, чем грозит в военное время обвинение в шпионаже. Он уже не пытался врать, и картина постепенно прояснялась.
Две недели назад разведгруппа противника сумела незаметно пересечь линию фронта и на попутной машине добралась до Ленинграда. От Лахты шпионы пешком отправились в поселок Ольгино, и там руководитель группы Климов провел всех на квартиру к некоему Федору Даниловичу.
— Фамилия? Адрес в Ольгине? — спросил Воронов.
— А кто его знает, — удивился Афанасий, — мы ночью попали, я дома толком и не разглядел. Знаю только, что в Ольгине.
На квартире у Федора Даниловича радист группы пытался выйти на связь с центром, но рацию, видимо, стукнули в пути, и она не могла работать устойчиво. (Вот они, засеченные сигналы!) Починить рацию не удалось. После этого решено было оставить ее у Федора Даниловича в Ольгине…
— А сами перекантовались на питерскую малину, к женке Климова.
— Ее адрес?
— Малина на Большой Пушкарской. Номера дома не видел, — не показывали.
— Николаев был с вами?
— Не-е… Он к своей марухе потопал, куда-то на Шестую Советскую. А я у Климова на квартире всю неделю без выхода сидел, лапу сосал да спирт лакал. Больше моего никакого шпионажу и не было. Боялся, что тихари или патрули застукают. Сторожил малину да с Николаевым трепался по телефону, когда он звякал.
При упоминании о телефоне Воронов насторожился:
— А Климов выходил в город?
— Выходил. Ему Зинка, женка евонная, какую-то бумажку с нужной отметкой достала.
Неужели вор действительно не знал ни одной явки, ни одного адреса? Это казалось следователям неправдоподобным. Но, с другой стороны, Щелкунов подробно описывал все детали пребывания в городе шпионской группы, дал словесные портреты участников, рассказал про все «добства» житья в квартире Климовых, где, кроме них, никто не жил. Казалось, будто он действительно ничего не скрывает. А вот адресов сообщить не мог.
— Ну что ж, — устало сказал Воронов, когда закончился допрос, — для начала не так уж плохо. Как находите, товарищ Волосов?
— По-моему, отлично! — несколько восторженно заявил Виктор.
— Ну, радоваться еще рановато, — остудил его пыл Михаил. — Это только самое, самое начало. А вся работа еще впереди. И учтите — кропотливая, трудная, а иногда даже и… нудная.
— Понимаю, — серьезно сказал Волосов.
…Однажды Щелкунова привели на допрос к Полякову. Поняв, что перед ним начальство повыше, вор начал заискивать, клясться: «Я такой человек: засыпался — каюсь». Но ничего серьезного и Полякову он не смог рассказать. Подтвердил только про рацию; вспомнил, что передача сведений по рации считалась первым вариантом, а в случае осложнений группе разрешалось собрать сведения и, спрятав рацию в надежное место, переходить линию фронта в обратном направлении. Это называлось вторым вариантом.
— По этому вариянту Климов и приказал работать, — сказал Щелкунов. — Перед уходом прощался с Зинкой, обещал скоро прийти сам или кого другого прислать.
Подумав, он вспомнил:
— Или в Ольгино, говорил, придет человек, по тому адресу, который тебе даден.
Уже в конце допроса Поляков, как бы между прочим, спросил, кого Щелкунов знает среди сотрудников абвера и их пособников.
Афанасий охотно назвал Мюллера, Эрлиха и еще некоторых немцев, не забыл «первого среди русских» — некоего Федора. В числе близких к Эрлиху лиц Щелкунов упомянул имя Александрова.
— Вот эти двое — Федор и Александров — в ба-альшом доверии у немцев ходят. — И он рассказал о них все, что знал.
Поляков слушал Щелкунова будто бы безразлично, но если бы знал Щелкунов, как интересовала чекиста судьба Александрова!
Щелкунова увели в камеру, а Поляков вызвал к себе Морозова и Воронова.
— Срочно составьте план работы по группе Климова — Николаева — Гриднева, — распорядился он. — Буду докладывать Военному Совету фронта. Учтите: товарищ Кузнецов особо интересуется вопросом борьбы с подобными группами.
Поляков встал из-за стола. Но Морозов и Воронов не уходили. Они хорошо знали своего начальника и понимали — разговор еще не окончен.
Александр Семенович устало, рассеянно прошелся по кабинету, взглянул на сидевших чекистов и вдруг улыбнулся.
— Ну, чего ждете?
Они молчали.
— Ладно, скажу. Есть сведения: Александрова — «Неву» — хорошо приняли. Принял Эрлих. Назначил переводчиком, допустил к секретным материалам по Ленинграду.
Имя Эрлиха немало говорило чекистам. Опытный разведчик, в прошлом один из ближайших сотрудников полковника генштаба Вунтрока, Эрлих считался энергичным, неглупым и проницательным врагом. Он наверняка тщательно проверял Александрова. И если все-таки после проверки допустил к документам, значит…
Значит, не напрасны были их бессонные ночи и утомительные трудные дни. И раньше наши разведчики засылались в тыл врага, но в разведшколу, в «святая святых»… Такой опаснейший и трудный опыт был проделан впервые.
Поэтому Александрова друзья готовили особо тщательно. Морозов сам выбрал этого человека, выбрал его за ум, за неустрашимость, за суровую, настоящую любовь к Родине.
Александров окончил исторический факультет Ленинградского университета, хорошо владел немецким языком, недурно знал историю и литературу Германии — все это было большими достоинствами для разведчика. «Обыграли» чекисты также и то, что отец разведчика скончался в 1937 году в командировке за Полярным кругом. На этом основании была создана легенда, что он был репрессирован органами Советской власти. А это всегда было приманкой для фашистов, как же — сын репрессированного!
Не один раз Поляков, Морозов, Воронов отрабатывали с «Невой» первый допрос разведчика во вражеском тылу:
— Почему вы перешли к нам?
— Я всегда ненавидел Советскую власть; ГПУ репрессировало моего отца.
— За что?
— За то, что он — выходец из Латвии.
— Но вы же воевали против нас?
— А что было делать? Заставили! Но при первой возможности я перешел… Я не верю в победу Советов, — говорил он устало, а потом вдруг резко выкрикивал:
— К черту! Чем скорее вы расколошматите их — тем лучше. Надоело!
…На ту сторону Александрова вывели благополучно. Прошла разведка боем, и один советский солдат «сдался» противнику. До сегодняшнего дня о нем сведений не было. За него волновались. Он вступил в опасную игру с агентами абвера. Сумеет ли историк, которого только война сделала разведчиком, перехитрить опытных профессионалов? Кто возьмет верх — контрразведка Ленинградского фронта или абвер группы армий «Норд»? От этого зависело многое.
— Эх, и пожар бы сейчас ему руку, — сказал Морозов Воронову, когда они ушли от Полякова.
— Да, нелегко ему сейчас, — покачал головой Воронов. — Нелегко…
Глава 4
В кабинете начальника контрразведки обсуждалось положение, создавшееся после того, как была обезврежена вторая шпионская группа — группа Климова.
— В Ольгино ездил дважды, — говорил Волосов. — Никакого Федора Даниловича там нет. Более того, человека с таким именем в поселковом Совете не знают уже лет тридцать.
— По Большой Пушкарской не прописаны Климовы, — сообщил Воронов. — Была, правда, одна семья Климовых, но последние ее представители похоронены на Серафимовском кладбище в тридцатом году. Других Климовых нет.
— На Шестой Советской Николаевы не проживают. — Это доложил подчиненный Воронову лейтенант Голов.
Казалось, все три нити были оборваны.
— Есть одна ниточка, — вдруг, вспомнив что-то, сказал Воронов. — В квартире на Пушкарской должен работать телефон.
Поляков удивленно посмотрел на Воронова.
— Да, да, Александр Семенович. Щелкунов показывал, что он говорил с Николаевым по телефону. Но ведь личные телефоны отключены. Значит, этот по особому списку. Может быть, поискать здесь? Кроме того, и Николаев откуда-то звонил Щелкунову. Значит, тоже где-то использовал неотключенный телефон.
— Что ж, это мысль, — сказал Поляков одобрительно. — Проверьте все работающие телефоны на Пушкарской. И серьезно ищите явку Николаева — ясно, что он мог звонить только оттуда. Ну а что еще говорит Щелкунов?
— Что он может сказать? — Воронов неопределенно пожал плечами. — «Мое дело — рассказать, как было, а вы, начальнички, уж сыщите, как знаете» — вот и все, что из него вытянешь.
— Лживый ворюга! — вырвалось у Волосова.
— Почему лживый? — недовольно нахмурился Поляков. — Торопитесь, Волосов. Вы задумались, например, зачем они сначала взяли его на задание, а потом держали целыми днями взаперти?
— Н-не знаю… А он и правда сидел на квартире?
— Правда, сидел. — Поляков отвечал непривычно резко. — Это «боевик», уголовник… Если бы им потребовалось убить кого-нибудь, ограбить, взломать квартиру — вот тогда бы извлекли на такое дело Щелкунова. Но открывать такому «боевику» явку или настоящую фамилию агента никто не станет. И поэтому все у нас скверно, очень скверно! Одно хорошо — засады мы правильно расставили, перехватили группу. А все остальное? Выход шпионов в город прошляпили, живыми их взять не смогли. Где рация, какое у них было задание — неизвестно. С кем они связаны в городе? Тоже не знаем. Наконец, самое досадное: даже фамилий их не смогли установить, хотя они жители города…
Зазвонил синий телефон, стоявший отдельно от других. Пока Александр Семенович снимал трубку, Воронов подсунул Морозову записку: «Не такой он сегодня, как всегда. И так-то худо, а он все жару поддает».
Морозов черкнул несколько слов и отодвинул бумажку обратно. Воронов прочитал: «Попадает-то не меньше, чем нам».
Они оба поглядели на Полякова. По тому, как начальник фронтовой контрразведки молчаливо кивал или коротко бросал в трубку: «Понял… понятно», было ясно, что звонит кто-то из высшего начальства. Видимо, из Москвы. И разговор, кажется, был не из приятных. Александр Семенович нервно мял в руках недокуренную папиросу. Наконец, дождавшись паузы в речи собеседника, вставил:
— Разрешите изложить нашу точку зрения… Если на тысячу бойцов обнаружилось трое или даже пятеро изменников, неужели из-за этих подлецов не верить всем? В «Неве» мы уверены. Почему молчит? Видимо, не так просто наладить связь. Но кое-какие сведения о нем уже есть. Нет, я считаю, что нам каждый наш человек дорог…
Его, видимо, резко оборвали. Однако, выслушав гневный разнос, Поляков настойчиво продолжал:
— Это не только мнение контрразведки. Должен доложить, что так считает весь Военный Совет. Это просили сообщить вам товарищи Кузнецов и Штыков.
Последние слова, кажется, произвели впечатление: Военный Совет Ленинградского фронта пользовался большим авторитетом. На том конце провода положили трубку…
Чекисты слушали этот разговор и единодушно были на стороне своего начальника. Воронову невольно вспомнилось, как в госпитале старейший сотрудник органов Озолинь рассказывал ему о Феликсе Дзержинском, при котором ему довелось работать.
— Феликс Эдмундович нас учил так: когда производите арест, помните, какую трагедию переживают эти люди — сам арестованный и его семья. Будьте в этот момент чуткими и внимательными к ним. А если родственники арестованного придут на прием, не смейте долго держать их в приемной. Им и без того нелегко.
«А ведь Дзержинский говорил о классовых врагах, — подумал Михаил, — а Александр Семенович защищает наших людей. Ох и трудно ему…
Поляков, ничего не замечая, несколько минут ходил расстроенный по кабинету. Потом взглянул на подчиненных. Они сидели усталые, удрученные. Александр Семенович не понял, что они тревожатся за него. Ему вдруг стало не по себе: неужели своим строгим упреком он огорчил этих отличных ребят? Нехорошо.
— Что полагаете делать дальше? — мягко, по-дружески спросил он.
Чекисты приободрились.
— Разрешите…
Морозов вспомнил любопытное обстоятельство.
Совсем недавно лейтенант Голов привел к нему начальника эвакогоспиталя № 1771 — хирурга Гуляева. Визит был ночной, неурочный, но Морозов знал знаменитого врача еще по Халхин-Голу и понимал: раз старик добивается приема — дело важное.
Гуляев рассказал, что из его служебного кабинета пропало несколько чистых бланков удостоверений личности и незаполненный бланк со штампом и печатью эвакогоспиталя.
Похититель был явно из своих. Ведь он сумел выбрать для кражи такое время, когда Гуляев, живший в кабинете, отлучился на операцию. «Мне, батенька, надо больных оперировать, а ваше дело искать. Давайте ищите, батенька», — требовал хирург.
— И вот теперь, — закончил рассказ Морозов, — бланки госпиталя № 1771 найдены у убитого Климова. Похоже, кто-то из агентов действует в госпитале.
— Не исключено, — сказал Поляков и, подумав, добавил: — Проверьте-ка, у кого из работников госпиталя не отключены домашние телефоны. И кто из них живет на Большой Пушкарской.
Воронов удивленно посмотрел на Полякова и тут же досадливо поморщился, — как это он сразу не вспомнил: ведь именно на Большой Пушкарской и скрывался Климов. И сразу же по ассоциации вспомнил еще одну странную историю, связанную опять-таки с этой улицей.
В конце января, во время вечернего дежурства Голова, раздался телефонный звонок. Неизвестная просила о встрече с кем-либо из сотрудников, чтобы сообщить нечто важное. Женщина сказала, что чувствует себя плохо, еле стоит на ногах, просит поторопиться.
— Ваша фамилия?
Она почему-то не назвалась, только сказала, что живет на Большой Пушкарской, а звонит с улицы Герцена.
Голов попросил подождать у телефона и доложил о звонке ответственному дежурному. Получив указание, он договорился с незнакомой о встрече на улице Герцена, около «Астории».
Через пятнадцать минут по Литейному мчалась «эмка». Впереди, рядом с шофером Васей Алексеевым, сидел Голов. Вот Невский, не видно ни души. Доехали до угла улицы Толмачева, шофер вдруг резко затормозил и крикнул: «Смотрите!» Прямо перед машиной стояла девочка. Закутанная в платок, одетая в красного цвета пальтишко, она была похожа на матрешку.
Голов и шофер выскочили из машины. Девчушка плакала и, показывая на улицу Толмачева, повторяла одно и то же: «Ба-ба!» А у водосточной трубы, на тротуаре, сидела, прислонясь к стене, старая женщина.
Голов подошел к ней — старушка была мертва. Алексеев дал девочке черный сухарь. Она схватила его обеими ручонками и стала жадно грызть.
Чекисты посадили девочку в машину, успокоили. Она назвалась Таней Мальцевой. Из невнятного детского рассказа они поняли, что Таня с бабушкой Ксюшей остались в квартире одни: все остальные умерли. Сегодня бабушке стало плохо, они вышли на улицу. «Баба» села отдохнуть и больше не поднялась. Таня рассказывала это всхлипывая. Ее голосок звучал тише и тише, и как-то незаметно она уснула.
Голов не знал, как ему поступить. Оставить Таню на улице? Этого он не мог сделать. Возить с собой в машине голодного ребенка? Тоже нельзя. И, посоветовавшись с шофером, он решил отвезти ребенка в ближайший детский дом. Заняло это минут 40–50, но, подъехав к гостинице «Астория», чекисты уже не застали там никакой женщины. Голов прошел всю улицу Герцена — и здесь ее нигде не было. Тогда он зашел в «Асторию», чтобы позвонить в отдел, и там от дежурного администратора случайно узнал, что недавно какую-то больную женщину подобрали рядом на улице и отправили в больницу. Администратор слышал, как дежурный милиционер кому-то звонил, вызывая машину…
— Скажите, Голов, вы потом не пробовали разыскать милиционера, который вызывал сантранспорт? — спросил Воронов.
— Нет, Михаил Александрович, этим делом я больше не занимался…
— Вы, Голов, допустили серьезную ошибку. — Обычно такие слова Поляков произносил гораздо суровее. — Нельзя было задерживаться.
Владимир виновато опустил голову, но вдруг лукаво улыбнулся:
— Я подумал, Александр Семенович, а как вы — разве оставили бы больного, голодного ребенка? И решил — нет! Ни за что!
— Ишь хитрец, — усмехнулся Поляков. — Но я бы все-таки постарался не упустить из виду ту женщину. Ошибку, думаю, вы исправите сами. Итак, подведем итог, Волосов?
— Занимаюсь Шестой Советской.
— Голов?
— Разыщу ее, Александр Семенович, можете не сомневаться. Если только жива — разыщу. Начну сегодня же.
— Воронов?
— Займусь госпиталем, телефонами и Большой Пушкарской.
— Так. А кто займется Ольгином?
— Придется пока мне самому, — сказал Морозов.
Поляков кивнул.
— Мне почему-то кажется, — задумчиво сказал он, — что там кроется главное звено этой цепочки. Ну ладно, жизнь покажет.
— Да, вот еще что, — добавил Поляков, когда уже все собрались уходить. — Надеюсь, вы не поймете это как недоверие. Операция очень серьезная, сложная и должна быть решена как можно быстрее. Я решил подключить вам в помощь одного опытного, умного человека.
Он внимательно оглядел всех. Чекисты настороженно молчали.
— Это Озолинь. Он только что выписался из госпиталя и будет работать моим помощником.
Чекисты заулыбались. Еще бы, Озолинь! Даже те, кто не знал его лично, слышали о нем столько хорошего, что работать с ним считали за честь. А Воронов подумал: «Вот недаром, видно, я вспомнил его сегодня».
Высокий, худой, с вытянутым лицом, капитан государственной безопасности Озолинь явился на прием к Полякову.
Дмитрий Озолинь службу начал еще с Дзержинским. Опытный, смелый, принципиальный чекист, он в начале войны был заместителем начальника контрразведки одной из армий Ленинградского фронта, участвовал в боях на Невской Дубровке. Был ранен, в легких обострился старый туберкулезный процесс, и пришлось чекисту месяца два пролежать в стационаре на улице Воинова.
Наконец ему полегчало. Не раз Лев Давыдович Ямпольский, удивляясь его железной воле к жизни, говорил лечащему врачу: «Вот человек! Любит жизнь и борется за нее. Если бы не он сам — мы с вами, Софья Алексеевна, ничего бы не сделали».
Наконец настал долгожданный день выписки.
«Хорошо! Не время теперь лежать», — радовался Озолинь.
— О фронте, и даже о Ленинграде, вам думать нечего, — строго сказал Ямпольский.
— Да как же?..
— Вам нужно тепло, обилие еды и покой, — поддержала начальника Софья Алексеевна. — Туберкулез в ваши годы не шутка. В мирное время мы бы добивались направления в Крым, а сейчас… попробуем отправить вас в Алма-Ату, Дмитрий Дмитриевич.
Нелегко пришлось Озолиню в отделе кадров с таким медицинским заключением. Начальник отдела даже слушать его не хотел. И вот тогда, после целого дня просьб и уговоров, Озолинь пошел на прием к Полякову.
В кабинете у старого товарища он разбушевался вовсю:
— Чиновники! Мне — ехать в теплые края?! Мне — в спокойную обстановку! А здесь такое творится… Александр Семенович, вы же коммунист, вы же старый чекист. Неужели возьмете сторону чиновников? Я никуда не поеду. Помогите…
Сначала Поляков хотел было убедить товарища уехать, но вдруг представил себя на его месте и… неожиданно спросил:
— Помощником начальника ко мне пойдешь? Есть место. Если устроит — все улажу.
— Да! Да! — Озолинь прямо-таки выпалил согласие, боясь, что вдруг что-нибудь изменится…
Озолиню, новому своему помощнику, и поручил Александр Семенович проверить материалы группы капитана Морозова и помочь молодым чекистам опытом и советом в сложной и трудной операции.
Глава 5
Через несколько часов после совещания у Полякова Голову удалось разыскать дежурного милиционера, который подобрал возле «Астории» ослабевшую женщину.
— В больницу Куйбышева отвез, — сообщил тот. — Плоха была, совсем плоха.
Вечером Голов отправился в больницу. В книге регистрации нашли запись: 28 января поступила Доронина Наталья Семеновна, 1917 года рождения, проживающая на Большой Пушкарской. Диагноз: двустороннее воспаление легких и дистрофия.
— Я ее двоюродный брат, прибыл на двое суток с фронта. Очень прошу вас пропустить меня завтра.
Ему разрешили, и на следующий день он опять был в больнице.
Когда в коридор вышла Доронина, Голов ужаснулся: он знал, что ей всего двадцать пять лет, а перед ним стояла пожилая, усталая, неимоверно исхудавшая женщина. Только светлые, пышные волосы и большие умные голубые глаза, которые пристально вглядывались в Голова, говорили ему, что она еще совсем недавно была красива.
Он назвал себя, предъявил удостоверение и шутливо сказал:
— Если не ошибаюсь, вы хотели меня видеть. Наше свидание — увы! — тогда не состоялось. Однако я все-таки пришел!
— Вот вы какой двоюродный брат! А я-то думала… Хорошо, что пришли. — Но тут же Доронина, смущенно улыбнувшись, стала просить прощения — вдруг напрасно его побеспокоила…
Она рассказала, что работает инженером в городском жилуправлении. Живет на Большой Пушкарской в трехкомнатной квартире: одну комнату занимает она, а в двух других проживают Голосницыны. Сосед ее, Анатолий Голосницын, взят в армию, а жена его, Зинаида, служит в каком-то госпитале секретарем. Пока тепло было, Доронина жила у себя в комнате, а с наступлением холодов стала ночевать на работе, на улице Герцена.
— Во-первых, отапливать комнату нечем. А потом раздражало меня поведение Зинаиды, — объяснила она, — писем от мужа не получает, а сама веселится, мужчин всегда полная квартира, веселые компании, выпивки. Вы не подумайте, я не ханжа, но ведь кругом горе такое, столько хороших людей умирает. Ох, глаза бы мои ее не видели! Как-то, в конце января, пришла я домой. В тот вечер голова у меня разболелась, приняла пирамидон, решила остаться ночевать. Слышу — по коридору ходит мужчина. Знакомые шаги. Походку Анатолия я всегда угадаю. Его шаги. Его голос. Проходит мимо комнаты, разговаривает с Зинаидой, она ему говорит: «Ее (значит, меня) дома не бывает».
На другой день, рано утром, тоже слышу шаги, но уже другого мужчины. Идет по коридору в ванную. После этого стало тихо, я незаметно выскользнула, — не хотелось встречаться с Анатолием, — не люблю я его.
— А через три дня, — продолжала Доронина, — прихожу снова, встречаюсь с Зинаидой. В квартире тихо. Впечатление такое, что никого нет. Все это меня очень смутило: когда с фронта от мужа получают хотя бы весточку — такая радость, что ее невольно хочется разделить с окружающими. А тут Анатолий как будто и сам появился. Но Зинаида молчит. Непохоже на нее. Подозрительно мне это показалось — уж не дезертир ли Анатолий? Ну я и позвонила вам. Может, неправильно сделала, а с другой стороны, все ведь может случиться в такое время.
Беседу прервала дежурная сестра.
Прощаясь с Головым, Доронина постеснялась подать ему свою исхудавшую руку, только тихо спросила:
— Мы еще увидимся?
— Обязательно, Наталья Семеновна! Вы хранить секреты умеете? — И Голов записал ей на листке свой служебный телефон.
Тем временем Воронов занялся госпиталем. Выяснилось, что из всех сотрудников госпиталя на Большой Пушкарской проживали всего трое, причем один из них — врач — погиб при обстреле, другая — старушка уборщица — умерла еще два месяца назад. Оставалась одна — та самая Зинаида Голосницына, секретарь госпиталя. Она конечно же имела доступ к бланкам. И, кроме того, ее телефон из-за служебной необходимости не был отключен.
Сообщение лейтенанта Голова о беседе с Дорониной очень заинтересовало и Морозова и Воронова. Сходились какие-то нити.
Удалось получить и кое-какие сведения о муже Голосницыной. Анатолий Федорович некогда окончил институт имени Лесгафта, потом был старшим тренером по легкой атлетике в одном из крупных спортивных обществ Ленинграда, преподавал в женской спортивной школе. За пьянство и моральное разложение был отстранен от работы, после этого устроился администратором в один из Домов культуры. В начале войны был мобилизован в Красную Армию. На этом сведения обрывались, но и это уже было кое-что…
Понемногу начала проясняться обстановка и на 6-й Советской. Семьи Николаевых там, конечно, не оказалось. Но ведь именно на 6-й Советской, если верить показаниям Щелкунова, побывал один из шпионов. И явку его необходимо во что бы то ни стало найти! Как? Волосов подумал, что 6-я Советская — не такая уж большая улица, надо просто обойти ее и поговорить с работниками домохозяйств, да и с другими людьми. Кто из фронтовиков навещал своих родных и близких в январе? Вряд ли такой факт остался незамеченным: жителей в городе оставалось не очень много.
Морозов одобрил план Волосова.
Сначала поиски проходили безуспешно. И как ни странно, но удача к Волосову пришла именно тогда, когда всего на полчаса он прекратил искать шпиона. Впрочем, и так бывает.
Началось с воя сирены.
— Граждане! Тревога! Через несколько минут начнется артиллерийский обстрел города…
Куда идти? В одном из домов Волосов заметил дверь, ведущую в полуподвальное помещение. Над дверью — табличка: «Домохозяйство». «Была не была, пересижу-ка там до отбоя, — подумал Виктор, — все равно сюда же придется возвращаться».
В большой комнате, куда еле-еле проникал слабый зимний свет, примостившись около чадившей буржуйки, рыдали две пожилые женщины. На столе лежал распечатанный конверт с воинским штампом: здесь только что получили похоронную…
Ох как досталось чекисту за те полчаса, пока шел проклятый обстрел! Лучше бы оставаться на улице, под снарядами! Усталые, убитые горем женщины выложили Виктору всё, что у них накипело на душе. Досталось ему и за Бадаевские склады, и за то, что «под Ленинград немцев пустили!». «Чем тут порядки наводить, такой молодой, здоровый парень, лучше бы ты на фронт пошел! — кричали женщины. — Наши там гибнут, а ты?!»
Что он мог сказать этим людям? Где найти для них утешение? На язык просились только старые, затрепанные слова: думайте о детях, крепитесь, не вы одни, что же делать… Он достал из кармана пару кубиков кофе, полученных вместо сахара, торопливо согрел кипятку, сунул женщинам жестяные кружки. Постепенно рыдания стихли, — даже на слезы у измученных людей больше не оставалось сил.
— Сейчас несчастье у всех, — пробовал успокаивать их Волосов, — у всех горе…
— А я-то… я-то… — вдруг снова, в полный голос, закричала одна, — все думала, может, в отпуск его отпустят, как Ли-и-изи-ного…
— В отпуск? — удивился лейтенант и сразу же насторожился: неужели — след? Ведь отпусков сейчас не бывает.
— Да одно название, что отпуск, — глотая слезы, рассказывала женщина. — Просто на Волховском он служил, прислали сюда в командировку, ну и заскочил домой на побывку. Лиза светилась вся, весь дом ей завидовал. О-о-о!..
Осторожно расспросив женщин, Волосов узнал, что действительно к Елизавете Травниковой из сороковой квартиры недавно приезжал с фронта муж — Николай. А через несколько часов Виктор сумел выяснить: Николай Травников, телеграфист с Центрального почтамта, выбыл в июле 1941 года в действующую армию, пропал без вести и в списках командированных в Ленинград, естественно, не значится.
Да, кажется, он действительно напал на второй след.
— Итак, подведем некоторые итоги, — сказал Озолинь. Он уже приступил к работе и сразу же включился в операцию.
— Голосницына — раз. Травникова — два. Ольгино — три, — продолжал он. — Это уже нечто. Хотя еще и маловато. Обстановка в Ольгине пока еще не ясна. Но можно надеяться, что либо Голосницына, либо Шестая Советская выведут нас и на Ольгино.
Морозов молча кивнул и записал что-то в своем блокноте.
Когда чекисты уже расходились, Озолинь вдруг остановил всех.
— Минутку, товарищи, — сказал он. — Хочу отметить инициативные действия нашего молодого товарища — Волосова. — И он посмотрел на Виктора.
— Так ведь это случайно, товарищ капитан, — смущенно пробормотал Виктор.
— Случайно? — переспросил Озолинь. — Ну что ж, элемент случайности в нашем деле не исключен. Важны правильные выводы из каждого, казалось бы случайного, факта. Чекист должен уметь слышать, видеть, наблюдать, обобщать, проявлять терпение и настойчивость. И все эти качества у вас, по-моему, есть, — он усмехнулся, — несмотря на «случайность». Вот так.
Виктор порозовел. Морозов и Воронов засмеялись.
Глава 6
На Кировском мосту стоял человек. Засунув руки в карманы и зябко съежившись, он упорно смотрел на густую, тяжелую воду, которая чуть поблескивала в полыньях. У ног его стоял небольшой чемоданчик.
…В кабинете у Полякова зазвонил телефон. Оторвавшись от бумаг, Александр Семенович потер виски и снял трубку:
— Так… Так… Довезли до Финляндского вокзала?.. Шел к нам?.. Так… На мосту? Ну хватит! Он, кажется, собирается уйти от ответственности. Немедленно берите и везите его сюда. К Морозову.
Через несколько минут к человеку, одиноко стоявшему на мосту, подошли двое военных и предложили ему сесть в машину. Он не спорил, только, волнуясь, спросил:
— Куда вы меня?
— Туда, куда вы шли, — ответил Воронов. Человек устало откинулся на спинку сиденья…
В кабинет к Морозову его привели Воронов и Волосов. Морозов внимательно посмотрел на задержанного:
— Садитесь и успокойтесь, Прозоров… Сергей Иванович… Ну вот. А теперь рассказывайте.
Прозоров кивнул.
— Рассказывайте. Только говорить надо всё!
Прозоров, волнуясь и торопясь, начал длинную и тяжелую для него исповедь.
Нелегкой была его жизнь. Отец, мелкий чиновник земской управы, а потом заведующий канцелярией земотдела исполкома, был незаметен и богобоязнен. Нужда в доме была страшная. Но ропота мальчик никогда не слышал, только: «За грехи терпим».
— Помни, Сережа: на службе — трудись, перед людьми не гордись, перед богом смирись, — не раз говорил отец.
Смиренные отцовские заветы крепко врезались в сознание Сергея.
А время тогда было крутое, немилостивое. Мягоньких, тихоньких, незаметных, стоящих в стороне от кипучих событий, не уважали в то время. Даже в школе приходилось таким нелегко. Презрительное «тихоня» прочно прилипло к Сергею. Девчонки и те всегда одерживали над ним верх. Он терпеливо сносил насмешки, молча переживал обиды.
В восьмом классе у Прозорова неожиданно нашелся покровитель и заступник.
Федьку Шамрая исключили из школы за хулиганство. И все же с ним продолжали возиться: хотели сделать из него человека. Направили его в другую школу. Там он и встретился с Сергеем Прозоровым.
Самому Федьке на образование было наплевать. В его семье «образованных» не уважали. «Я заколачиваю в два раза больше целковых, чем любой учителишка», — хвастался Шамрай-отец. Федька преклонялся перед отцом — пьяницей и дебоширом. И в школе, и дома он подражал своему отпетому родителю: курил, сквернословил, дрался, потихоньку начал пить. Рыжеватый, с наглыми, чуть навыкате глазами, костлявый, но сильный, был он задирист, драчлив и никого не боялся. Чем-то, видимо, привлек первого хулигана школы «тихоня» Прозоров. Может быть, в первую очередь тем, что смиренно сносил он Федькины подзатыльники и насмешки. Зато никто другой не смел теперь пальцем тронуть Сергея. С восхищением следил он за дерзостными поступками друга, такими, о которых сам даже не мог подумать без ужаса.
Так продолжалось два года. Из десятого класса Федька исчез. Его отец, заготовитель скота на мясокомбинате, проворовался, был арестован, осужден, и Федька уехал к родным в другой город. И опять скучно и однообразно потекла жизнь Сергея Прозорова.
Поступил он в учительский институт, и здесь счастье неожиданно улыбнулось «тихоне». Прозоров встретил Катю.
За что она, первая красавица института, спортсменка, боевая, задорная и веселая, полюбила его — это всю жизнь для него было загадкой. А Катю, видимо, привлекли в Сергее его уступчивость, застенчивость, спокойное трудолюбие.
В Ольгине у Кати был домик, оставшийся от покойных родителей, а в местной школе нужны были учителя, и молодожены зажили здесь мирно и спокойно. Прозоров во всем подчинялся жене и был счастлив, удивляясь изредка, почему именно ему досталось это счастье. Сергей Иванович Прозоров любил свое Ольгино. Любил высокие сосны, серую гладь Финского залива, улицы, утопающие в цветах садики и палисадники. Здесь он прожил шесть лет. Здесь родились его дети. Все лучшее, светлое в жизни Прозорова связано с этим обычным дачным поселком. Но однажды на их тихую жизнь набежало облачко. Внезапно в их доме появился Федор Шамрай. Всего несколько дней прожил он у школьного друга, но и этого хватило, чтобы Катя решительно возненавидела Федора.
Все раздражало ее в Шамрае: цинизм, бесконечное хвастовство своими любовными приключениями, мотовство и нежелание честно трудиться. Но на это ей, в сущности, было наплевать, — это все касалось только самого Федора. А вот когда он, освоившись, начал говорить мерзости про нелегкую жизнь страны, когда он подло и грязно стал поносить все, что для Кати было дорого, она возмутилась и выгнала Федора из дому.
Прозоров чувствовал себя виноватым перед Катей. Болтовня Федьки возмутила и его, но все же где-то в глубине души, стараясь не сознаваться даже себе в этом, он продолжал восхищаться размахом и лихостью Шамрая.
Через несколько дней в отсутствие Кати (она уехала на лето в деревню под Вологду) Федор заскочил к Прозоровым за своими вещами. Был он навеселе и много хвастался, что работает, мол, фотографом и декоратором, оформляет витрины: «Денег много, работа легкая». Уже на пороге добавил: «Такую смазливую девочку подцепил в Питере, — он чмокнул кончики своих пальцев, — без ума от меня».
…Вскоре началась война. Катя с детьми не успела вернуться в Ольгино. Прозорова в армию не взяли, — близорук. Вместе с тысячами ленинградцев он рыл окопы и противотанковые рвы вокруг города.
В это время он видел Шамрая в последний раз.
Федька был в военной форме, говорил, что отправляется на фронт. Но к другу нашел возможность заехать. Крепко выпили.
— Слушай, Федь, ведь город окружен. Неужели возьмут? Значит, конец, да?
— Всему конец! — Шамрай грязно выругался. — Возьмут Питер, за ним — Москву. Все разваливается, как карточный домик. Что, сам теперь увидел? Подожди, скоро по-новому будет!
Стуча кулаком по столу и брызгая слюной в лицо оторопевшему Прозорову, он кричал:
— Я им навоюю! Я им покажу, на что Шамрай способен! Но тебя, друг, я не забуду! Шамрай помнит все — плохое и хорошее.
Нужно было тогда же сдать, куда следует, эту гадину, — ведь это же враг. Но он этого не сделал, а, охмелевший, сидел и слушал злобную исповедь Шамрая. Потом он этого не мог себе простить, но было уже поздно.
Прозоров оставался в Ольгине. Здесь было топливо для дома и было меньше шансов, чем в городе, попасть под снаряд. У него сохранилось немного картофеля и брюквы, он расходовал их экономно, чтобы как-нибудь протянуть тяжелое время. И, несмотря на все тяжести и лишения войны, Сергей стал верить в победу, — ведь город держался! Последняя злосчастная встреча с Шамраем всплывала в памяти как наполовину стершийся, дурной сон. Но Шамрай скоро напомнил о себе.
…В ту ночь Прозоров спал плохо. Холод пронизывал насквозь, трясло как в лихорадке. Он поднялся с кровати и стал растапливать печку. Когда же кончится эта дикая холодина? Никогда раньше в Ленинграде не было таких морозов, а теперь одно к одному…
Потом он оделся, вышел на улицу — поискать остатки дровишек. Поселок был пуст; кругом ни души. Ветер раскачивал отяжелевшие от снега ветки деревьев, разносил вокруг снежную пыль. Кое-как он набрал небольшую охапку дров, и вдруг ему показалось, что за его спиной кто-то стоит. Он быстро вошел в дом.
Через несколько минут в дверь постучали. Выглянув в окно, Прозоров увидел трех военных: двух командиров и одного бойца. «Свои», — подумал он и открыл дверь. Пришедшие попросили разрешения погреться, пока не отремонтируют в мастерской их машину.
Расположились. Командиры представились: Григорий Климов, Владимир Николаев. Боец свою фамилию не назвал. Вели себя сдержанно, вежливо, помогли подбросить в печку дров, принесли из колодца воды. Когда печка нагрелась и стало тепло, сняли шинели, умылись, стали готовить завтрак. Чайник вскипел. Прозоров налил в стаканы кипятку, положил на стол тоненький ломоть черствого хлеба.
— Небогато живешь! — сказал Климов и достал из вещмешка хлеб, мясные консервы, сало, сгущенное молоко, вытащил даже флягу спирта.
— Ну садись, заправляйся, — радушно пригласил он Прозорова.
Ели не спеша, пили умеренно; шел обычный разговор о войне, о трудном положении в Ленинграде. Прозорову был приятен сочувственный, вежливый тон командиров, особенно то, что они не забыли поинтересоваться его семьей. Он стал рассказывать о себе, о школе, жене, детях.
После завтрака Николаев подошел к окну и стал восхищаться Ольгином:
— У вас хорошо: тишина, лес. Война совсем не чувствуется. Тут можно отдохнуть! Скажите, поблизости есть какая-нибудь воинская часть с телефоном? Если нам понадобится, откуда можно позвонить?
— Нет, в этом отношении у нас плохо. Военные и телефон от нас далеко, — ответил Прозоров и стал убирать со стола. Обернувшись, он увидел, что боец надел шинель и собрался куда-то идти, а Климов рассматривает фотографии, вынутые из бумажника. Боец вышел, и они остались втроем. Климов подозвал Прозорова к себе. Держа в руках небольшой снимок, он спросил: «Узнаёте друга?»
Прозоров, чтобы лучше разглядеть фото, надел очки. С фотографии на него смотрел с наглой улыбкой Федор Шамрай.
— Узнаёте? — переспросил Николаев. — Прочтите-ка на обороте.
Прозоров прочитал вслух: «Тихоне от друга». Подписи не было. Однако он легко узнал почерк Шамрая.
Он не понимал еще, чего хотят эти люди. Но подсознательно чувствовал, что за всем этим кроется что-то страшное и что исходит оно именно от Шамрая, и эта мысль ошеломила его. А собеседник спокойно продолжал:
— Вы знаете, где находится Шамрай?
Он молчал.
— Вы понимаете, кто мы такие и зачем у вас?
Он молчал.
— Бросьте придуриваться, что ничего не понимаете! — крикнул Климов. — А если не понимаете, сейчас поймете!
И он, твердо чеканя слова, сказал:
— Нас прислали с той стороны большие люди — люди, которым вы отлично известны.
Не помня себя, Прозоров закричал:
— Шантаж! Не имеете права!..
К нему подскочил Николаев, схватил за горло, повалил на кровать и придавил к подушке. Прозоров услышал приглушенный голос Климова:
— Еще слово, и я пристрелю тебя, как собаку!
Пистолет был направлен дулом на Прозорова. Он кое-как проговорил:
— Что вам от меня нужно?
— Это другой разговор! — неожиданно спокойно отозвался Климов. — Выпей воды и слушай: скоро немецкая армия вступит в Ленинград. Пойми: вы обреченные люди. Все равно сдохнете с голоду. Ты нам нужен, твоя квартира очень подходит нам. Не бойся. Ничего особенного не придется делать. Главное — молчать. Живи себе как раньше жил, только устрой так, чтобы и мы могли прожить здесь некоторое время. Будешь отныне Федором Даниловичем — в честь Федьки Шамрая, — усмехнулся он.
— А… если я… — дрожащим голосом начал Прозоров.
— Что если? — с угрозой спросил Климов.
— Если… если я… не соглашусь?
— Хотите стать покойником? — жестко спросил Климов. — Не делайте глупостей. У нас есть много способов устранить вас. Ведь «несчастный случай», особенно когда идет война, может произойти со всяким… Впрочем, даже и этого не понадобится.
Он порылся в карманах и, насмешливо улыбаясь, протянул Прозорову еще одну фотографию. Прозоров взглянул, и у него потемнело в глазах. Он пытался вскочить с кровати, но тяжелая рука Климова вновь уложила его.
— Как вам понравится, если этот снимочек попадет в некоторые органы? Иметь такого друга, как Шамрай, — Климов, будто бы сочувствуя, покачал головой, — за это, я думаю, не поздоровится…
На фотографии был заснят Шамрай в обнимку с Прозоровым. Они сидели за столом, уставленным бутылками, а рядом какие-то полуголые, накрашенные, пьяные женщины…
— Но этого же не было, — застонал Прозоров.
— Не было, — охотно согласился Климов, — но попробуйте докажите, что этого не было. Немцы большие мастера на такие фокусы. Вот, гляньте-ка еще на это. — И Климов показал Прозорову листовку, которую гитлеровцы недавно разбросали с самолетов на нашей передовой и даже в тылу. На листовке был снимок: несколько красноармейцев и командиров сидели в уютной комнате вокруг стола, на котором было полно опять-таки бутылок с вином. Под фотографией было написано, что советские военнопленные в немецком тылу живут прекрасно.
Правда, Климов, не знал, что произошло, когда эта листовка попала в органы контрразведки.
Член Военного Совета фронта генерал Кузнецов попросил контрразведку выяснить, кто такие красноармейцы, изображенные на снимке. Расследованием по приказанию начальника контрразведки Александра Семеновича Полякова занимался капитан Морозов. Ему удалось установить, что все изображенные на снимке бойцы погибли в боях.
Листовка, как и следовало ожидать, оказалась элементарной фальшивкой, состряпанной с провокационной целью отделом пропаганды 18-й немецкой армии. Это был довольно искусный фотомонтаж, смонтированный из фотографий, найденных у погибших красноармейцев.
После доклада Полякова на Военном Совете фронта решено было нескольких погибших бойцов посмертно наградить и материалы об их героизме напечатать в армейских газетах. Так фактически провалилась эта провокация.
Об этом Климов не знал, но не знал об этом и Прозоров. Он решил, что уж если верят таким фальшивкам, как эта листовка, то снимку, на котором он сидит в обнимку с Шамраем, поверят обязательно, и тогда ему конец. Прозоров сразу обмяк. Вот оно! Пришла расплата за проклятую мягкотелость, беспринципность.
— Я с-слушаю вас… — хрипло пробормотал Прозоров.
— Давно бы так, — удовлетворенно сказал Климов.
Пока Прозоров трясущимися руками снова растапливал печку, вернулся третий, и Николаев весело сказал:
— Ну что ж, пожалуй, пора еще разок перекусить! Не правда ли, Федор Данилович?
И, как ни был напуган Прозоров, он все же понял, что третьему не очень доверяли.
За обедом опять беседовали. Теперь больше говорили они, задавали какие-то вопросы, он что-то отвечал, а что — не помнит. Сильно болела голова; порой казалось, что все это ему просто снится.
После обеда Климов взял чемодан и пошел в другую комнату; Прозоров остался на кухне. Сколько он просидел так — не помнил, но, когда вдруг очнулся, ему послышалось, будто кто-то там, в комнате, работает телеграфным ключом.
Прошла первая ночь.
А на рассвете следующего дня Климов и Николаев сказали, что уходят. Чемодан они велели сохранить в надежном месте. Когда нужно будет, за вещами придет либо кто-нибудь из них, либо другой человек, который должен сказать пароль: «Федор Данилович? Я от Федора из Пскова».
На прощание Климов и Николаев оставили Прозорову полбуханки хлеба, банку мясных консервов, несколько кусков сахару и двадцать тысяч рублей — две пачки, по десять тысяч в каждой. Они ушли, а Прозоров не мог найти себе места.
«Не буду немецким шпионом! — лихорадочно думал он. — Надо что-то делать! Но что? Если бы сейчас была Катя! Сколько раз она говорила: „Смотри, Сережа, нельзя быть таким смирным. Пропадешь ты в сложных обстоятельствах, если не станешь наконец настоящим мужчиной”». Ах, если бы была Катя! Она всегда спасала его в самых «сложных обстоятельствах»… Прозоров несколько часов ходил вокруг дома и только потом обнаружил, что все это время был без пальто.
Вечером у него появился сильный озноб, он потерял сознание. На другой день, утром, пытался подняться, но не смог. Так он провалялся дней семь-восемь, а потом стал медленно поправляться. Когда он уже начал ходить, его навестила незнакомая молодая, красивая женщина. На ней была военная форма.
— Федор Данилович? Я от Федора из Пскова.
У Прозорова сжалось сердце. Он только кивнул: слушаю вас.
— Как живете? Вы что, больны?
— Живу, как видите. Болел все время, простудился. Сейчас немного лучше.
Женщина, видимо, спешила.
— Я на минуточку, — быстро заговорила она. — Приехала сообщить, что у ваших друзей все благополучно. Все остается так, как договорились. Вам приказано из поселка не отлучаться до особого указания. Я, возможно, еще к вам заеду.
Она попрощалась и ушла.
Зачем она приезжала? Проверить его? Прозоров подошел к окну. Недалеко от дома непрошеная гостья села в поджидавшую ее санитарную машину. Занятый своими мыслями, Прозоров не обратил особенного внимания на то, что за ней проследовала «эмка», окрашенная в белый цвет.
Во время болезни Прозоров не интересовался чемоданом, не притрагивался к нему. Он так и стоял за кроватью в другой комнате, — там, где его оставили. Как хотелось Прозорову забыть об этой истории! Но последний визит напомнил ему все, что произошло. Надо было что-то делать, принять какое-то решение.
Он открыл чемодан. Там была рация.
Много передумал Прозоров в эти дни.
Наступила расплата за трусость, за слабоволие, за гнилую теорийку: «Моя хата с краю…» «Так и надо, — бормотал он, — так и надо. Катя не раз меня предупреждала, что так жить нельзя. Если бы в свое время я дал отповедь Шамраю! Только на таких, как я, они и могут рассчитывать. Но как же мне теперь жить дальше?» Он метался по дому, пытался чем-нибудь заняться, но все валилось из рук. И наконец Прозоров решился. Пусть будет, что должно быть. Надо идти в НКВД и все рассказать.
Всю ночь пролежал с открытыми глазами. На рассвете встал, умылся, побрился. Нашел небольшой чемоданчик, положил туда завернутые в газету деньги. Потом, тяжело вздохнув, засунул в чемодан полотенце и пару чистого белья.
Прозоров плелся по шоссе, еле передвигая ноги.
Прошел не больше двух километров и остановился. Дальше идти не было сил. Неожиданно его догнала легковая машина, шедшая по направлению к городу. Он робко поднял руку. Машина затормозила. Командир, сидевший рядом с шофером, открыл дверцу.
— Что случилось?
— Мне нужно срочно в Ленинград. Но я не совсем здоров, и мне тяжело идти. Если можно, возьмите меня.
Командир, сидевший в машине, согласился подвезти Прозорова до Финляндского вокзала.
И вот он у бюро пропусков! Стоит только нажать на тяжелую входную дверь, зайти туда, рассказать — и все мучительное останется позади. Но тут же пришла мысль: а вдруг не поверят? Возьмут и расстреляют! Ну хорошо, он заслужил, но что будет с Катей, с детьми? Нет, лучше решить иначе! Прозоров круто повернулся и пошел по направлению к Неве. Он дошел до Кировского моста, где на ледяном покрове реки виднелись полыньи, пробитые артиллерийскими снарядами…
— Вот как будто и всё, — хрипло сказал Прозоров. — Прошу поверить мне…
Он достал из чемоданчика завернутые в бумагу деньги — те двадцать тысяч — и положил их на край стола.
Чекисты переглянулись. Потом Морозов что-то тихо сказал Волосову, и тот вышел. Через некоторое время Прозорову принесли тарелку щей, ломтик хлеба и чашку горячего чая с кусочком сахара.
Прозоров смертельно устал после всего пережитого, но оттого, что он наконец все рассказал, ничего не утаил, ему стало легче. Он не знал, какая судьба ожидает его, и был готов к самому худшему. И все же ровное и сдержанное поведение чекистов немного успокоило его. Он даже почувствовал, что голоден, и, благодарно взглянув на военных, стал есть.
Щи были постными, ломтик хлеба был тоненький, и Прозоров с горькой усмешкой вспомнил, что говорил ему Климов: «Голодает только народ, а чекисты и исполкомовцы как питались до войны, так и теперь обжираются!»
Чекисты вышли.
Оставшись с вахтером, Прозоров ждал, что с минуты на минуту его отведут в одиночную камеру и на этом закончится на долгие годы его связь с внешним миром. Возможно и… Ведь война! Больше всего его волновала судьба жены и детей. «Что будет с Катей, с ребятами? А если с ними будет все в порядке, что она скажет про меня детям, когда они подрастут?»
В это время в кабинете у Полякова шел разговор, как поступить с Прозоровым.
— Арестовать и засудить! — почти крикнул Волосов.
Поляков нахмурился, а Озолинь внимательно посмотрел на Волосова и слегка постучал пальцами по столу.
— Эк куда хватил, — досадливо сказал Поляков. — А ты как думаешь, Антон Васильевич?
— По-моему, он — не типичный враг, — сказал Морозов. — Его втянули в группу. Но он пока ничего не сделал, да, видно, и не собирался делать. Какая будет польза от того, что его, как высказался наш молодой ДРУГ, — тут он окинул Волосова слегка насмешливым взглядом, — «засудят»? Прозоров заявил, что хочет стать честным человеком. Давайте поверим! Никуда он не уйдет, а польза от него может быть немалая.
— Не нравится мне Прозоров, — заметил Михаил Воронов. — Безвольный он человек, тряпка. Не люблю таких слизняков. И все-таки я согласен с Антоном Васильевичем. Надо учесть, что он не воспользовался деньгами и, по существу, сам пришел, сам все рассказал. А главное, арест, по-моему, просто тактически нецелесообразен.
Александр Семенович вопросительно посмотрел на Озолиня. Тот молча кивнул.
Поляков закурил.
— Формально Прозоров совершил преступление, — сказал он, — и его можно судить. Он представляет опасность — неплохой материал для любой разведки. Но все-таки он не хотел стать шпионом — боялся ли, или еще что, не знаю, — но, главное, не хотел. И когда его завербовали, он все-таки решил идти к нам. Не сразу: видно, не хватало силы воли, — но на то он и Прозоров. Дадим ему возможность стать снова честным человеком.
— Давайте вспомним, как поступал Дзержинский, — заговорил молчавший до этого Озолинь. — Однажды к нему пришла жена арестованного контрреволюционера и сказала, что очень тяжело заболел ее сын. Она просила Феликса Эдмундовича, чтобы он отпустил ее мужа повидаться с сыном, так как тот может каждую минуту умереть. И Дзержинский отпустил. На семь дней.
— Вернулся? — с любопытством спросил Воронов.
— Вернулся, — сказал Озолинь. — Конечно, Феликс Эдмундович рисковал, но он хорошо понимал людей, их психологию и знал, кому и при каких обстоятельствах можно поверить, а кому нет. Вот так…
Озолинь замолчал.
Поляков внимательно оглядел всех.
— Ну что ж, поверим и мы? — спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Он очень может нам пригодиться. Продумайте все варианты.
…Поздно ночью из подъезда на улице Воинова вышли два человека и сели в машину.
— Ну как там, все документы и пропуска в порядке? — спросил Воронов у шофера.
— Всё в порядке, Михаил Андреевич!
— Тогда гоните в Ольгино! Забросим вот знакомого. К утру должны вернуться обратно.
Зарычал мотор, машина пересекла Литейный и помчалась по набережной.
Глава 7
Вскоре после того небольшого совещания, где решалась судьба Прозорова, Виктор Волосов, проходя по одному из коридоров управления, встретил Озолиня.
— А, товарищ Волосов! — приветливо сказал Озолинь. — У вас есть время? Тогда зайдите на минутку ко мне. Поговорим.
Волосов с готовностью кивнул, несколько недоумевая, о чем это — персонально с ним — будет говорить Озолинь.
Озолинь усадил Виктора на диван, а сам стал не спеша прохаживаться по кабинету, заложив руки за спину.
— Из вас получится хороший чекист, товарищ Волосов, — неожиданно сказал Озолинь.
Виктор смутился. Он знал, как скуп на похвалы Дмитрий Дмитриевич.
— Но… — Озолинь поднял вверх длинный, худой палец, — но кое-что вам надо учесть.
Виктор с некоторой тревогой посмотрел на Озолиня.
— Хотите, я вам расскажу случай, который многому меня научил? — спросил Дмитрий Дмитриевич.
Виктор кивнул: конечно!
— Так вот. Был я тогда еще моложе вас и, пожалуй, погорячее. Работал я в уездном ЧК одного небольшого южного городишка…
И Озолинь рассказал, как однажды в приемную ЧК пришел высокий седоусый мужчина. Он был в гражданском платье, но выправка его и манера держаться подтянуто и строго выдавали в нем бывшего военного.
«Что вас привело к нам?» — спросили его.
«Пришел за помощью. Или арестуйте, или помогите».
История этого человека была довольно типичной; немало таких историй приходилось выслушивать в те годы сотрудникам ЧК.
Он родом из мещан. Получил образование и пошел на военную службу. Честно сражался с немцами. И, как многие офицеры, проклинал виновников поражений на фронтах. Поэтому Февраль встретил сочувственно, хотя и осторожно, а вот Октябрь — как он сам выразился — «не понял». «Многое мне казалось странным, многое пугало…» Особенно возмутил его Брестский мир. Как? Отдать немцам Прибалтику, половину Белоруссии, Украину с Донбассом, платить контрибуцию! Позор! Объяснение пришло само собой: «Продали большевики Россию». Офицер пробрался на юг, к генералу Деникину, в так называемую Добровольческую армию — «спасать единую, неделимую Русь». Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло: едва получив назначение, офицер заболел тифом. Полгода провалялся в больнице. Было достаточно времени, чтобы поразмыслить.
От соседей по койке не раз слышал он рассказы о зверствах «товарищей по оружию», о продажности генералов, о разгуле спекуляции, о взяточничестве в белом тылу. Он долго думал обо всем этом и решил дезертировать из армии. Скрылся у родственников, дождался прихода красных. Но к большевикам пойти на службу побоялся. Скитался. После долгих и трудных раздумий решился прийти в ЧК.
«Чего же вы хотите от нас?» — спросили его.
«Хочу честно работать, но без вашей рекомендации меня никуда не возьмут. Не любят таких, как я, и не доверяют им».
Он положил на стол пачку заранее приготовленных документов: биографию, какие-то квитанции, удостоверение, справку о сдаче оружия.
— Ну, и как вы думаете, товарищ Волосов, что было дальше? — спросил Озолинь. — Вы помните, какое время было?
Виктор только кивнул.
— Конечно, мнения разделились, — продолжал Озолинь, похаживая по кабинету. — Некоторые, и среди них, — он усмехнулся, — один ваш знакомый, кричали: «Судить эту контру! Все равно продаст!» Другие утверждали, что настоящий революционер должен сочетать в себе непримиримость и беспощадность к врагу с подлинным пролетарским гуманизмом. Так учил нас Дзержинский.
Озолинь сел за стол и строго сказал:
— ВЧК не преследовала выходцев из враждебных классов, если они, эти выходцы, относились к Советской власти лояльно. Более того, мы помогали им устроиться на работу и найти свой путь в новой жизни. И этого офицера не арестовали. О нем навели необходимые справки, и через некоторое время, при содействии чекистов, он получил место инструктора Всевобуча. Его работой военкомат был доволен… А ведь он был открытой «контрой».
Озолинь, прищурив глаза, посмотрел на Виктора и спросил:
— Вы поняли, к чему я завел этот разговор, товарищ Волосов?
— Понял, Дмитрий Дмитриевич, — краснея сказал Виктор, — а ведь проверять все же…
— Да! — сказал Озолинь. — Проверять, проверять и тысячу раз проверять. Это, конечно, правильно. Но и доверять нужно. А посадить, как вы говорите, это не фокус. Это, к сожалению, — он грустно покачал головой, — совсем не так уж сложно.
Виктор сидел пришибленный и думал о том, как много ему еще надо узнать, чтобы стать настоящим чекистом. Успокаивало и радовало его лишь то, что у людей, плечом к плечу с которыми он теперь работал, было чему поучиться. И они не отказывали в помощи.
— Ну вот, — сказал Озолинь, — не обижайтесь, что прочел вам небольшую мораль. А сейчас, будьте добры, пригласите ко мне товарищей Морозова и Воронова, и сами, если есть время, можете прийти.
— Слушаюсь.
Вскоре Морозов и Воронов явились к Озолиню. Дмитрий Дмитриевич сосредоточенно выслушал их доклад, а когда они закончили, неожиданно спросил:
— Почему Голосницына стала шпионкой?
Воронов попытался объяснить, как он понимает характер этой женщины: пустая, развратная, любительница легкой жизни и кутежей, она никого и никогда всерьез не любила. К мужу она относилась равнодушно, изменяла ему чуть ли не с первых месяцев после свадьбы — впрочем, он платил ей той же монетой. За деньги и, главное, за перспективу «сладкой жизни» она может и мать родную продать…
Озолинь внимательно слушал.
— Это все похоже на истину, — сказал он. — Но, Михаил Андреевич, ведь не всякий развратный мужчина и не всякая пустая бабенка обязательно становятся немецкими агентами. Думается, надо покопаться поглубже в их прошлом: где-то должна найтись более определенная ниточка, приведшая ее к абверу. У вас есть возможность изучить их прошлое?
— Да. Поручу Голову…
Особенно заинтересовала Озолиня жена второго шпиона — Лиза Травникова.
— Совсем другой человек, — сказал Морозов. — Скромная, тихая, главное — денег у нее нет, бедствует. Непохожа на шпионку.
— Что же вы думаете?
— Может, муж и не раскрылся перед ней? Ведь про свой завод она ему могла рассказывать просто как близкому человеку. Без умысла, а так — по наивности.
— Разрешите? — вмешался Воронов. — Деньги в семье завелись, и в немалом количестве, но не у Лизы, а у ее брата, у Валентина Евдокимова.
— А он? — спросил Озолинь.
— Пьяница, кутила и, кажется, трус.
— Вот и есть зацепочка, — удовлетворенно сказал Озолинь. — Поработайте-ка над ним. А Травникову надо поберечь — вы, кажется, говорили, у нее двое детей?..
Уже у себя в кабинете Воронов сказал:
— А знаете, повезло нам на начальство, — он засмеялся, — мне Виктор успел рассказать, какую с ним Озолинь воспитательную беседу провел.
— Что-то ты щедр на похвалы начальникам, — ехидно ухмыльнулся Морозов. — Смотри у меня. Займись лучше Голосницыной.
В один из мартовских вечеров на углу улиц Гоголя и Дзержинского встретились Доронина и Голов.
Было холодно. Днем, правда, пригревало солнышко, но к вечеру опять подморозило, и девушка, торопясь, едва не упала.
— В какую сторону пойдем?
Голов не успел ответить: раздался сигнал воздушной тревоги. Куда же деваться?
— Ко мне на службу. Это здесь, на Герцена, — решительно сказала Наташа Доронина, — близко, успеем.
Они побежали.
В своем маленьком кабинетике Доронина угостила Голова чаем вприкуску с конфетами — их недавно стали выдавать вместо сахара. Потом они неторопливо беседовали о книгах, о живописи, о театральных постановках. Говорили под непрекращающийся грохот снарядов: гитлеровская артиллерия била в район почтамта.
Наташа вдруг заметила, что лейтенант посматривает на часы.
— Вы спешите?
— Понимаете, я не очень располагаю временем. А между тем нам надо серьезно поговорить…
Наташа почувствовала, что краснеет. И тут же рассердилась на себя: «Ну что за мысли, право, лезут в голову. До того ли?»
— Говорите, я слушаю, — все еще сердясь на себя, сказала она.
— Что вы знаете о прошлом Зины Голосницыной? Это очень важно! И, пожалуйста, подробно…
Доронина растерялась. Где-то в глубине души она надеялась на другой разговор, тайком признаваясь себе, что ей нравится этот скромный, спокойный лейтенант.
…Что Наташа знала о Зине? Была пустоватая, но неплохая девчонка, рано оставшаяся одна, без родителей. Потом появился некий Федор, уверенный, развязный, «неотразимый». Сначала приходил днем, потом привозил Зинку из ресторана поздно вечером, наконец однажды остался ночевать. В квартире стала собираться Федькина компания: пили, дебоширили — подозрительные какие-то люди. Зина тогда часто плакала. Однажды Наташа застала ее в коридоре с самым пожилым человеком из этой компании: он казался старше Зины лет на двадцать. Они о чем-то тихо говорили, потом Зина ушла к себе, а в коридор вышел пьяный Федька, тряхнул дружка за плечо, прогнусил: «Ну вот тебе и квартира, Толька. А ты боялся».
Имя «Федор» почему-то насторожило Голова, но он не мог сразу сообразить, почему именно.
Через неделю Зина зарегистрировала свой брак с тем человеком, которого Федор называл Толькой.
— Вспоминайте, вспоминайте еще, — настойчиво просил Голов.
Кажется, только теперь Наташа начала понимать, почему так часто встречается с ней чекист. Ей было приятно, что она может принести хоть какую-то пользу, и немного грустно: «А я-то, дура, вообразила…
— Знаете, этот Федька фотографом работал и Зину научил фотографировать. Вышла она замуж — забросила, а теперь, кажется, снова увлекается. Во всяком случае, я видела, как она однажды закрывалась в ванной с фотоаппаратом.
Наташа стала припоминать мелочи, на которые раньше не обращала внимания:
— …Продукты у спекулянтов покупает, денег не жалеет… Военные в квартире бывают…
— Вот что, Наталья Семеновна, — сказал, поднимаясь, Голов, — теперь вы кое-что знаете о своей соседке, а еще больше — догадываетесь. Прошу вас — переезжайте к себе на Пушкарскую обратно.
— Понятно… — неуверенно сказала Наташа.
Ей не хотелось, чтобы Голов уходил так быстро. Но он посмотрел на часы и встал. Уже на пороге Наташа не выдержала, крикнула вслед:
— Берегите себя, слышите?
Он ласково помахал ей рукой.
Идя по улице, Голов усиленно вспоминал: «Федор, Федор? Так это же, наверно, Шамрай, о котором говорили Прозоров и Гриднев, то бишь Щелкунов. Вот какой узелок завязался».
Озолинь только вернулся из Ольгина, и его сразу вызвали к начальнику.
— Как дела у Волосова? — спросил Поляков.
— Всё в порядке. Молодчина.
— Наступают денечки горячие. Пришло наконец донесение от «Невы» — Александрова: гитлеровцы планируют новое наступление на Ленинград.
— Об этом уже знают в штабе фронта?
— Да. А вот что касается непосредственно нас…
Оказывается, штаб абвера группы армий «Норд» подготовил три новые разведгруппы. Ему стало известно о гибели Климова — Голосницына при переходе линии фронта, — об этом позаботились чекисты. Позаботился Поляков также и о том, чтобы конспиративные квартиры, опорные пункты погибших шпионов в Ленинграде, считались по-прежнему надежными. И теперь «Неве» удалось выяснить: две группы с рацией будут выброшены на парашютах вблизи города, третью сбросят в районе Малой Вишеры.
«Нева» сообщил имена и клички некоторых агентов.
— С выброской будут торопиться, чтобы успеть до белых ночей, — закончил Поляков. — Ожидайте гостей очень скоро.
Тут же были распределены задачи на ближайшее время. Поляков через свои каналы должен был «подбрасывать» абверу «интересные сведения» о ленинградских и ольгинской конспиративных квартирах. Морозову предложили выехать на Волховский фронт и заняться операцией в Малой Вишере. Озолинь решил быть в Ольгине, рядом с Волосовым.
— И Воронову пора уже занимать свое место, — сказал Поляков под конец. — Голов ему поможет. За дело!
— Будет порядок, — уверенно откликнулся Озолинь.
Глава 8
Зинаида Петровна Голосницына продолжала работать в госпитале. В феврале всем работникам были выданы новые удостоверения личности. О похищенных документах никакого разговора не было. Видимо, Гуляев не хватился их, и Голосницына считала себя вне опасности.
Волновало другое: Анатолий обещал, что весной обязательно будет здесь, в городе, и только в крайнем случае с ней свяжется другой агент, которому она передаст сведения. За это время Зинаида успела собрать интересный материал о положении в Ленинграде, о госпиталях; с огромным трудом сфотографировала стоящие на Неве корабли Балтийского флота и некоторые построенные в городе оборонные сооружения, а также расположение огневых точек уличной обороны и проявила две эти пленки. Дважды она встречалась с Валентином Евдокимовым, который помимо сведений о продукции номерного завода подготовил схему расположения его цехов.
«Скорее бы сдать пленки и сведения, — думала Голосницына. — Отделаться бы. И деньги обещали подбросить, а все никого нет. Что случилось?»
Возвращение Натальи в квартиру она встретила спокойно. Доронина после болезни стала более приветливой и общительной, несколько раз даже посидела с ее знакомыми. Жизнь — она ломает слишком гордых, а голод не шутка.
Голосницына ждала… В последних числах апреля, в сумерках, позвонили по телефону. А потом явился командир с капитанской шпалой в петлицах. Он назвал пароль и отрекомендовался Николаем Андреевичем, приятелем Анатолия Федоровича. Затем передал ей небольшую фотографию мужа, на обороте которой Зина, когда Анатолий приезжал в последний раз, своей рукой написала кличку, присвоенную ему немецкой разведкой: Атлет.
Николай Андреевич поинтересовался у Голосницыной, живет ли кроме нее кто-нибудь в квартире и где сейчас находится соседка? Узнав, что Наталья Семеновна отдыхает у себя в комнате, заметил, что пока не хотел бы встречаться с ней.
Капитан держал себя корректно, сдержанно, осторожно, но чувствовалась в нем уверенность в своих силах. Поболтав минут двадцать о том о сем, словно он не был агентом абвера, а действительно пришел к ней в гости, капитан сказал, что сейчас вынужден покинуть ее: занят другим, важным делом. Но им необходимо серьезно побеседовать. Для этого нужно встретиться на другой день в двенадцать часов, здесь же, у нее на квартире.
— Вы можете освободиться от работы под благовидным предлогом?
— Что-нибудь придумаю, — улыбаясь ответила Голосницына.
В том, что навестивший ее капитан является человеком, которого она ждала, Голосницына была уверена. Его солидный вид, умный и спокойный разговор произвели на нее отличное впечатление. А что не пришел сам Анатолий, так это даже удобнее. Опять пришлось бы его прятать, как в тот раз, что-то придумывать в случае, если попадется он на глаза Дорониной.
Зинаида не скрывала от гостя своего хорошего настроения: оставляла его поужинать и даже предложила отдельную комнату для ночлега. Но он отказался, поблагодарив за внимание.
Голосницына осталась одна. Настроение у нее испортилось. Должны же они понять, что ей нужны деньги! Много денег! Очень много денег! Продукты добывать трудно, а платить за них приходится дорого. А ведь ей еще нужно угощать полезных людей.
— Ничего. Сегодня не удалось — завтра напомню!
Укладываясь спать, уже раздетая, она подошла к зеркалу и потянулась.
— А он ничего, симпатичный мужик! Пожалуй, с ним будет поинтереснее, чем с Анатолием.
…Утром следующего дня Голов доложил Воронову, что Голосницына заболела; начальник госпиталя разрешил ей несколько дней отлежаться.
Воронов вполголоса сказал:
— Каждому свое лечение: одному отлежаться, другому отсидеться. Интересно, какое лечение ей пропишет трибунал?
В квартире у Голосницыной — полная тишина. Когда Наталья уходила утром на работу, Зинаида вышла вместе с ней. Но скоро вернулась. Сняла военную форму и перебрала в шкафу платья — все не решалась, какое надеть. Остановилась на сером шерстяном. Оно ей шло.
В полдень раздался звонок. Николай Андреевич был, как и вчера, чисто выбрит, по-прежнему любезен, по-военному подтянут и спокоен.
Разглядывая его, Голосницына подумала: «Вот это школа! Настоящий разведчик!»
Николай Андреевич попросил показать ему, на всякий случай, расположение комнат, выход во двор с черного хода.
— Теперь побеседуем и кое-что уточним, — сказал Николай Андреевич. — Анатолий Федорович после большой и трудной работы отдыхает. Его наградили за выполнение задания по Ленинграду. Вам это приятно знать?
— Представляю себе, как он отдыхает, — засмеялась Голосницына. — Он так любит поволочиться за женщинами. Ну что ж, война все спишет.
— Нет-нет… Он только отдыхает. Он заслужил этот покой! — очень серьезно ответил агент.
— Как же вы устроились? Может быть, все-таки у меня…
— Нет, нет. Я нахожусь в одной воинской части под Ленинградом, и от вас не скрою, что там же мой помощник сидит с радиостанцией, так что менять явку нет смысла. Торопить с заданиями вас не буду, но меня интересует уже проделанная вами работа. Какими данными вы располагаете, что сделал Валентин Евдокимов, все ли благополучно с рацией в Ольгине? Словом, все-все…
Зинаида сообщила, что сама она с большим трудом засняла корабли, стоявшие на Неве, и оборонные сооружения в городе. С Валентином же Николай Андреевич может встретиться в любой день, даже сегодня. Если нужно, его пригласят сюда. В Ольгине чемодан с рацией находится в полной сохранности: она там побывала. Так что — «всё в ажуре».
Зинаида Петровна настояла, чтобы Николай Андреевич выпил горячего чаю, и тут же стала извиняться, что, кроме леденцов, ничего другого предложить не может. За чаем она всплакнула, жалуясь на трудную жизнь:
— Ох, если бы вы знали, как тяжело молодой женщине быть одной. Тоска! Вам, мужчинам, легче, чем нашей сестре.
— Я вас понимаю! Вы, должно быть, соскучились по Анатолию? — сочувственно спросил Николай Андреевич.
— Понимайте, как хотите, — вытирая слезы, кокетливо ответила Зинаида. И тут услыхала то, о чем мечтала: Николай Андреевич сказал, что должен передать деньги и еще нечто «для подкрепления здоровья».
— Но сегодня по ряду причин я не захватил денег. При следующей встрече обязательно всё вручу… Да, чуть не забыл, — он многозначительно поглядел на нее, — от старого друга Федора Шамрая передаю вам большой привет. Федя просил сказать, что всегда помнит о вас и не теряет надежды встретиться.
— А, Федя… Ну, как он там? — спросила Голосницына.
— Ничего, процветает, — ответил разведчик.
Зинаида Петровна не решилась спросить, сколько ей прислали денег. «Ну ничего, я еще доберусь и до твоего кошелька и до тебя. Еще попадешься мне в руки!» — с удовольствием подумала она и переменила тему разговора:
— Да, а что передать Валентину? Я сегодня с ним говорила по телефону.
— Давайте так сделаем. То, что вы сообщили, — для нас важно. Но, к сожалению, все запомнить невозможно. Поэтому основное изложите на бумаге. Все подготовьте, а завтра мне передадите вместе с пленками. Я буду не один, и мне легко будет через друга все переправить куда следует. Будет очень хорошо, если бы заодно пришел и Валентин. Тут же вы оба получите деньги.
Подумав, Николай Андреевич добавил:
— Кстати, завтра я буду свободен только к пяти вечера. В это время, вероятно, будет дома ваша соседка. Поэтому подскажите, где лучше встретиться.
Зинаида Петровна предложила свидание на Петроградской стороне, у Ботанического сада: там она когда-то встречалась с Шамраем. Она придет туда вместе с Валентином и захватит с собой все нужное. На этом договорились. Осторожный Николай Андреевич попросил ее прийти на свидание в военной форме. Так будет удобнее.
В случае артиллерийского обстрела или воздушного налета встреча переносилась с пяти на шесть тридцать, но, во всяком случае, не позже семи часов вечера. Если же она не придет, он будет думать, что ее задержали.
— Но это будет вечер. Как же я доберусь одна домой? Вы меня не оставите одну, проводите? Ведь вы будете свободны? — допытывалась Зинаида Петровна.
— Разве можно такую женщину, как вы, да еще в такое время, одну оставить вечером на улице? Обязательно доставлю вас по назначению, — галантно отозвался агент. — Кстати, вы мне говорили, что в вашей работе встречались большие трудности. Расскажите, Там должны всё знать. Всё…
— Главная трудность, пожалуй, в том, что я совсем чужая среди людей, — серьезно ответила Зинаида. — Народ ненавидит… фашистов… Простите, что я так выражаюсь. Люди не верят в то, что Ленинград будет взят. Если бы узнали, кто я такая, меня бы растерзали на месте. Так что в НКВД я бы уже не попала, — грустно призналась она. — Вообще все сейчас такие патриоты, что только смотри в оба… Я вам сказала правду для того, чтобы вы и ваши начальники там ценили нас… Может быть, вам что-нибудь не понравилось, но я должна сказать правду, вы сами просили.
— Правильно сделали, — заметил Николай Андреевич. — То, что вы мне сообщили, очень важно. Мы об этом обязательно будем помнить.
Когда Наталья пришла с работы, Зинаида пожаловалась на болезнь: головная боль, озноб. Кроме того, она целый день ничего не ела и сильно проголодалась.
Наташа дала ей пирамидону, напоила горячим чаем…
На следующее утро Зинаида, выйдя на кухню, сообщила соседке, что ей уже стало лучше, но на службу она не пойдет. Отлежится, а потом сходит в госпиталь к врачу.
Доронина попрощалась с ней, пожелала выздороветь и ушла.
Сразу после ухода Дорониной Зинаида позвонила Валентину, чтобы в четыре часа он ждал ее на углу Кировского и Большой Пушкарской: «Я еще вчера предупреждала тебя, что понадобишься: брат приезжает». Он ее понял. Затем она села писать. Исписав четыре листа папиросной бумаги, свернула их в трубочку, вложила в футляр от термометра. Кассеты с пленками завернула в белую бумагу и положила в карман шинели. Так лучше. В случае чего можно незаметно выбросить в снег.
Она беспокойно ходила по комнате, ожидая назначенного часа. Уж больно много пьет Валентин в последнее время. Она боялась, чтобы он чего-либо не натворил. Надо бы о Валентине все рассказать капитану и посоветовать: пока не поздно, убрать его каким-нибудь способом. А то он сам завалится и других за собой потащит.
Около четырех Зинаида вышла из дому и пошла по направлению к Кировскому проспекту. На углу ее ждал мужчина среднего роста. На нем было серое короткое пальто, черная шапка-ушанка. Валентин Евдокимов на сей раз был чисто выбрит, но по его помятому лицу и опухшим векам видно было, что накануне он изрядно выпил.
— Кто приехал? Идти далеко?
— Пойдем к Ботаническому. Совсем другие, ты их не знаешь!
Когда Голосницына и Евдокимов подошли к Ботаническому саду, они заметили идущих навстречу военных.
— Это не они? — поинтересовался Евдокимов.
— Сейчас посмотрю! — И она стала напряженно всматриваться в идущих.
Ни Евдокимов, ни Голосницына не заметили, как к ним сзади подоспели два человека, а когда заметили, было уже поздно. Четыре сильные руки схватили их за локти. Приблизились и те, кто шел им навстречу, Тихий повелительный голос приказал:
— В машину!
Голосницына и Евдокимов настолько растерялись, что, не успев даже сказать что-нибудь, оказались в легковой машине. Напротив них, на откидных местах, сидели два автоматчика. Дверцы захлопнулись. Черный «ЗИС», рванув с места, на большой скорости помчался по Кировскому в сторону площади Революции.
И тут же в кабинете Полякова раздался телефонный звонок:
— Товарищ старший майор! Операция прошла благополучно, согласно плану. Заняла три минуты. Едут к вам.
— Хорошо, Воронов! Молодцы! Приступайте к обыскам на квартирах. Помните: на Большой Пушкарской все должно остаться так, как будто ничего не произошло.
— Есть!
Через пятнадцать минут Голосницыну и Евдокимова принимал комендант, который предъявил им ордера на арест. Обмякший Евдокимов, нахмурив брови, молча расписался на ордере. Но Голосницына успела прийти в себя. Поднявшись со скамьи, она шепнула Валентину: «Приятели. Любовная связь», — и осторожно бросила в мусорный ящик футляр от термометра и маленький сверток. И сразу начала протестовать против задержания:
— Это недоразумение! Не имеете права!
Помощник коменданта вежливо заметил:
— Гражданка, напрасно разбрасываете вещи! Подымите их и положите на стол.
Она бросила на стол футляр и сверток, зло посмотрела на всех, опустилась на скамью и попросила воды.
Поздно ночью Воронов и Голов докладывали Полякову результаты обысков: обнаружены пленки, уже проявленные, фотоаппарат, разведывательные данные, деньги — у Голосницыной, план военного завода и образец гранаты — у Евдокимова.
— Группа в Парголове взята, — в свою очередь сообщил им Поляков. — Она и шла за всем этим добром.
— С рацией взяли? — заинтересовался Воронов.
Поляков кивнул.
— А в Ольгино группу пропустим. Так лучше будет.
Он сделал паузу.
— Военный Совет фронта отметил, что мы оказали большую помощь командованию. Теперь все зависит от Морозова и Волосова.
На следующее утро в госпитале на месте Голосницыной сидела новый секретарь — молодая девушка в военной гимнастерке. На доске объявлений был вывешен приказ начальника госпиталя. В одном из пунктов указывалось, что Голосницына Зинаида Петровна, в связи с тяжелой болезнью и эвакуацией в тыловой госпиталь, освобождена от занимаемой должности.
Глава 9
Последние дни апреля были теплыми и солнечными; приближение весны чувствовалось все сильнее. И особенно за городом: сосны и ели, умытые дождями и согретые солнцем, стали зеленее и наряднее. Ветки деревьев тяжелели от набухающих почек. Прилетели скворцы.
Но ленинградцам приходилось нелегко. Враг усиливал артиллерийские обстрелы и бомбежки с воздуха. Разрушались дома. Гибли люди. И, если бы не наша зенитная артиллерия и авиация, городу пришлось бы совсем плохо… В предмайские дни Озолинь находился в Ольгине. Несмотря на хорошую погоду и чистый воздух, он чувствовал себя неважно: усилился кашель, давило грудь, трудно было дышать. Он и раньше худо переносил наступление весны, но нынче было особенно тяжело.
«Надо выдержать, перебороть болезнь!» — внушал себе чекист. Он уже третий день находился в Ольгине, еще раз проверил и уточнил с Волосовым и другими товарищами все детали предстоящей операции. Оставалось только терпеливо ждать, ничем не выдавая себя, чтобы не спугнуть фашистских лазутчиков.
Озолиня и Волосова беспокоило больше всего: не струсит ли Прозоров? Хватит ли у него мужества? Если он подведет, то операция будет провалена и сам он может погибнуть. Вооруженные шпионы не посчитаются ни с чем, чтобы уйти от преследования.
Прозоров в эти дни очень нервничал и волновался, но всеми силами старался казаться спокойным. Он твердо решил, что сделает все, но не выпустит немецких агентов. Если нужно будет — не пожалеет своей жизни. Так он и сказал Волосову:
— Я не такой, как раньше! Я покажу фашистам, какой я шпион. Я советский человек, такой же, как все, и я тоже хочу драться с фашистами!
После тяжелых событий этой зимы Прозоров послал Кате письмо. Он не обмолвился ни словом о том, что с ним произошло, но писал, что, находясь в блокаде, понял многое и вместе со всеми будет делать все, чтобы приблизить победу. Катя не замедлила с ответом. В конце письма стояла приписка: «Сережа! Ты становишься настоящим мужчиной!» Впервые он слышал от Кати такие слова. И это придало ему новые силы.
Прозоров доверчиво поделился своей радостью с Волосовым, показал ему письмо.
— Видите, Катя верит в меня, — сказал он с гордостью, — а вы верите мне?
— Верю и рад за вас, — просто сказал Волосов, крепко пожав Прозорову руку.
Почему-то Прозоров был убежден, что фашистские агенты, как и в прошлый раз, посетят его ночью или рано утром, поэтому он плохо спал, часто просыпался, прислушиваясь ко всякому стуку. А они появились неожиданно в вечерний час.
Их выбросили на парашютах, на рассвете, в районе Сестрорецка. Приземлившись в лесу, шпионы спрятали парашюты, отсиделись до утра, привели себя в соответствующий вид и пошли в Ольгино. К Прозорову они зашли не сразу, а некоторое время издали наблюдали за его домом. Лишь после того как убедились, что он один и что им не угрожает опасность, — постучались.
Прозоров подал Волосову, находившемуся поблизости, условный сигнал и стал принимать «гостей».
Неторопливо и придирчиво проверил их пароль, потребовал, чтобы они назвали лиц, от имени которых пришли, и только после этого промолвил: «Теперь все в порядке! Чувствуйте себя как дома. О делах — потом!»
Он вел себя спокойно, уверенно, как человек, знающий свое дело, который сообразуется с условиями конспирации лучше, чем они, и знает, когда и как надо поступать. Словом, сразу же инициатива оказалась в его руках. Он задернул занавески на окнах и повелительным тоном сказал:
— Раздевайтесь. Умывайтесь. Будем ужинать. Из дома никуда не выходить. За вашу безопасность отвечаю я. Кстати, как вас величать?
Один назвался Петром, второй Андреем. Петр сказал Прозорову, что они моложе его и поэтому в обращении к ним отчество не обязательно.
Когда разведчики умывались, Прозоров, поднося им чистые полотенца, словно невзначай полюбопытствовал:
— Что-то вас так долго не было? Я не знал, что и думать.
— Так получилось. Надо было все заучивать заново. Ждали документов, — нехотя ответил Андрей.
— Вы думаете, что все так просто? — проворчал Петр.
— Безусловно нет, ваше дело сложное, — согласился Прозоров и этим расположил их к себе.
За ужином разведчики открыли две банки мясных консервов, поставили на стол флягу со спиртом и, полагая, что находятся вне опасности, изрядно выпили. Развязались языки. Шпионы наперебой хвастались тем, как хорошо им платят и как здорово они «гуляют» в свободное время.
Прозоров слушал, поддакивал.
В конце ужина он заметил:
— Когда все уляжется, я постараюсь здесь вам тоже устроить хорошую гулянку. Конечно, у нас не так шикарно, но все же повеселимся.
Перед тем как уложить пьяных шпионов спать, Прозоров поинтересовался, что необходимо спрятать. Тот, который назвал себя Андреем, дал ему небольшой чемодан, заметив, что с ним надо обращаться осторожно. Сергей Иванович спрятал чемодан в чулане. Дверь он запер на замок, а ключ повесил за картиной.
Когда разведчики лежали в кроватях, Прозоров вдруг весело сказал:
— Да! Чуть не забыл. Я же чаем напоить вас хотел, сейчас угощу!
— С удовольствием выпьем.
На кухне он незаметно всыпал им в чай снотворного. Чай распили не спеша. Снотворное возымело свое действие, и вскоре разведчики крепко уснули. Руки они держали под подушками, где наготове были заряженные пистолеты.
Не спал только Прозоров. Он лежал в кухне на диване с закрытыми глазами. На столике напротив окна тусклым светом горела свеча. Сергей Иванович знал, что дом оцеплен. Чекистам осталось только бесшумно проникнуть в кухню и комнаты через дверь с улицы и через вторую дверь со двора. Он специально их оставил незапертыми, но на всякий случай вручил Волосову два ключа.
Все совершилось мгновенно: Озолинь и Волосов стояли у кровати спящих немецких разведчиков, направив на них дула пистолетов. Другие два сотрудника осторожно достали из-под подушек оружие. Когда шпионы очнулись и с трудом открыли глаза, то им ничего не оставалось, как покорно поднять руки. Внезапность ошеломила их.
Арестованным приказали одеться. Тут же был составлен протокол об изъятии большой суммы денег, оружия, двух радиопередатчиков и другого шпионского снаряжения. Их вывели на улицу. Усадили в большую, крытую грузовую машину. Она сразу же рванула с места, выехала на шоссе и взяла направление на Ленинград.
Взволнованный и счастливый, Прозоров смотрел вслед отъезжавшей машине. Вместе с ней уходили в безвозвратное прошлое его колебания и ошибки.
Отправив арестованных, Озолинь и Волосов подошли к Прозорову и крепко пожали ему руку. Озолинь, направляясь к машине, спросил:
— Может быть, хотите уехать из Ленинграда к семье?
— Нет! Я свою семью буду встречать в Ленинграде, — ответил Прозоров.
Чекисты уехали. Опять стало тихо. Люди в поселке спали и даже не подозревали о том, что произошло только что. Прозоров стоял и думал, что война — это великое испытание. Она закаляет людей, раскрывает их души.
Он вспомнил об одном разговоре, услышанном на днях в очереди. Машина с хлебом задержалась где-то в пути. И люди, чтобы скоротать время, говорили о всяком. Больше, конечно, о войне. Один пожилой человек рассказал о таком случае.
В поселке до войны жила семья. Старик работал столяром, хорошо зарабатывал и жил в достатке. Несмотря на это, все ворчал и часто многим был недоволен. Сердитый был старик и острый на язык. Когда, бывало, разойдется, то и Советской власти доставалось. Его за это некоторые звали «контриком». Близкие же и знакомые советовали попридержать язык за зубами, а то, неровен час… Время было неспокойное. Старик в таких случаях чаще всего отмалчивался, а иногда, посмеиваясь, говорил: «Ничего, сочтемся». И вот война. Наступили тяжелые дни. Поднялся утром старик, сложил весь свой инструмент и взялся укладывать вещевой мешок.
«Ты это куда собрался?» — спрашивает его жена.
«Как куда? — отвечает столяр. — Туда, куда и все. Иду в народное ополчение воевать против немцев!»
Не хотелось ей отпускать старика. И, недолго думая, сказала ему:
«Ты же ругал Советскую власть и все был недоволен. А теперь воевать собрался? Сиди уж дома!»
Подошел он к ней, положил руки на плечи и говорит:
«Я тебя и детей тоже ругал, когда видел, что в доме непорядок. А разве я вас не люблю? Любил — и ругал. Моя власть, поэтому и ворчал. Хотел, чтобы еще лучше было. Если бы власть была мне чужая, то тогда ее и не ругал бы».
Пошел старик на войну, а недавно получила жена письмо, что его наградили орденом. Вот как оно бывает в жизни.
Поляков собрал у себя большую группу работников для подведения итогов операции. Здесь были Озолинь, Ворохов, Голов и Волосов.
— Операцию можно считать законченной. И на сей раз абвер просчитался! — говорил Поляков. — Ему это еще дорого обойдется. Мы сделаем все, чтобы он считал, что его резидентура в Ленинграде действует. Мне звонил сегодня Морозов из Малой Вишеры: на переднем крае задержана третья группа агентов. Теперь идите и отдыхайте. Завтра нас ждет другая работа.
Когда все расходились, Поляков окликнул Озолиня:
— Вы мне нужны! Хочу вам кое-что сказать.
— Слушаю, Александр Семенович.
— Из Ленинграда не надумали уезжать?
— Даже не думал, — поспешил ответить Озолинь.
Поляков лукаво посмотрел на Озолиня:
— Когда вы были в Ольгине, мне из Москвы звонили, что согласны утвердить вас в должности. Но… — Он подошел близко к Озолиню и по-дружески сказал: — Придется опять полежать в стационаре. Звонил Ямпольский, настаивает. Необходимо в порядке профилактики.
Часть вторая
Глава 1
Поляков и Морозов засиделись допоздна. Они читали и перечитывали материалы докладной записки Военному Совету фронта. В докладе, занимавшем несколько десятков страниц, были собраны данные о подрывной деятельности гитлеровской разведки и контрразведки. Эти данные говорили о многом.
В пятом часу утра Александр Семенович подошел к окну, распахнул его настежь. Прохладный утренний воздух ворвался в прокуренный кабинет, взбодрил, освежил заработавшихся чекистов.
Белые ночи уже властвовали над городом, и в этот предрассветный час Александру Семеновичу вдруг на какую-то минуту показалось, что нет войны, нет блокады, — так мирно и тихо спал город.
Поляков стряхнул с себя мгновенное оцепенение. Есть война. Есть блокада. Есть обстрелы и бомбежки. И сегодня, и завтра, и послезавтра будут падать снаряды и бомбы. И сегодня, и завтра, и послезавтра будут разрушаться дома, будут гибнуть мирные жители.
Вот и сегодня — он проходил по улице…
От прямого попадания снаряда рухнул дом недалеко от Литейного. Стена, выходившая на улицу, обвалилась полностью, но перекрытия сохранились. На третьем этаже, на краю, застряла детская кроватка с беспомощно висящим куском одеяла.
Поляков видел, как ленинградцы, проходя мимо дома, молча сжимали кулаки. Какая-то маленькая старушка, увидев кроватку, перекрестилась и громко сказала:
— Изверги проклятые! Постигнет вас кара божья!
В ответ другая старая женщина расстегнула исхудалой рукой воротничок поношенной кофты, сняла с морщинистой шеи крестик и ожесточенно бросила его на землю. Глаза у нее были сухие. Она зло закричала:
— Где бог? Если бы он был, не допустил бы, чтобы Гитлер нам столько горя принес!
Еще одна женщина, стоявшая рядом и горестно рассматривавшая разбитый дом, наклонилась, подняла крестик и протянула его бросившей:
— Возьми. Так нельзя. Грешно.
— Не возьму! — отшвырнула крест старушка. — Каждый день я молилась, каждый день просила у него не дать умереть Вареньке, моей внучке. Умерла Варенька. И все у меня умерли. Я одна осталась. Хватит молиться!
В лице женщины, в ее голосе было столько горя, что все замолчали…
Морозов тоже подошел к окну. Теперь они стояли рядом. Морозов опустил голову. Он вдруг до боли ясно увидел себя с сыном на воскресной прогулке по Неве. Сынишка так любил кататься на речном трамвае. Не будет теперь этих воскресных прогулок. Нет больше сына.
Поляков внимательно посмотрел на Морозова, прошелся по кабинету. Потом подтянул ремень, одернул гимнастерку, застегнул воротничок. Поляков умел заставить себя работать в любое время суток, как бы тяжело ему ни было, и приучал к этому своих подчиненных. Он сел за стол и взглядом дал понять Морозову, что надо продолжать работу. Морозов взял в руки папку с бумагами и вернулся к незаконченному докладу.
У Александра Семеновича Полякова было много забот в эти дни. Командование фронтом приступило к разработке планов боевых операций по освобождению Ленинграда от вражеской блокады. Замысел командования, все его мероприятия необходимо было во что бы то ни стало скрыть от противника. Надо было отвлечь врага операциями местного характера, спутать его карты и тем самым обеспечить внезапность наступления.
Обстановка на фронте, положение в осажденном городе выдвигали перед Ленинградской контрразведкой сложные и ответственные оперативные задачи.
Поляков, обсуждая с Морозовым и Вороновым план действий, неоднократно подчеркивал:
— Ни один шпион не должен проникнуть в Ленинград. Если мы прозеваем и гитлеровцам удастся заслать своих агентов к нам в тыл, если они проберутся в штабы воинских соединений, в военные учреждения и выведают, что у нас делается, партия и народ никогда нам этого не простят.
В разговорах с сотрудниками Александр Семенович часто вспоминал слова командующего фронтом генерала Говорова, как-то сказанные им на Военном Совете, о том, что освобождение Ленинграда от вражеской блокады сыграет немалую роль в разгроме фашистских войск и на всех других фронтах Отечественной войны.
— …Разрешите продолжать, Александр Семенович?
— Да, — ответил Поляков. — Доложите о фактах, которые собраны из показаний разоблаченной немецкой агентуры. Какие разведывательные организации врага действуют против нас сейчас? Каковы планы их действий на будущее?
— На известных вам материалах я останавливаться не буду. Доложу только самые последние данные. Они подтверждают, что специально созданные на территории Прибалтики разведывательные школы ведут подготовку шпионских кадров для действий против войск Волховского и Ленинградского фронтов. Активно разворачивает свою работу сто четвертая абверкоманда, во главе которой стоит подполковник Ганс Шнайдер. Стала до некоторой степени проясняться и деятельность штаба морской разведки, размещающегося в Таллине.
Поднявшись со стула, Морозов протянул Полякову небольшую папку. Александр Семенович развернул ее. В папке лежало несколько листков бумаги, отпечатанных на машинке, и какой-то план.
— Что это? — оживился Поляков. Он быстро просмотрел содержимое папки, затем внимательно начал читать листок за листком. Поднял глаза на Морозова:
— Расскажи-ка подробнее.
— Таллинский штаб морской разведки возглавляет опытный гитлеровский разведчик Целлариус. В подчинении штаба находится несколько разведывательных школ. В этих школах одновременно готовится большое количество шпионов и диверсантов для последующей заброски на различные участки Ленинградского фронта и Балтийского флота. Еще одно важное обстоятельство: стало известно, что Целлариус ведет подготовку к взрыву Шепелевского маяка, которым контролируется вход кораблей на Кронштадтский рейд. Кроме того, Целлариус разрабатывает операцию, результатом которой должен быть захват сторожевого рейдового катера. Диверсанты должны проникнуть в Кронштадтскую базу на этом катере с целью уничтожения отдельных военных кораблей Балтийского флота.
Поляков внимательно выслушал доклад Морозова. Подумав несколько минут, спокойно сказал:
— Вот что, подлецы, задумали! Немедленно сообщите об этих данных Военным Советам фронта и Балтийского флота. Адмирал Трибуц со своими моряками сумеет так ответить Целлариусу, что тот и думать забудет про Шепелевский маяк. Мы им в этом поможем своими средствами. А теперь — немедленно идите отдыхать.
— До свидания, Александр Семенович, — улыбнулся Морозов и направился к выходу. Когда он был уже у дверей, Поляков напомнил ему:
— Подготовку к сеансу скоро закончите?
— Рация уже на ходу, — ответил Морозов. — Полностью изучен радиопочерк. Еще раз проверю и завтра окончательно доложу.
Дверь за Морозовым закрылась. Поляков аккуратно собрал со стола все бумаги и запер их в сейф. Потом, по укоренившейся раз и навсегда привычке, еще раз осмотрел стол. На столе не должно остаться ни одной бумаги.
Укладываясь спать на койке, стоявшей тут же в кабинете, Поляков еще раз подумал о Морозове и о других своих сотрудниках, как и он сам работающих дни и ночи. А ведь всем им трудно, у каждого свое горе, своя беда. Только вчера младший лейтенант Мария Павлова получила извещение о том, что ее муж умер в госпитале, а двое детей и старая мать где-то далеко в тылу и вот уже два месяца от них нет писем. Надо что-то сделать.
Разные мысли и заботы не давали Полякову заснуть. Слишком много было дел, слишком усложнились судьбы людей в тяжелейших условиях этой жестокой войны. Надо было во всем разобраться, надо было ничего не забыть.
Александр Семенович вспомнил, что еще вчера утром к нему приходил начальник финансовой части и доложил, что получено письмо от жены старшего лейтенанта Андреева, в котором она пишет, что муж уже второй месяц не оформляет денежный аттестат и она сидит без денег. И в этом необходимо ему, Полякову, разобраться. Может быть, это просто оплошность. А возможно, что-то другое, гораздо более серьезное.
Не выходил из головы поступок одного чинуши из отдела кадров. Уполномоченный Ковалев, прибыв с передовой, обратился с просьбой помочь ему разыскать его семью, которая была эвакуирована куда-то на восток. Так «чиновник» заявил, что это не входит в его обязанности. Хорошо, что вовремя подоспела инспектор отдела кадров — чуткая, заботливая женщина. Она обещала Ковалеву выполнить его просьбу.
Последняя мысль Александра Семеновича перед тем, как заснуть, была о том, что нужно завтра, обязательно завтра, заскочить в стационар к Озолиню и успокоить его. Лев Давыдович жаловался по телефону, что Озолинь очень нервничает, — боится, как бы его не отправили в тыл.
Глава 2
Несколько раз фашистский разведывательный центр выходил в эфир на поиски своих ленинградских «корреспондентов», несколько раз пытался установить с ними радиосвязь, но они не отзывались на условные позывные. Наконец из района Ольгина была передана радиограмма следующего содержания: «Прибыли и устроились благополучно. Все родственники здоровы. Приняли нас хорошо. Чинили станки [1] . В исправности только один. Приступили к работе».
Фашисты передали так называемую «квитанцию» — шифровку, подтверждающую получение радиограммы, — и пожелали дальнейших успехов.
Вслед за первой радиограммой последовала вторая, третья, четвертая. Радиопередатчик регулярно, примерно раз в семь — десять дней, выходил в эфир из разных пригородных точек Ленинграда. Он передавал в фашистский разведывательный центр «шпионскую» информацию, которая содержала вымышленные, но по видимости весьма важные данные. В свою очередь, разведцентр благодарил своих «корреспондентов» и всячески подбадривал их.
Игра становилась серьезнее и серьезнее. В радиограммах передавались противнику всё новые и новые сведения. В одной из них сообщалось, что установлена связь с надежными людьми, с помощью которых можно устроиться на работу на военные заводы и в госпитали. В другой — осторожно намекалось на возможность проведения широкого фронта диверсионных и вредительских актов. «Корреспонденты» требовали присылки необходимых документов, взрывчатых средств, денег.
Отвечая на эти просьбы, немецкий разведывательный центр предлагал доставить все необходимое снаряжение самолетом и сбросить на грузовом парашюте в заранее обусловленном месте.
«Корреспонденты» не соглашались с таким способом доставки. Они настаивали на присылке связников. Они убеждали разведцентр, что доставка снаряжения с помощью связников является более надежной, что парашют легко может попасть в другие руки, а это, в свою очередь, может повлечь за собой полный провал всей операции.
В каждой радиограмме «разведчики» жаловались на нехватку питания для рации, сообщали о риске, которому они могут подвергнуться, если попытаются достать это питание на месте. Жаловались на недостаток денег и продуктов.
В одной из радиограмм «разведчики» сообщили, что в связи с экономией питания они будут реже выходить в эфир. Однако желаемого воздействия на центр эти сообщения пока не оказывали: он все откладывал и откладывал присылку связников, ссылаясь на различные трудности.
Воронов и Волосов буквально извелись за это время. Приходилось тщательнейшим образом продумывать каждое слово радиограмм, да еще и согласовывать их в нескольких инстанциях. Нужно было подбирать такой материал, чтобы он интересовал противника и в то же время вводил его в заблуждение.
Поляков и Морозов не раз требовательно напоминали:
— Смотрите. Гитлеровцы наверняка будут проводить перепроверку, используя все возможности: пленных, предателей, доставшиеся им архивы. Обязательно учтите это. Тщательно взвешивайте каждое слово радиограмм. Продумывайте их стиль, старайтесь представить себе то впечатление, которое они могут произвести на противника. Не переигрывайте. Успех этой операции всецело зависит от вас.
Иногда Александр Семенович, просмотрев текст очередной радиограммы, откладывал ее в сторону и резко говорил:
— На дурака сработано. Не поверят этому. Имейте в виду, противник не глупее нас с вами. Нужен другой текст. Более умный, более правдоподобный. Идите подумайте, поработайте еще, а потом вместе обсудим.
Думать иногда приходилось подолгу. И у Морозова, и у Воронова, и у Волосова эта «радиоигра» постоянно не выходила из головы. А ведь кроме «радиоигры» у них была другая работа, которая тоже требовала сил и энергии.
…Второе военное лето подошло к концу. Наступил сентябрь. Лучи солнца еще освещали израненный город, его прекрасные проспекты и набережные. Людей на улицах было не так много, как в мирное время, но ведь зимой их вообще почти не было видно. А теперь работал Сад отдыха, и там бывало многолюдно. Всегда при переполненном зале шли спектакли в Театре музыкальной комедии. В эти дни там готовилась новая постановка «Раскинулось море широко». В спектакле среди действующих лиц были контрразведчики. Моряки Балтийского флота помогали им разоблачать фашистских шпионов, засланных в осажденный город.
На обсуждении пьесы присутствовали ленинградские чекисты. Был и Морозов. Художественный руководитель театра Николай Яковлевич Янет обратился к ним с просьбой, чтобы они, как профессиональные разведчики, сделали свои замечания.
Сегодня снова позвонил Николай Яковлевич: просил зайти — уточнить кое-какие детали. Морозов собрался в театр и уже вышел из кабинета, когда прямо в дверях его остановили Воронов и Волосов. Морозов сразу понял: произошло что-то важное.
И в самом деле, разведчики пришли после очередного сеанса радиограмм не с пустыми руками.
— Антон Васильевич! Разрешите доложить. Клюнуло. — Воронов был искренне рад и ждал, что Морозов тоже разделит его радость.
Но Морозов лишь сухо сказал:
— Заходите.
Он вернулся к своему столу.
— Давайте радиограмму.
Волосов быстро вынул из планшетки листок бумаги с аккуратно переписанным от руки расшифрованным текстом последней радиограммы гитлеровского разведывательного центра.
Морозов закурил, сделал две-три затяжки и стал вполголоса читать:
— «Вашей работой довольны. Представляем к награде. Берегите питание для особо важных сообщений. Все необходимое для дальнейшей работы вышлем в ближайшее время. День выброски людей и груза уточним дополнительно».
Воронов и Волосов не спускали глаз с лица начальника, ожидая поздравления с успехом. Но Морозов не торопился проявлять восторги. Он читал и перечитывал радиограмму врага, вчитывался в каждое слово и, чем больше вдумывался в смысл лежащего перед ним документа, тем серьезнее и угрюмее становилось его лицо. Потом он поднялся из-за стола и недовольно сказал:
— Не нравится мне этот ответ. Оттяжка присылки курьера с деньгами, питанием для рации и всем необходимым становится подозрительной. Если они всерьез дорожат своей агентурой в Ленинграде — а они должны ею дорожить, не так уж много в Ленинграде нераскрытых агентов! — то почему тянут? Тут что-то не так! Будем ждать. Подготовьте им информацию поважнее, но пока ничего не передавайте.
Воронов и Волосов, вначале обрадовавшиеся немецкой радиограмме (шутка ли: «представляем к награде»), были несколько ошарашены выводами Морозова. Но «холодный душ» оказался как нельзя более кстати. Радоваться было действительно рано. Враг хитер и изворотлив, от него можно ожидать всяких сюрпризов.
И снова контрразведчики вместе с Морозовым проанализировали весь ход операции с самого начала «радиоигры». Всё, буквально всё было проверено и перепроверено. Как будто бы нигде никакой ошибки допущено не было. Придраться не к чему. И все же действия противника настораживали.
— Вы Александру Семеновичу как собираетесь докладывать, по прямому телефону или лично, когда он вернется? — спросил Воронов Морозова. — Интересно, что он скажет? Может, придумает что-нибудь.
— Поляков уже прибыл. Вечером буду у него на докладе, после этого поговорим с вами еще раз.
Воронов и Волосов собрались уже уходить. В это время открылась дверь, и в кабинет вошел Поляков. По-фронтовому одетый, чисто выбритый, улыбающийся, Александр Семенович только что вернулся из Рыбацкого. Там у него состоялась встреча с командующим Ленинградским фронтом генералом Говоровым, членом Военного Совета фронта Алексеем Александровичем Кузнецовым и командующим армией генералом Свиридовым. Все, кто был на этой встрече, остались довольны оперативной информацией Полякова. И сейчас он был в приподнятом настроении, ему хотелось поделиться своей радостью с подчиненными, потому что те теплые слова, которые он только что выслушал, в первую очередь относились к его сотрудникам.
Но не успел Александр Семенович сказать и двух слов, как его прервал оглушительный взрыв. Где-то поблизости разорвался тяжелый снаряд. Начинался очередной артиллерийский обстрел района.
— Прячьте бумаги в сейф и немедленно в бомбоубежище! — приказал Поляков. Заметив смущенный вид Воронова и Волосова, спросил: — Что произошло? Докладывайте.
Волосов растерянно посмотрел на Морозова.
— Получена новая радиограмма, — сказал Морозов.
Дождавшись паузы между взрывами снарядов, он быстро открыл сейф, вынул текст радиограммы и протянул его Полякову. Александр Семенович внимательно прочитал радиограмму и, возвращая ее Морозову, сказал:
— Спрячьте обратно. Слышите, что делается? Пошли в бомбоубежище. Если нас здесь накроет снаряд, никакого героизма в этом не будет. Дураками назовут. И правильно назовут. Идемте, идемте вниз. Там и побеседуем.
Они спустились в бомбоубежище. В небольшом отдельном помещении, хорошо приспособленном для работы во время длительных артобстрелов, Поляков сначала выслушал мнение Морозова, а потом заговорил сам:
— Ничего страшного нет. Унывать нечего. Мы хитрим, и они хитрят. Иначе и быть не может. На войне как на войне. Никаких оплошностей мы не допустили. Это совершенно точно. Продолжайте действовать по выработанному плану. Не следует их торопить. Дайте им время все взвесить, все продумать. За Ольгином необходимо усилить наблюдение. За Большой Пушкарской тоже. Как чувствует себя Прозоров? Как Наташа Доронина?
— Прозоров держится молодцом, — доложил Воронов. — Сегодня мы с ним виделись. Старается вовсю. Приобретает вторую профессию — радиста. Очень гордится зачислением в часть и присвоением звания «младший сержант». А к Дорониной поехал Голов. Давно уехал, пора было бы ему возвратиться.
— Разыщите его, — приказал Поляков. — Может быть, он застрял наверху.
Морозов набрал номер телефона Голова, но трубку никто не снимал.
Отсутствие Голова вызвало общее беспокойство. Все знали Володю как дисциплинированного, аккуратного работника, знали его привычку всегда докладывать, где он находится. А тут — пропал.
Через несколько минут позвонил дежурный. Трубку взял Поляков. Он слушал молча, и лицо его мрачнело.
— Немедленно машину к подъезду, — сказал он в трубку. — Сейчас выезжаю в госпиталь.
Все удивленно смотрели на Полякова. Таким взволнованным сотрудники его видели редко. А он, поднявшись, затянул потуже ремень и коротко бросил Морозову:
— Голов ранен. Он сейчас в госпитале. Поедете со мной.
Поляков и Морозов быстро вышли на улицу. У подъезда стояла старенькая, потрепанная «эмочка». Шофер Вася Алексеев дремал, положив голову на руль. Он встрепенулся, когда Поляков открыл дверь.
— В госпиталь № 1771, — сказал Александр Семенович, усевшись рядом с Васей. — Постарайтесь как можно быстрее.
Люди, работавшие с Поляковым, умели понимать друг друга с полуслова, умели почувствовать состояние и настроение окружающих каким-то шестым чувством. Шоферу Васе Алексееву не нужно было ничего объяснять. В обычной обстановке Поляков часто разговаривал с ним, расспрашивал его о семье, детях. Сейчас Александр Семенович сосредоточенно смотрел вперед, напряженно думая о чем-то. По расстроенному виду Полякова, по его отрывистому приказанию Вася понял, что случилось что-то серьезное, что сейчас не до разговоров.
В госпитале их встретил полковник Гуляев:
— Сотрясение мозга и ожоги второй степени. Сделано все, что возможно. Надеюсь, все обойдется благополучно. Но несколько недель полежать придется. Заявляю заранее: ни на один день раньше не выпишу. Будет лежать столько, сколько найду нужным.
И, предупреждая просьбу чекистов о том, чтобы увидеть Голова, тоном приказа добавил:
— К нему сейчас нельзя. Категорически. Нужен полный покой. Вас, конечно, интересуют подробности. Голов пострадал не один, с ним вместе доставлен работник милиции. С милиционером можно поговорить: он отделался легким ушибом и небольшими ожогами. Сейчас пойду распоряжусь, чтобы пригласили раненого.
И Гуляев вышел из кабинета.
Вскоре дежурная медсестра привела милиционера.
— Что с вами случилось, товарищ? Расскажите поподробнее, если не трудно. Как ваша фамилия?
— Фамилия моя распространенная — Иванов. Что случилось? Ничего особенного. Стою я на посту, на Литейном, около улицы Некрасова. Обстрел. Прямое попадание — загорается дом. Я собираю сандружинниц. Ну и начинаем с ними вытаскивать все, что можно, из огня. Сначала, понятно, людей. Их, правда, немного было, человек семь. Тут как раз подошел ваш сотрудник, стал нам помогать. Мы уже кончали, и все бы обошлось благополучно, да старичок один чуть не на коленях стал просить: спасите, говорит, мои записи и книги. Ученый какой-то, что ли? А комната его была совсем разрушена, потолок вовсю горел. Он свое: я, говорит, их всю зиму берег, не сжег, неужели сейчас пропадут?! Ну пошли мы, вошли в комнату, дым, все горит, старичок этот мечется, найти ничего не может. Тут как раз и рухнул потолок, горящие балки прямо на нас. Старичка-то мы успели в сторону оттащить, а нам немножко попало. Вот и всё. Больше ничего не было.
За то время, пока Поляков и Морозов были в госпитале, Вася Алексеев от многочисленных знакомых из медицинского персонала успел все разузнать сам. Некоторое время он молча вел машину, а потом не выдержал:
— Голов-то наш геройским парнем оказался. Человек что надо. Только вот теперь непредвиденные трудности возникли. Прямо не знаю, как быть.
— Какие трудности? Ну-ка выкладывай начистоту, — заинтересовался Поляков.
— Танюшка будет скучать. Собирались мы с товарищем Головым зайти к ней в воскресенье. Теперь придется идти одному. Прямо не знаю, что ей сказать.
— Скажите, что он в командировке и вернется нескоро. А про госпиталь ни в коем случае не говорите. Поняли?
— Так точно, Александр Семенович, понял.
Выходя из машины, Поляков коротко приказал Алексееву:
— Зайдите ко мне.
Когда они вошли в кабинет, Александр Семенович подошел к столу, выдвинул ящик, вынул оттуда два кубика концентрата кофе и смущенно протянул их Алексееву:
— От командировочного пайка осталось, больше ничего нет. Передайте Танюше. Разумеется, не от меня. Все понятно?
— Так точно, Александр Семенович.
Глава 3
Еще в первых числах августа фашистский разведцентр получил очередную радиограмму от своих ленинградских «корреспондентов». Она была отправлена из района Всеволожской. Радиограмма содержала «важные» и «точные» сведения об общем положении в Ленинграде, в ней сообщалось также о передвижении войск на Колпинском участке фронта. Кроме того, в радиограмме назывались фамилии командиров частей, базирующихся в районе Колпина. Фамилии сообщались подлинные, но это были люди, уже выбывшие из частей, или раненые, находившиеся на излечении в госпитале № 1771. В конце донесения вновь перечислялись безотлагательные нужды агентов: на исходе деньги, устарели документы, питания для рации осталось на несколько сеансов.
На радиограмму противник ответил кратко: «Ждите указаний».
Капитан Эрлих проснулся поздно. Очень болела голова, ломило все тело, тошнота поднималась к горлу. С трудом встал он с постели, шатаясь подошел к столу, налил большую рюмку коньяку, залпом выпил, но ожидаемого облегчения не почувствовал. Еще сильнее заломило виски, голова трещала, разламывалась.
«Противно, — думал Эрлих. — Зачем я вчера столько пил? И всё — коньяк, коньяк. И Эльза некстати навязалась… Впрочем, не совсем, конечно, некстати, но… Нет, нельзя так много пить! С другой стороны, как не напиться, когда столько неприятностей. Сначала какой-то мерзавец из-под носа украл посылку. Ехал же Мюллер в Мюнхен, надо было с ним послать, была бы в сохранности. Обидно. Жена, наверное, рвет и мечет. (Письмо с подробным списком драгоценностей, которые были приготовлены для посылки, она уже получила.) Хватило бы на несколько лет беззаботной жизни, а теперь начинай сначала. Идиот, трижды идиот!»
И Эрлих стал думать о том, кто мог осмелиться украсть у него посылку. Как он ни прикидывал, выходило одно — сделал это Ганс, любимчик начальства СС. Связываться же с Гансом опасно, на посылке можно ставить крест.
Мысли о Гансе, в свою очередь, вызвали еще более неприятные мысли о штурмбаннфюрере СС Грейфе.
«Не дают ему покоя мои удачи. Еще бы! У каждого разгорелись бы глаза на таких способных и преданных помощников, как эти русские Шамрай и Александров. Грейфе черной завистью завидует тому, что моя резидентура в Ленинграде не провалилась и успешно работает. Самое высокое начальство хвалило меня, обещало выхлопотать внеочередное звание и орден. А Грейфе начал вставлять палки в колеса как раз тогда, когда группа в Ленинграде оказалась в тяжелом положении, когда нужно послать курьеров. Понятно, ему выгодно, чтобы мои агенты провалились. Он тогда все свалит на меня. Проклятый карьерист!
Грейфе добивается провала группы, — продолжал рассуждать Эрлих, — это ясно, как дважды два. Но ведь я же не могу сказать об этом вслух. Да еще вчера мне донес Александров, что Шамрай стал постоянно вертеться около Грейфе, что-то беспрестанно шепчет ему. Грейфе даже несколько раз вызывал Шамрая к себе и вел с ним разговор один на один.
Этот Шамрай — тоже хорошая штучка. Сначала мне пел про Александрова, но видит, что я не поддаюсь, стал теперь Грейфе жужжать в уши.
Мой бог, до чего трудно работать! И когда только кончится эта проклятая война!»
Зазвонил телефон.
— Капитан Эрлих слушает.
— Скажите, вы полностью доверяете своему русскому?
Эрлих понял, что речь идет об Александрове.
— Да, господин штурмбаннфюрер.
— Зайдите ко мне.
— Слушаюсь, господин штурмбаннфюрер.
Эрлих быстро оделся и направился к Грейфе.
В кабинете Грейфе был один.
— Садитесь, капитан. Я хочу, чтобы вы поняли до конца мою позицию в том вопросе, по которому мы с вами не можем найти общего языка. Вы настаиваете на посылке в качестве курьера именно Александрова.
— Да, господин штурмбаннфюрер.
— Предположим, что мои подозрения имеют основания. Александров переходит линию фронта, является в советскую контрразведку и выдает нашу группу агентов.
Повелительным жестом Грейфе остановил возражения, готовые сорваться с языка Эрлиха.
— Предположим, что правы вы: Александров на самом деле преданный нам человек. Оставив его здесь, мы ничем не рискуем и сохраняем хорошего работника. Как видите, наиболее логичным решением было бы решение не посылать Александрова.
— Но кого же тогда послать? Ведь послать необходимо, и притом немедленно.
— Что вы скажете о кандидатуре Шубина? — глядя на Эрлиха, спросил Грейфе.
Эрлих мгновенно вспомнил, что совсем недавно очень хорошо отзывался о Шубине Александров. Но сказать о рекомендации Александрова — значит погубить дело на корню. Тогда Грейфе ни за что не согласится послать Шубина. Эрлих решил только спросить:
— А вы уверены в нем?
Грейфе тонко усмехнулся:
— Настолько, насколько вообще можно доверять этим русским. Но я его проверил достаточно.
— Тогда я не возражаю, — сказал Эрлих.
— Ну вот и отлично. Шубин достаточно хорошо подготовлен в общих вопросах. Чтобы овладеть конкретным заданием, ему понадобится несколько часов. Легенда у него есть.
«Кто-то ему наплел про Александрова. Вероятнее всего, Шамрай. Нужно как следует присмотреть за ним, — подумал Эрлих, выходя из кабинета. — Что ж, Александров и проследит».
Вечером этого же дня наспех подготовленный Шубин был переправлен через линию фронта. А через три часа в Ленинград была передана радиограмма: «Высылаем связь. Подтвердите встречу и получение пакета».
На приморском участке фронта ночь прошла спокойно. Не было ни одного происшествия. Командир батальона старший лейтенант Перепелица сидел на нарах в своей землянке, устало откинувшись к стене. Он только что отправил в штаб полка утреннее донесение и мог позволить себе небольшой отдых.
Зажужжал зуммер. Докладывал командир роты Скороходов:
— Старший сержант Петренко, находясь в боевом охранении на переднем крае обороны в районе Ораниенбаума, заметил неизвестного командира. Полз вдоль минного поля. Одет в форму капитана. Его задержали. Неизвестный просит немедленно доставить его командованию, утверждает, что имеет сообщение государственной важности.
— Направьте его ко мне, — приказал Перепелица. И, обратясь к сидевшему рядом уполномоченному особого отдела, сказал: — Странный гость. Не уходите. Будем принимать его и разбираться вместе.
Вскоре командир роты Скороходов и неизвестный капитан вошли в землянку.
— Кто вы такой? Предъявите документы, — обратился к неизвестному командир батальона.
— Мои документы фальшивые, — ответил задержанный. — Я заслан к вам как агент немецкой разведки. Моя кличка Шубин. На эту фамилию и выписаны документы. А на самом деле я коммунист и командир Красной Армии. Моя настоящая фамилия — Иванцов. Вот оружие, которым меня снабдили немцы. Вот сто тысяч рублей. Прошу немедленно направить меня в контрразведку. Я должен передать сведения чрезвычайной важности. Доложите в контрразведку, что я знаю пароль «Нева».
Перепелица приказал особисту немедленно отвезти задержанного в Ленинград. Спустя несколько часов Шубин был доставлен в Управление контрразведки. Уже после того, как Шубин — Иванцов все подробно рассказал: и об обстоятельствах плена, и о том, что побудило его завербоваться в фашистскую разведку, и какое задание он получил при засылке в Ленинград, — противник передал еще одну радиограмму: «Курьер направлен. Встречайте Ольгино. Подтвердите прибытие».
В течение нескольких дней Михаил Воронов и Виктор Волосов усиленно работали с Шубиным — Иванцовым. Морозов даже освободил их от других дел, — они занимались только курьером. Дорог был каждый час, приходилось даже обедать в кабинете. Требовалось в первую очередь установить, действительно ли Шубин — Иванцов — советский патриот, действительно ли он, тяжело раненный, в сложной обстановке боя, попал в немецкий плен не по своей воле, искренни ли его якобы добрые намерения…
Все признания Шубина, все факты и сведения, которые он сообщал на допросах, немедленно проверялись и перепроверялись. Телефон и телеграф непрерывно приносили всё новые и новые данные.
Порой в кабинет заходил Морозов. Он вслушивался в то, что говорил Шубин, задавал ему вопросы.
Шубин рассказывал, что он решил попасть в фашистскую разведку с определенной целью: добиться получения задания, связанного с переходом на советскую сторону. Людей, попавших в такое же, как у него, положение, у немцев немало. С одним настоящим патриотом, как утверждал Шубин, он познакомился очень близко, и тот научил его многому.
— Кого вы имеете в виду? — осторожно спросил Морозов.
— У немцев он работает под фамилией Александров, — ответил Шубин.
— Как вам поверили немцы?
Шубин помрачнел.
— О, это было нелегко, — сказал он тихо. — Поверьте, очень нелегко.
Видно было, что ему трудно вспоминать.
— Пришлось перенести… всякое, — помолчав, добавил он.
— Я читал ваши показания и знаю подробности, — прервал его Морозов.
— В общем, немцы поверили мне, — продолжал Шубин, — и недавно предложили мне идти с заданием в Ленинград.
— Вы сразу сказали Александрову об этом задании?
— Не сразу, но сказал. И Александров дал мне понять, что это он рекомендовал Эрлиху послать меня в Ленинград.
— Почему именно вас? — с интересом спросил Морозов.
— Я сам вначале удивился, но несколько позже понял: видимо, Александров поверил мне, — ответил Шубин.
— И он же вам сообщил пароль?
— Да.
— Когда?
— Перед самым моим выходом.
— Расскажите подробнее, как это произошло.
— Меня вызвали к капитану Эрлиху. В кабинете был один Александров. Мы вышли якобы покурить, и он мне сказал, что, перейдя линию фронта, я должен немедленно пойти в советскую контрразведку и рассказать о своем задании. Он сказал, что мне поверят, если я назову пароль «Нева».
— Большим доверием пользуется Александров у немцев? — снова спросил Морозов.
— Да. Особенно ему доверяет капитан Эрлих. Кое-кто из русских презирает Александрова. Те, кто почестнее. И ему, конечно, очень тяжело… А вообще-то немцы всякий сброд насобирали. Особенно Федор Плетнев отличается. Хотели мы с одним эстонцем пристукнуть его, но Александров не позволил.
Морозов что-то тихо сказал Воронову. Тот кивнул и, достав из ящика стола несколько фотографий, положил их перед Шубиным:
— Посмотрите, нет ли кого из знакомых?
Шубин просмотрел фотографии и уверенно отложил фото Шамрая:
— Вот он. Плетнев.
Морозов удовлетворенно кивнул, закурил, предложил папиросу Шубину. Медленно прошелся по кабинету, спросил:
— Что еще вы хотели бы сказать?
— Самое главное, — и Шубин порывисто встал со стула, — поверьте мне. Я готов выполнить любое задание. Я столько выстрадал…
Шубин задыхался от волнения. Воронов налил ему воды, и он стал пить ее судорожными глотками. Потом устало опустился на стул.
Морозов, задумавшись, сосал потухшую папиросу. Некоторое время все молчали. Затем, обратившись к Воронову, Морозов вполголоса, но так, чтобы Шубин слышал, спросил:
— Сколько дней у нас Шубин?
— Третий день, — ответил Воронов и, посмотрев на Морозова, увидел, что тот улыбается одними глазами.
— Постановление на арест предъявили? Обвинение?
— Нет, — улыбнулся уже и Воронов.
— То-то же. Законы никто не имеет права нарушать. Если в течение сорока восьми часов не предъявлено постановление об аресте, не сказано, в чем задержанный обвиняется (Шубин поднял голову, еще не веря до конца тому, что слышит) — то он не может считаться арестованным.
И, подойдя к Шубину, Морозов положил ему руку на плечо:
— Мы хотим вам верить. И думаю, что в конце концов поверим. Потерпите еще немножко. Все будет хорошо. Кстати, скоро должны поступить сведения о вашей семье. Так что не волнуйтесь, Шубин.
Морозов вышел из кабинета.
Шубин, уже несколько успокоившись, встал со стула, подошел к Воронову, забыв, что официальные допросы еще не кончены и он все еще находится на положении подследственного.
— Проверяйте, проверяйте поскорее. Я не боюсь проверки. И на фронт, на фронт. Мое место на фронте. Только на передовой мое место, только там.
— Всё проверим, служба такая, — официально произнес Воронов. — А насчет фронта не беспокойтесь. Еще навоюетесь.
Все эти дни Поляков по два-три раза в день требовал протоколы допросов Шубина. Он вчитывался в каждую строчку показаний, подсказывал новые уточняющие вопросы. О результатах проверки показаний Шубина Морозов докладывал Александру Семеновичу немедленно. Несколько раз по прямому указанию Полякова были посланы новые телеграфные запросы.
На третий день, поздно вечером, Морозов явился на очередной доклад к Полякову. Александр Семенович сидел за столом, глубоко задумавшись. Шло время. Нужно было принимать решение. От его правильности зависел успех операции. И не только успех. От этого, в первую очередь, зависела жизнь Александрова. Ведь если Шубин окажется все-таки предателем, узнавшим каким-либо путем пароль, то с Александровым будет покончено.
— Ну так как же? Что будем решать? — строго спросил Поляков. — Время не ждет.
— Предлагаю дать возможность Шубину «выполнить» задание и отправить его обратно к немцам. Уверен, что это наш человек. А немцы, видимо, ему верят, раз послали сюда. Там он будет хорошим помощником «Неве». И в случае… провала «Невы», — Морозов поморщился, так ему не хотелось даже думать о подобной возможности, но тут же закончил твердо: — в случае провала Шубин заменит его. Он хорошо знает обстановку. А главное, возвращение Шубина успокоит Эрлиха и других. Если Шубин вернется и скажет, что видел всю «теплую компанию», — значит, тут никакого подвоха нет, с резидентурой все обстоит благополучно и можно дальше засылать в Ленинград людей, деньги, рации, снаряжение, продовольствие. Откровенно говоря, мы уже план работы Шубина и его переброски подготовили. Вот, прошу ознакомиться.
Александр Семенович внимательно прочитал план. Он уже почти не сомневался в искренности Шубина. Теперь его мысли были о другом. Справится ли Шубин? Сможет ли снова пройти через все испытания у немцев? Ведь неизвестно, пошлют ли его с новым заданием в Ленинград или нет. Может быть, до конца войны придется Шубину вести двойную игру.
Поляков встал, закурил, прошелся по кабинету. Потом сел напротив Морозова… И началось. Сначала Александр Семенович камня на камне не оставил от плана, предложенного Морозовым. Но Морозов был к этому подготовлен. Он знал, что делал это Александр Семенович с определенным умыслом: чтобы каждый пункт операции, каждый ее момент был очень точно обоснован, подготовлен, чтобы не было в ней даже крохотного уязвимого места. И поэтому всегда начинал с разгрома.
Так было и сейчас. После нескольких часов ожесточенных споров, после того как были продуманы буквально все детали предстоящей операции, план наконец приобрел свои окончательные черты.
Поляков пошутил:
— Мы с вами как заправские режиссеры. Надо так подготовить спектакль, чтобы не только зрители, но и участники поверили в него. И вроде опыт уже некоторый есть, а каждый раз всё по-новому. Ну что ж, действуйте. Составьте к утру докладную записку Военному Совету фронта. Коротко изложите суть дела. Укажите в ней, что посылкой Шубина обратно к немцам мы преследуем ряд целей: дезинформацию противника, расширение сети своих людей в немецком разведывательном аппарате, возможность своевременного обезвреживания немецкой агентуры на различных участках фронта.
Когда план был обсужден во всех подробностях, все детали оговорены и уточнены и казалось, что уже можно приступить к его исполнению, Александр Семенович вдруг заволновался:
— Постойте-ка, Морозов, уязвимое место в нашем плане все-таки есть. Одного момента мы не учли. — Поляков огорченно покачал головой.
— Да нет, Александр Семенович, со всех сторон вертели, ни к чему не подкопаешься.
— Со всех сторон? А о самом-то Шубине подумали? О его состоянии? Ведь он, наверное, не догадывается, что мы собираемся вернуть его к немцам. Никто с ним не говорил, не пробовал хоть немножко подготовить.
— Да, — согласился Морозов, — вы правы. Это будет для него большой неожиданностью. Каждый допрос он кончает одним и тем же — просьбой отправить его на фронт, на передовую.
— Решили посылать — надо срочно готовить. Сейчас пусть примет душ и отдыхает. Сделаем это завтра днем.
Шел четвертый день работы с Шубиным. Для него этот день был заполнен радостными событиями. Утром Воронов принес ему телеграмму от жены. Шубин узнал, что жена и дети здоровы, находятся в Челябинской области.
Потом Шубину принесли большую пачку газет. Целый год он не читал советских газет, набросился на них с жадностью.
Вот блокада Ленинграда. Фотографии умерших от голода детей. Стихи Джамбула: «Ленинградцы, дети мои! Ленинградцы, гордость моя!» Вот военный парад 7 ноября на Красной площади. А вот и сообщения о разгроме немцев под Москвой.
С каким волнением, радостью и горечью лихорадочно перечитывал газеты Шубин. Чем больше он читал, тем нестерпимее хотелось ему на фронт. Он понял, что ему поверили, что проверка кончилась, все страшное осталось позади. «На фронт, скорее на фронт!» — как клятву, повторял он.
Когда Шубин начитался газет, Воронов отвел его в кинозал, и там ему два часа подряд показывали кинохронику. Шубин как бы окунулся во фронтовую обстановку.
Сначала он в кинозале был один. Потом к нему подсел Воронов:
— Бьем немцев, бьем. Но с ними нужно воевать не только на передовой. Есть и другой фронт… — Воронов не закончил фразу.
Там, в кинозале, смысл сказанного Вороновым не дошел до Шубина. А потом, после просмотра, он вспомнил эти слова. Смутное предчувствие, что его готовят к чему-то очень трудному и опасному, овладело Шубиным. Однако то, что чекисты собираются отправить его обратно к немцам, Шубину и в голову не приходило.
Около шести часов вечера Шубина предупредили, что его поведут к более высокому начальству. Шубин понимал, что допроса уже быть не может, но все-таки волновался. Да и как было не волноваться? Сегодня должна была решиться его судьба. Он не сомневался, что его отправят на фронт, в самое опасное место. С этой мыслью он и переступил порог кабинета Полякова. Здесь находилось несколько незнакомых Шубину лиц. Среди них он увидел военного с двумя ромбами и другого — с тремя шпалами. Тот, у которого было два ромба, вышел из-за стола, подал Шубину руку и сказал:
— Здравствуйте, товарищ Иванцов! Садитесь, Кузьма Демьянович.
Но Шубин стоял и молчал. Спазмы сжимали горло, на глаза наворачивались слезы. Его назвали товарищем! Ему вернули наконец его имя! Он снова Кузьма Демьянович Иванцов, тот самый Иванцов, чей отец сражался в гражданскую под командованием батьки Боженки, тот самый Иванцов, который одним из первых вступил в колхоз в 1930 году, тот самый Иванцов, в которого стреляли кулаки.
Ему вернули не только имя, отчество и фамилию. Ему вернули биографию, ему вернули Родину! Наконец он почувствовал себя своим среди своих. Об этом он мечтал долгие месяцы в фашистском плену, и вот это сбылось!
— Ну вот, товарищ Иванцов, — прервал затянувшуюся паузу Поляков, — как видите, все у вас обстоит хорошо. Вам верят. И имя вам вернули, и воинское звание будет восстановлено. И с семьей у вас в порядке. Что ж, давайте разговаривать по существу. Расскажите мне и товарищам, только не волнуйтесь, пожалуйста, с каким заданием немецкая разведка послала вас в Ленинград. Я читал ваши показания, но, во-первых, мне хотелось бы самому все услышать, а во-вторых, здесь есть новые товарищи, которые с вашими показаниями не знакомились.
Успокоившись, собравшись с мыслями, Иванцов четко и подробно изложил существо задания. Сказал, что и капитан Эрлих, и штурмбаннфюрер Грейфе придают группе агентов, работающей в Ленинграде, огромное значение. Поэтому одним из заданий Грейфе было проверить, не работает ли эта группа агентов по заданию НКВД.
По прибытии в Ленинград Иванцов должен был установить связь с Зинаидой Голосницыной, жившей на Большой Пушкарской. Для нее Иванцову был дан пароль «от Федора». Кроме того, он должен был передать ей привет от мужа, Анатолия Голосницына, который сейчас якобы находится на выполнении особого задания.
Встреча с Голосницыной была запланирована для того, чтобы Иванцов мог прояснить обстановку, узнать, как обстоят дела, все ли благополучно. А после этой встречи, если бы она не вызвала у Иванцова подозрений, ему надлежало ехать в Ольгино для встречи с «Федором Даниловичем». И уже только после встречи с ним Иванцов имел право встретиться с остальными агентами.
— Что вы должны были сделать, если бы заподозрили кого-либо в связях с нами? — спросил Поляков.
— Мне было приказано убрать с пути заподозренного агента, — ответил Иванцов. — Для этой цели меня снабдили финским ножом и таблетками сильного яда, упакованного в пакетики с этикеткой «пирамидон».
— Что вы должны были бы делать, если бы все оказалось благополучно? — вмешался Озолинь.
— Передать половину денег Голосницыной для нее и других агентов. Половину нужно было отдать «Федору Даниловичу».
— Какие задания вы должны были поручить Голосницыной?
— Уточнить возможность проникновения на оборонные заводы, какие документы необходимы для этого, сколько денег. Потребовать собрать как можно больше сведений о замыслах командования Ленинградского фронта на зиму 1942/43 года. Ведь она работает в госпитале, значит, может потихоньку расспрашивать раненых бойцов и командиров. Кроме того, она знакома со многими военными — это тоже можно использовать. Мне было поручено также передать в Ольгино, что новые рации, питание к ним и все необходимое для дальнейшей шпионской деятельности будет доставлено воздушным путем в ближайшее время.
— Как мыслилась связь с немецкой разведкой? Как вам надлежало передавать данные, интересующие ее? — спросил Поляков.
— На этот счет я получил подробнейшую инструкцию. Во-первых, попытаться передавать сведения по радио. Меня предупреждали, что рация уже вышла из строя, так как кончилось или кончается питание. Если окажется возможным, передать хотя бы очень краткое сообщение о благополучном прибытии. Собрав все сведения, со всеми встретившись, я должен был через шесть-семь дней перейти обратно линию фронта на том же участке. Они там, в немецкой разведке, считают этот путь перехода вполне надежным.
— Какую вы получили инструкцию на случай вашего задержания? — поинтересовался Поляков.
— Меня уверяли, что я снабжен отличными документами. Поэтому, если бы меня задержали, мне следовало вести себя уверенно, развивать свою легенду, то есть легенду, связанную с именем Шубина, называть фамилии командиров, номера частей. Немцы убеждали ни при каких обстоятельствах не сознаваться в том, что я — их агент. А если признаюсь, то, мол, меня обязательно расстреляют. Дескать, никакой пощады не жди.
Чем больше Иванцов рассказывал, тем легче становилось у него на душе. Впервые за эти дни вопросы и ответы не носили характера допроса, это была скорее деловая беседа, и Иванцов охотно принимал в ней участие. Он старался сказать все, что могло хоть как-то помочь нашей контрразведке. И здесь, в этой обстановке товарищеской беседы, ему удалось вспомнить слова Эрлиха о планах немецкого командования, о которых он забыл во время допросов. Это были очень важные сведения. Эрлих как-то проболтался о том, что фюрер решил отложить на некоторое время захват Ленинграда, до окончания операций на Волге и на Кавказе. В связи с этим Эрлих велел Иванцову передать агентам, чтобы они обосновывались в городе надолго.
Иванцов вспомнил также, что он должен был настраивать агентов на активные действия. Взрывчатку для этих «активных действий» немцы тоже обещали доставить вскоре.
Поляков и его сотрудники внимательно выслушали все, что им сообщил Иванцов. Потом, как бы обращаясь ко всем, а на самом деле имея в виду одного Иванцова, заговорил Александр Семенович. Просто и убедительно он говорил о войне, о фронте открытом и фронте незримом, о разведке и контрразведке. Развивая свои мысли, Поляков несколько раз пристально взглядывал на Иванцова. И тот уже начал понимать, куда клонит Поляков. «Да, это, пожалуй, сложнее, чем воевать в штрафном батальоне, — подумал Иванцов. — Но что же делать? Кому-то нужно воевать и там». И поэтому внутренне Иванцов уже был готов к тем вопросам, которые ему под конец задал Поляков:
— Вы понимаете, товарищ Иванцов, что от вас требуется? Понимаете, какое большое доверие оказывает вам Родина? Сумеете выполнить задание? Вы знаете, что легко вам не будет. Может быть, до конца войны придется вести двойную игру. Не смущайтесь, говорите прямо.
— Я солдат и коммунист и готов выполнить любое задание, — сказал Иванцов. И немного погодя добавил: — Только подучите меня хорошенько. И еще очень прошу, сообщите семье, что я жив и, как все, воюю.
— И семье сообщим, и подготовим как следует. Не беспокойтесь. — И, показав на своих помощников, Поляков пояснил: — Вот специалисты по этой части. Семье, я думаю, мы сообщим, что вы в партизанском отряде. И денежный аттестат ей вышлем. Так что все будет в порядке.
— Спасибо, большое спасибо за все. А за доверие не знаю как и благодарить. Я никогда этого не забуду, — взволнованно сказал Иванцов.
— Другу вашему… Как вы там его называете? Александров?
— Да, Александров.
— Ну пусть будет Александров, — продолжал Поляков, — привет передайте. Обязательно запомните то, что я вам сейчас скажу о Федоре Плетневе. Он не Плетнев, его настоящая фамилия Шамрай. Постарайтесь переправить его к нам. Это матерый предатель, и его надо обезвредить. Впрочем, все подробности будут указаны в инструкции. Желаю вам успехов, товарищ Иванцов. — И Поляков протянул ему руку.
— Служу Советскому Союзу, — ответил Иванцов и, попрощавшись со всеми, вышел из кабинета. Несмотря на то, что ему предстояло снова отправиться к немцам, он чувствовал какую-то необыкновенную душевную легкость, словно его освободили от тяжелого груза. Ему поверили! Он снова в строю.
На другой день Иванцову показали арестованную Голосницыну. Она явилась на допрос в летнем халатике, в туфлях на босу ногу, аккуратно причесанная. Вела себя нагло: халат вверху был расстегнут, села на стул так, что ноги открылись много выше колен. Кокетливо попросила закурить.
Волосов одернул ее:
— Арестованная, ведите себя прилично. Застегнитесь, приведите себя в порядок.
И Голосницына сникла, увяла.
Вместе с Волосовым Иванцов съездил в Ольгино к Прозорову. С ним сидели долго, выяснили все необходимое, затем была передана короткая радиограмма немцам.
Потом Волосов отвез Иванцова на квартиру Голосницыной, на Большую Пушкарскую. Там их ждала Доронина. По некоторым отрывочным фразам, которыми Иванцов обменялся с Волосовым, Доронина поняла, что Иванцов как-то связан с врагами. Она знала, конечно, что Волосов не приведет к ней врага, но Иванцов почему-то стал ей неприятен. Доронина с неприязнью смотрела, как этот «сытый» человек расхаживает по квартире, как он осматривает мебель, окна…
— Наследили-то, наследили, — вдруг раздраженно сказала она. — Ноги нужно вытирать! В Ленинграде находитесь!
Иванцов недоуменно посмотрел на Доронину. Волосов сделал вид, что ничего не заметил.
Когда Волосов и Иванцов собрались уходить, Доронина отозвала Волосова в сторону.
— Товарищ лейтенант, — возбужденно зашептала она, — посмотрите, что я сегодня нашла.
И девушка протянула Волосову парфюмерный набор «Кремль». Волосов открыл крышку. В коробке лежали два флакона: один из-под одеколона, другой из-под духов. Больше в коробке ничего не было.
Волосов пожал плечами.
— Посмотрите лучше, — улыбнулась Доронина.
Волосов слегка покраснел, потом догадался, вынул флаконы, внимательно осмотрел углубление под ними. Стал прощупывать коробку пальцами. Вытащил шесть золотых колец и миниатюрные золотые часики.
Было ясно, что золото — краденое. Кольца были разных размеров, часы старинные. Оказывается, не случайно Голосницына так охотно навещала больных, была такой внимательной к ним, «отрывала» от себя «последний» кусок хлеба и сахара. Она была не только шпионкой, она вдобавок еще и мародерка!
«И откуда только берутся такие гадины на нашей земле? — подумал Волосов. — Все легкой жизни добивалась. Ничего, получишь легкую жизнь…
— Как вам удалось это обнаружить? — спросил Виктор. Он представил, какой разнос учинит Поляков сотрудникам, проводившим обыск у Голосницыной.
— Я совершенно случайно нашла, — ответила Доронина, — Стала приводить квартиру в порядок сегодня утром. Убирала туалетный столик, уронила коробку. Флаконы выпали. Когда стала укладывать их обратно, нащупала кольца и часы. Они лежали внутри, завернутые по отдельности в папиросную бумагу.
— Большое вам спасибо. Важное дело сделали, — весело сказал Волосов.
— За что же спасибо? Что себе не взяла, что ли?
— Да нет, — смутился Волосов, — за то, что нашли.
Доронина, проводив гостей, резко захлопнула дверь.
— Что это она такая сердитая? — спросил Иванцов уже на лестнице.
— Видно, вы ей подозрительным показались, — засмеялся Волосов. — А вообще-то, — добавил он задумчиво, — столько горя люди перенесли и переносят…
— Понял, — тихо сказал Иванцов. И он еще острее почувствовал, как тяжело ему будет в тылу у немцев, как будут его там ненавидеть наши советские люди, считая предателем. «Да, нелегкая предстоит работенка», — тяжело вздохнув, подумал он.
…Через несколько дней по одной из прифронтовых дорог Вася Алексеев вел машину, в которой сидели Поляков и Озолинь. С утра прошел дождь, дорогу слегка размыло, и поэтому Вася ехал не быстро. Было тепло, тихо.
— Эх, по грибки бы сейчас сходить, — мечтательно сказал Александр Семенович. — А как ты, Дмитрий Дмитриевич, к грибкам относишься?
— Положительно, Александр Семенович.
— Конечно, сейчас уже не грибная пора, но собрать еще кое-что можно. И на сковородочку, а?
— Со сметанкой, Александр Семенович, — вставил Вася.
— Ничего, поедим грибков, и со сметанкой поедим. Вот немцев разобьем, а там все пойдет как надо. — И, повернувшись к Озолиню, уже другим тоном Поляков спросил: — Не боишься новой работы? Только прямо говори.
— Не боюсь, Александр Семенович.
— Смотри, на первых порах не торопись. Осмотрись получше. Народ там надежный, проверенный. К тебе тоже присматриваться будут.
— Все понятно, Александр Семенович.
Озолинь добился направления на фронт и сейчас ехал на новое место работы. Он был назначен заместителем начальника контрразведки одной из армий Ленинградского фронта. Армия, в которую он направлялся, должна была сыграть решающую роль в предстоящих боях за освобождение Ленинграда от блокады.
Поляков поехал с Озолинем, чтобы представить его Военному Совету армии и встретиться на месте со своими сотрудниками.
Вечернее солнце опускалось к горизонту, небо было безоблачным, дорога пустынной.
— Останови-ка на минуту, Вася, — попросил Поляков.
Вася остановился, все вышли из машины.
— Какая красота! Смотри, Озолинь.
Машина только что выехала из леса. Перед ними расстилалась чуть всхолмленная равнина. Немного в стороне текла речонка, через нее был перекинут небольшой мостик. Вдали виднелась какая-то деревня, из трубы крайней избы шел дымок.
— Надо сделать так, чтобы этот тыл никогда не стал фронтом, — задумчиво сказал Морозов.
Озолинь кивнул.
— Александр Семенович, — немного помолчав, сказал Озолинь, — а как дела с Иванцовым? Как прошла переброска?
— Все в полном порядке! — весело ответил Поляков. — Бывший агент абвера Шубин, советский разведчик Иванцов благополучно переправлен через линию фронта.
Они снова сели в машину, Вася нажал стартер, и машина помчалась дальше.
Глава 4
После того как была арестована Голосницына, Наташа Доронина жила в постоянной тревоге. Теперь она осталась одна в большой квартире, много времени проводила дома, ожидая незваных гостей, и часто думала обо всем случившемся. Раньше ей никогда не приходило в голову, что она может оказаться в подобном положении: столько времени враги были с ней рядом, а она и не догадывалась. И вот — оказалась прямо в шпионском гнезде.
Теперь, когда Наташе объяснили, как она может помочь контрразведке, она поняла, что любовь к Родине не может быть только на словах, ее надо доказывать делами. И сейчас она вся жила ожиданием людей «оттуда». Она не знала, не могла точно представить, как встретит шпионов, как она себя будет с ними вести, но была уверена, что задержит их, вовремя сообщит об их появлении и, если потребуется, сделает все, чтобы обезвредить врагов.
Она представляла, какую огромную радость испытает после их ареста, какой тяжелый камень свалится у нее с плеч. Думая же о том, что делать дальше, Наташа твердо решила, что обязательно попросится на фронт. Она была уверена, что ее место сейчас именно там. Она до войны неплохо знала немецкий язык, но позабыла, и сейчас усиленно занималась им. «Не возьмут в разведку — пойду переводчицей в штаб», — так думала она.
Были мысли и о другом. Часто, особенно в бессонные ночи, она думала о Володе Голове. Наташе иногда казалось, что она нравится Голову, хотя Володя ни разу не позволил себе даже малейшего намека, не сказал ни слова об этом.
А Наташа ждала такого слова.
И поэтому к концу каждой встречи с Володей она начинала нервничать. Она даже обижалась на него по пустякам, а он делал вид, что ничего не замечает, говорил обо всем, но только не о том, чего она ждала от него.
Правда, когда она весной заболела ангиной, Володя не на шутку забеспокоился. Он привез к ней врача, ходил за лекарством, поил ее чаем и даже где-то корюшку достал. В общем, выхаживал ее как мог. Что это было? Просто человеческое отношение к больному, исполнение ли служебных обязанностей, забота ли о близком ему человеке — пойми его!
Последние дни она все чаще и чаще думала о Володе Голове. Не виделись они уже давно. После ухода Володи ей почему-то звонили по телефону — разыскивали его. Она несколько раз сама пыталась к нему дозвониться, но безуспешно. Как-то ей позвонил Воронов и между прочим сказал, что Голов в командировке и вернется нескоро. О том, что Голов ездит в служебные командировки на передовую, Наташа знала и раньше и всегда волновалась за него. Но сейчас к обычному волнению почему-то примешивалось более сильное беспокойство.
Однажды Наташа решила пойти в Сад отдыха. День был воскресный, погода стояла солнечная, теплая. Наташа пришла в сад, села поближе к эстраде и стала потихоньку наблюдать за окружающими. Она любила так вот исподволь рассматривать прохожих, догадываться о том, кто они, какова их профессия, надолго ли приехали в Ленинград. Случайно услышанные обрывки разговоров часто убеждали Наташу в правильности ее догадок. Словом, война и блокада сделали ее наблюдательной.
На соседней скамейке сидели несколько военных. Они оживленно разговаривали, все время с нетерпением поглядывая на вход в сад.
Наташа решила, что эти офицеры приехали с фронта на несколько часов в Ленинград, что один из них назначил здесь встречу с кем-то из знакомых или родственников и тот, с кем назначена встреча, задерживается.
Она заметила, что военные начали волноваться, потом встали, медленно дошли до выхода из сада, посовещались там о чем-то и снова вернулись на ту же скамейку.
«Наверное, времени в обрез, но все же решили еще немного подождать», — подумала Наташа. Ей стало чуточку грустно от того, что никто не ждет ее, Наташу, никто не волнуется, не смотрит на часы.
Она почувствовала себя совсем одинокой, заброшенной, никому не нужной. Ей очень хотелось встретить кого-нибудь знакомого, поговорить с ним, «отвести душу». Но все ее сверстники на фронте, большинство подруг эвакуировалось. А Володя, единственный человек, который стал ей по-настоящему дорог, надолго уехал.
Уже собравшись уходить, она услышала сзади очень знакомый женский голос. Наташа обернулась и сразу узнала свою школьную подругу Поливу Макарову. Полина радостно разговаривала с одним из тех военных, а на руках у военного сидела девочка лет пяти и крепко его обнимала.
«Так вот кого они ждали, — подумала Наташа. — Вот оно, короткое свидание. Счастье — вырваться в Ленинград, чтобы на несколько минут обнять жену и дочь! И горе… снова расстаться и не знать, когда еще удастся увидеться и будут ли они живы! Проклятая война!»
Военные встали, заторопились, вся группа направилась к машине.
Полина крепко расцеловала мужа, дочка еще раз обняла отца, и военные уехали.
Наташа бросилась к Полине.
— Полинушка! Как я рада! — радостно воскликнула Наташа.
Полина тоже обрадовалась встрече.
Подруги сели на скамейку. Вспоминали прошлое, знакомых, друзей. Многих недосчитались, о других не было никаких известий. Всплакнули.
— А где ты работаешь сейчас, Полинка?
— Воспитательницей в детском доме. Работа очень тяжелая. Но сейчас, в блокаду, особенно необходимая. Если бы ты знала, сколько детей мы спасли за это время от смерти.
И Полина стала рассказывать Наташе о своем детском доме, о том, сколько горя выпало на долю детей.
— Знаешь, — говорила Полина, — те ребята, которые не знают своих родителей, гораздо легче переносят условия детского
Полина ненадолго задумалась. Дочка смирно сидела рядом, вертя в руках банку консервов.
— Наташка, обязательно приходи к нам. Я тебе покажу таких чудесных ребятишек.
— Что ж, может быть, приду.
Полина звонила каждый день. Она чувствовала, что Наташа очень одинока, и старалась как-то помочь подруге, расшевелить ее. Макарова знала не один случай, когда люди, перенеся самые суровые лишения первой блокадной зимы, вдруг опускали руки, переставали сопротивляться тоске и одиночеству, и тогда помочь им было очень трудно. И она, видя, что Наташа близка к такому состоянию, стремилась подбодрить ее, отвлечь от мрачных мыслей.
До детского дома Наташа добиралась долго. Из-за обстрелов трамваи ходили с перебоями.
Войдя во двор детского дома, Наташа удивилась. Она думала, что встретит бледных, изможденных, угрюмых детей. Вместо этого Наташа увидела веселых ребятишек, которые шумно гонялись друг за другом.
Полина, заметив Наташу, подошла к ней.
— Это блокадные дети? — тихо спросила Доронина.
— Да, — засмеялась Полина. — Ты что ж думаешь, зря я тебя приглашала? Вот этого, — показала она на шестилетнего мальчишку, с криком «ура» упоенно скакавшего верхом на палке, — привезли, когда он уже не мог ходить. Вот ту девочку сандружинницы откопали через шесть часов после взрыва. Два месяца она вообще молчала. Да что говорить! Тут что ни ребенок, то трагедия.
— А это что за девочка? — Наташа показала на смирно сидевшую в углу двора славную девчушку с двумя забавными косичками, безучастно смотревшую куда-то в сторону. Рядом с девочкой сидел военный и что-то тихо говорил, но она его почти не слушала.
Макарова сразу помрачнела.
— Это Таня Мальцева. Я тебе расскажу о ней. Только давай отойдем немножко в сторону.
И Полина рассказала подруге историю девочки. Еще зимой двое военных — командир и солдат-шофер — подобрали Таню на улице. Она была совсем одна. Военные стали иногда заходить к девочке, и Танюша очень привязалась к ним обоим. Она даже, кажется, начала считать, что этот командир — ее отец. Сначала она называла его по-разному: иногда папой, иногда дядей Володей, а потом стала называть только папой. Когда отбирали группу для эвакуации, девочка очень переживала, и командир попросил оставить ее здесь.
— Так что ж, очень хорошая история, — перебила Наташа.
— Да. Но понимаешь, уже больше месяца этот командир не приходит. Он тяжело ранен, лежит в госпитале, и Танюша страшно тоскует. Мы ее обманываем, говорим, что он в командировке…
— Как его фамилия? Где он служит? — сама не понимая своего волнения, спросила Наташа.
— Фамилия его Голов, служит в войсках НКВД. Ты знаешь его? — удивилась Макарова.
— Знаю. — Наташа всхлипнула, потом еще раз, потом еще и еще.
— Зачем они дурачат, зачем обманывают и ребенка, и меня? — наконец сквозь слезы сказала она.
— Успокойся, возьми себя в руки, ведь дети кругом, — убеждала Полина.
Наташа как-то странно посмотрела на Полину и вдруг быстро направилась к скамейке, на которой сидели военный и девочка.
Полина, еще не понимая, что произошло, пошла вслед за Дорониной.
С девочкой сидел шофер Вася Алексеев. Наташа сразу узнала его: запомнила еще с обыска у Голосницыной.
— Где лейтенант Голов? Что с ним? — круто остановившись перед скамейкой, спросила она.
Алексеев испугался за девочку. Он отвел Наташу в сторону:
— Поправляется лейтенант, скоро выйдет.
— Где он?
— Где — не могу сказать. Спрашивайте у начальства.
— У какого начальства? Кому звонить? Скажите, мне очень важно!
Алексееву стало жалко девушку:
— Позвоните капитану Морозову. А то Александру Семеновичу Полякову.
На ходу поцеловав Полину, Наташа почти побежала домой. Там она сразу бросилась к телефону и добилась, чтобы ее соединили с Поляковым.
— Что случилось? — взволновался Поляков. Он подумал, что явились незваные гости.
— Только, Александр Семенович, обещайте, что обязательно поможете. Я должна срочно увидеться с Володей Головым. Где он лежит, в каком госпитале? Скажите, чтобы меня к нему пропустили.
— А откуда вы узнали, что он в госпитале? — заинтересовался Поляков.
— Это неважно. Мне срочно нужно увидеть его. Я люблю его. Понимаете? Люблю! — почти прокричала Наташа в трубку. — Я знаю, сейчас война, и нужно работать, воевать, но я люблю его. А он ранен, и я ничего не знала. Я должна, должна его увидеть, — твердила Наташа не помня себя.
— Ну-ну, успокойтесь. То, что вы мне сказали, действительно очень важно и серьезно, хотя, насколько я понимаю, не имеет прямого отношения к моим служебным обязанностям. Только я хочу задать один вопрос. Вы слушаете?
— Да-да, слушаю.
— Он-то знает об этом? И как он…
— Мне неважно, знает он или нет, — перебила Наташа. — Думаю, что знает. Главное — я это знаю.
— Как-то мне в последнее время не приходилось сталкиваться с подобными вопросами, — полушутя, полусерьезно заметил Поляков. — Что касается пропуска, я выясню, и вам позвонят. До свидания.
Александр Семенович положил трубку и задумался. Война войной, шпионы шпионами, а жизнь идет своим чередом. Молодость берет свое, она хочет жить, хочет любить, и конечно же она права. Что ж, пожалуй, надо будет им помочь.
И, сняв трубку, распорядился о пропуске в госпиталь для Дорониной.
…Идя по госпитальному коридору, Наташа внимательно вглядывалась в лица прогуливавшихся больных. Еще издали она узнала Володю. Он сидел в кресле у окна, напротив дверей своей палаты, и читал книгу. Увидев Наташу, он и смутился, и удивился, и обрадовался одновременно.
— Садитесь, — сказал он. — Как вы сюда попали?
— Александр Семенович помог. Вы мне рады? — Наташа положила ему руки на плечи, заглянула в глаза.
— Конечно, Наташенька! А я на днях выписываюсь. Сам полковник Гуляев сказал… Я очень рад, что вы пришли.
И он робко поцеловал ей руку.
Потом Наташа рассказала Голову о Танюше.
— Чудесная девочка, — сказала Наташа. — А как она скучает без вас!
— Да, — задумчиво сказал Голов, — славная девчушка… Осталась без матери, без отца. А ей так нужна мать.
— Я возьму ее к себе после войны, — вдруг сказала Наташа. — И постараюсь заменить ей мать.
Их глаза встретились. Володя ничего не сказал, но Наташа поняла, что он думает о том же, о чем подумала и она.
Глава 5
Эрлих теперь по нескольку раз в день стоял перед зеркалом и с упоением рассматривал свои новые майорские погоны, которые вручили ему неделю назад. Получить эти погоны было его вожделенной мечтой, и вот наконец мечта осуществилась. Все было великолепно, все складывалось как нельзя лучше.
Откровенно говоря, он, Эрлих, здорово перетрусил в то время, пока Шубин был в Ленинграде. Правда, он был уверен в агентах, засланных ранее в Ленинград, он знал, что они его не подведут. Но ведь многое могло случиться помимо их воли. Русские могли раскрыть одну из групп и заставить радиста работать на них. Этого Эрлих боялся больше всего.
Поэтому, когда от Шубина была получена радиограмма о благополучном прибытии, радости Эрлиха не было предела. Теперь-то он может не бояться Грейфе. Пусть только Шубин вернется поскорее! А когда Шубин вернулся, привезя важнейшую информацию, положение Эрлиха стало прочным, как никогда раньше. Грейфе лично поздравил его с успехом и на совещании, где Шубин делал свой доклад, заявил, что руководство разведцентра придает агентуре, действующей в Ленинграде, огромное значение, считает ее очень перспективной.
Пришлось попридержать языки и другим завистникам. Теперь все вынуждены были относиться к Эрлиху с почтением, как к общепризнанному авторитету в штабе разведки группы армий «Норд».
Бурно отпраздновав свое повышение, Эрлих рьяно взялся за дело. Нужно было готовить новую группу для посылки в Ленинград.
Из кого формировать эту группу? Кого назначить руководителем? Раздумывая над этими вопросами, Эрлих не раз вспоминал о Шамрае. Эрлиху очень хотелось избавиться от него. Слишком много Шамрай крутится около Грейфе и гестаповцев, хотя подчинен он непосредственно Эрлиху: Но обосновать необходимость посылки в Ленинград именно Шамрая нужно было веско.
И Эрлих стал мысленно подбирать доказательства. Во-первых, Шамрай хорошо знает Прозорова и имеет на него влияние. Во-вторых, Шамрай когда-то в прошлом был любовником Зинаиды Голосницыной. Эрлих помнил все, что касалось этой особы, помнил и то, что она любит окружать себя мужчинами, не прочь покутить, развлечься. В общем, особа весьма легкомысленная, и оставлять ее без присмотра опасно, — при всей своей ненависти к Советской власти, спьяну или просто ради красного словца ей ничего не стоит сболтнуть что-нибудь лишнее или просто обмолвиться. А ведь ее простая обмолвка может привести к провалу всей агентуры. И кто, как не Шамрай, после смерти мужа Голосницыной — Анатолия (а Эрлих знал об этом) сможет прибрать ее как следует к рукам? О, Шамрая она будет бояться! А это и нужно. И Эрлих решил, что Федор Шамрай и в самом деле является лучшей кандидатурой для руководства группой, которую предстоит послать в ближайшее время. Он быстро устроится сам в Ленинграде и устроит остальных, а главное, используя свои многочисленные связи, сможет скоро легализоваться.
Однако предлагать руководству кандидатуру Шамрая Эрлих не торопился. Он решил обязательно посоветоваться с Александровым, — он хорошо знает всех русских, и, конечно же, Шамрая.
Эрлих вызвал к себе Александрова.
Благополучное возвращение Шубина доставило радость не только Эрлиху. Радовался и Александров. Несмотря на всю свою выдержку, порой не мог скрыть этой своей радости. Однажды Шамрай даже спросил его:
— Ты что это такой веселый стал?
— Хорошо дела идут. Шубин вернулся. Я и веселый.
Шамрай сразу отстал.
Как-то в лесу Шубин и Александров поговорили без свидетелей.
— Ну вот, видишь, не обманул я. Не посадили, не расстреляли тебя. А ведь сомневался? Признайся уж теперь-то.
— Сомневался, не скрою. Сейчас всё позади. Спасибо тебе. Поверили мне и доверили — снова сюда послали. Теперь я вместе со всеми воюю.
— Как там Питер держится? Как дела в городе? Что слышно на фронтах? — засыпал Шубина вопросами Александров.
— Ленинград стоит твердо. И выстоит. В городе чисто. Правда, людей мало, но выглядят они бодро. Даже театр работает. На фронтах дела неплохие, фашистов бьют. Читал газеты, слушал радио, даже кинохронику смотрел.
— Где ж тебе удалось в кино попасть?
— Специально для меня показывали. Семь киножурналов просмотрел. Должны были еще художественный фильм показать, да как раз бомбежка началась. А потом уж было не до кино.
— Кого ты видел?
— Фамилий мне не говорили. Один пожилой с двумя ромбами, у других по две-три шпалы. О тебе очень хорошо говорили. Привет передали.
— Кто?
— Говорю же тебе, не знаю фамилий. Еще велели передать, чтобы мы тут постарались как-нибудь переправить к ним Шамрая. Хотят его судить. Сейчас как раз Эрлих подбирает группу. Надо бы использовать момент.
— Знаю, все знаю, — мрачно сказал Александров. — Придумаем что-нибудь, конечно.
Александров хорошо знал агентов, подготовленных Валговской разведшколой для заброски в советский тыл. Он изучил их прошлое, знал об их сегодняшних настроениях. И ему было известно, что некоторые из них надеются как можно скорее получить задание, чтобы попасть на советскую сторону и явиться с повинной. Но было немало и таких, которые всячески выслуживались перед немцами, мечтая об обещанных ими орденах, деньгах, богатой жизни. Не один Эрлих подбирал людей для группы. Подбирал их и Александров, Перед ним стояла трудная задача: добиться того, чтобы в группу не попали настоящие предатели, чтобы туда вошли нужные люди, которым можно довериться, и чтобы обязательно в эту группу попал Шамрай.
Александров знал, что Эрлиха можно уговорить послать именно Шамрая. Как ни странно, но Эрлиху надоел этот пронырливый и скользкий тип. Эрлих не без оснований предполагал, что Шамрай сплетничает о нем Грейфе. Все это Александров знал, но понимал, что, если сам Шамрай не захочет идти, Эрлих ничего не добьется: Грейфе весьма влиятельный заступник.
«Ничего, поборемся. Посмотрим, кто кого».
Советский разведчик был уже внутренне хорошо подготовлен к разговору с Эрлихом. С ним надо было играть осторожно, никогда не действовать напрямик.
…Эрлих встретил Александрова очень официально. Он был не один в кабинете. По одну сторону стола сидел в кресле начальник 104-й абверкоманды подполковник Ганс Шнайдер, по другую — какой-то незнакомый майор с сигарой в зубах. Как потом узнал Александров, это был начальник Валговской разведшколы майор Рудольф.
Шнайдер и Рудольф внимательно посмотрели на Александрова. Тот сделал вид, что не замечает их изучающих взглядов, и отрапортовал Эрлиху:
— Явился по вашему приказанию, господин майор!
Эрлих, не желая дать возможности Александрову освоиться с обстановкой, сразу же резко спросил:
— Вы Шубина видели? Он рассказал вам о своем успехе?
— Так точно, видел, господин майор! Но ни о чем его не расспрашивал. Я инструкцию хорошо знаю.
Александров понял, почему Эрлих с места в карьер спросил его о Шубине. Вчера вечером они стояли вместе и курили перед ужином, и как раз мимо прошел Шамрай. Успел донести, подлец! А Эрлих торопится проверить. Ну что ж, пусть проверяет.
— Вы хорошо знаете русских. Вы петербуржец. Как вы считаете, кого лучше послать в Ленинград с очень важным заданием? Это должны быть смелые и умные люди.
— Понимаю, господин майор. Но позвольте уточнить: не только умные и смелые. Это еще должны быть такие люди, которым можно верить, — осторожно добавил Александров.
— Верить? Чушь! Верить нельзя никому. Когда я вас отучу от этих русских сентиментов! Вера, совесть — это пустые слова. Наш фюрер избавил нас от этих понятий. Мы на войне, а на войне у солдата не может быть никакой так называемой совести. Что касается веры в человека, так я верю только в то, что человек рискует собой из страха за жизнь, ради славы и ради денег.
Пока Эрлих разглагольствовал, Александров думал о том, как бы перехитрить новоиспеченного майора. Эрлих часто, выслушав соображения своих подчиненных, принимал как раз прямо противоположные решения. Однажды Эрлих даже откровенно объяснил ему, почему он так поступает: «Разведчик, как и дипломат, должен говорить одно, а думать и поступать по-другому».
Александров решил действовать, принимая в расчет эту особенность Эрлиха. Тщательно взвешивая каждое слово, он стал называть имена предателей, о которых Эрлиху было хорошо известно, что они собой представляют. Александров давал этим людям хорошую характеристику, но осторожно, мимоходом, как бы не придавая этому значения, обращал внимание Эрлиха на их недостатки, о которых хорошо знал и сам Эрлих. Не забыл Александров упомянуть и о том, что большинство из предложенных им людей не было достаточно подготовлено для прыжка с парашютом.
Выслушав Александрова, Эрлих недовольно заметил:
— Вас послушать, так все они хорошие. Только вот прыгать как следует не научились.
Эрлих замолчал. Умолк и Александров.
— А почему вы ни слова не сказали об Орлове и Кудрявцеве? — снова начал Эрлих. — Они же летчики. Как вы считаете, они годятся или нет?
— Я знаю их меньше, чем других, поэтому и не стал ничего о них говорить, — спокойно сказал Александров. — В общем, это хорошие парни. И оба — жители больших городов. Так что освоиться в Ленинграде сумеют.
Говоря это, Александров думал: «Перехитрю тебя, скотина. По-моему выйдет».
О Шамрае ничего не было сказано. Но Александров успел заметить, что в раскрытом блокноте Рудольфа значилась фамилия «Плетнев». Он понял, что о Шамрае до его прихода уже был разговор и, может быть, вопрос уже решен.
…Выйдя на улицу, Александров почувствовал, как он устал, как ему тяжело. Стоял тихий предвечерний час. Слегка моросил дождь. Александров пробежал в аллею, укрылся там под развесистым дубом и закурил. Метрах в десяти от него вспыхивали огоньки двух папирос. Вполголоса о чем-то велся разговор. Заметив Александрова, эти двое ушли со своего места, один из них со злостью пробормотал:
— Проклятая овчарка. Всюду выслеживает.
Александров и раньше знал, что его кое-кто называет «немецкой овчаркой» за близость с Эрлихом и другими офицерами. Раньше это его не трогало, а даже в какой-то степени радовало. «Хорошо маскируюсь», — думал он, и еще думал, что он не одинок: есть здесь и другие честные люди. Но сейчас эти жестокие слова очень больно ранили его. Именно сегодня ему так хотелось с кем-нибудь откровенно поговорить, так хотелось хоть немного забыться. Он чуть было не бросился вслед за этими хорошими ребятами, но вовремя остановился. «Нельзя этого делать, — мысленно приказал он себе. — Тебя могут принять за провокатора, и ничего хорошего из этого не получится. Забыл, что говорил тебе Воронов перед отправкой?»
И Александров повторил про себя последние напутственные слова Воронова: «Осторожность. И еще раз осторожность. Помните, что один опрометчивый, необдуманный шаг, одно лишнее слово могут привести к провалу и погубить все дело».
Вечером, выходя из столовой, Александров столкнулся на крыльце с Шамраем. Тот был основательно пьян. Шамрай редко бывал пьяным на улице, а Александрову давно хотелось поговорить с ним именно в такой момент, потому что пьяный Шамрай не умел хитрить.
— Есть р-разговор, — пьяно заикаясь, выговорил Шамрай.
— Может, завтра поговорим. А то мне что-то спать хочется, — стараясь казаться безразличным, сказал Александров.
— Н-нет, с-сегодня. Под-дожди, — упрямился Шамрай.
— Ладно, подожду. Только давай поскорее.
— Ты знаешь, зачем вызывали? — Шамрай испытующе посмотрел на собеседника.
— Откуда же? Ведь я не хожу за тобой следом. Да ведь и вызывают тебя чаще, чем меня. И к Эрлиху, и к Грейфе. Ты же у них больше в доверии, чем я.
— Доверяют, — расплылся в пьяной улыбке Шамрай. — Знают кому. И коньячку сегодня поднесли. Я уж потом еще добавил, у них-то, сам понимаешь, одну стопку только хватил. Задание дают. Я тебе потому говорю, что ты все равно завтра узнаешь. Тебе Эрлих скажет, он тебе все говорит. Обещают на всю жизнь обеспечить. В Ленинград посылают. На полгода. Понимаешь, чем это пахнет? Говорят, что в последний раз. Потом дадут деньги, домик в Германии или Франции — и всё. Вот тогда поживем!
И неожиданно попросил:
— Помоги мне!
— В чем?
— Не знаю, кого с собой взять. Посоветуй.
— А кого предложили?
— Эрлих и Рудольф настаивают на Орлове и Кудрявцеве. Они разбираются в технике, так что сумеют устроиться на военных заводах. Как думаешь, не подведут? Не выдадут?
«Боишься, шкура, — со злорадством подумал Александров. — Не подведут! Не выдадут! Прямо на Литейный доставят».
А вслух сказал:
— Вполне надежные люди.
Шамрай разоткровенничался вовсю. Он рассказал Александрову, что у него в Ленинграде есть одна симпатичная вдовушка, его старая любовь, и она с удовольствием примет его у себя на квартире.
— Поживем, покутим, эх! Денег дадут с собой кучу. Завидуешь мне, а? Ну, будь здоров. Вернусь — тебя не забуду.
И Шамрай, хлопнув Александрова по плечу, шатаясь ушел.
Александров был полностью удовлетворен прошедшим днем. Все идет хорошо. Орлов и Кудрявцев — свои люди. Задания гитлеровцев выполнять они не будут. Он им даст пароль, и они явятся с повинной в советские органы. А Шамрай наконец получит по заслугам.
Александров соображал, как ему завтра поговорить с Орловым и Кудрявцевым по отдельности. Надо объяснить им, как они должны действовать, перейдя линию фронта. Подтвердить, что, если они явятся в нашу контрразведку и во всем признаются, да еще доставят Шамрая, репрессий по отношению к ним не будет.
Александров знал, что теперь, когда группа уже подобрана, ее в любую минуту могут переправить в район Сиверской, к подполковнику Шнайдеру. Поэтому надо было спешить. И в то же время спешить было нельзя, потому что Орлов и Кудрявцев не были еще достаточно хорошо подготовлены к тому, о чем завтра собирался поговорить с ними Александров.
Он видел, как самодовольно держался сегодня Эрлих. «Мнит себя опытным разведчиком. Повышение получил, а не знает, что некоторые его люди работают на нас. Ничего, и ты свое получишь, дай только срок. Все будете висеть на одной перекладине: и Эрлих, и Рудольф, и Грейфе, и Шнайдер. Всем места хватит».
Александров вспомнил, как издевались над ним сначала, во время первых допросов. Ему тогда выкручивали руки, выбивали кости из суставов, сажали вместе с другими военнопленными в душегубку. Требовали только одного: признаться, что он послан НКВД. А потом подвергли его самой страшной пытке: у него на глазах расстреляли трех советских патриотов, заподозренных в том, что они — советские разведчики. Через все эти пытки он прошел. Всё выдержал…
…Утром Шамрая, Кудрявцева и Орлова стали готовить для засылки в Сиверскую. Александров узнал, что их отправка назначена на следующий день, и отложил свой разговор с Кудрявцевым и Орловым до вечера. Однако вечером произошла неожиданность. Эрлих решил заменить Орлова Шубиным. А это было как нельзя более на руку Александрову. Он решил ничего не говорить Кудрявцеву, а поручить сделать это Шубину. Если бы Эрлих знал, как он помогает советской контрразведке, посылая именно Шубина! Все складывалось прекрасно. Можно было считать, что операция удалась и что Шамрай предстанет перед судом.
В конце октября, поздней темной ночью, над линией фронта прошел самолет без бортовых огней. Он летел на большой высоте и не был замечен. В районе Всеволожской самолет сбросил трех парашютистов и лег на обратный курс. Здесь он попал под сильный огонь зениток, но все же ему удалось перелететь линию фронта.
Парашютисты приземлились. Закопали парашюты и пошли по направлению к Всеволожской. Пройдя километра два, решили отдохнуть, отсидеться в лесу до утра.
Шамрай нервничал. То ли он просто трусил, то ли не было полной уверенности в своих спутниках, только обычное спокойствие и наглость как-то сразу слетели с него. Он все время оглядывался, вздрагивал от каждого шороха, от каждого треска сучьев и судорожно сжимал в кармане свой надежный «вальтер».
— Что дрожишь? — обратился к нему Шубин. — Замерз? Давай-ка для храбрости перекусим и погреемся.
Шубин держался уверенно, по-хозяйски. Это почему-то раздражало Шамрая.
— Самое время, — поддержал Шубина Кудрявцев. — Замерзли как собаки.
Плотный, приземистый Кудрявцев стал развязывать рюкзак.
Закусили, выпили. Шубин незаметно несколько раз наливал Шамраю стопку пополнее.
— Снова на родной сторонке, — тихо сказал Шубин. — Ах и соскучился же я!
Шамрай даже задергался от злости:
— Какая к черту родная! Для меня она хуже злой мачехи!
— Что бы там ни было, мы русские, — вступил в разговор и Кудрявцев. — На русской земле выросли, она нас вскормила.
Шамрай разозлился еще больше:
— А меня вот под корень подрезала. Мой отец богатейшим купцом был. С Елисеевым приятели, кутили вместе не раз. Три дома было, магазины, контора. Помню, все помню, какая жизнь у нас была! Меня на рысаках по проспекту мчат, а прохожие только в сторону шарахаются. Эх, жизнь! Вот при нэпе еще пожили, а потом все прахом пошло.
Шамрай опустил голову. Шубин и Кудрявцев молчали.
— Смех, ей-богу! Как отобрали всё, куда деваться? Пошел батя совслужащим, считать-писать умел. Да не мог считать не в свою пользу, не тех кровей человек. Купец ведь! Ну, понятное дело, посадили. Дурак, конечно! Когда деньги были, припрятал бы золотишко — на жизнь бы хватило. А он всё на баб тратил, всё на баб. Вот и добабился! Я не такой. Бабенку подхвачу какую, так еще и сам смотрю, как бы на ней поднажиться, а не то что деньги на нее спускать.
На благо социализма трудиться? Нет дураков. Пусть кричат себе на собраниях, сколько хотят. Я сейчас вкалывай, а потомки при коммунизме жить будут? Спасибо. Не на того напали… Я, когда переходил к немцам, хорошую память по себе оставил: одного идейного штыком успокоил, а комиссарчику нож всадил в спину. Документики с собой захватил, немцам два партбилета очень понравились.
«Вот гадина! — подумал Шубин. — Так и чешутся руки его на месте прикончить».
Он незаметно толкнул Кудрявцева. Тот понял, что настала пора действовать (еще в Сиверской они договорились взять Шамрая сразу же после высадки: в городе предатель мог скрыться).
Кудрявцев молча кивнул.
А Шамрай продолжал:
— Кончат немцы войну, тогда заживем по-настоящему. Все будет: и деньги, и бабы, вот только вместо рысаков машину заведу. Вы, братцы, лопухи, как я вижу; красивой жизни и не нюхали. Ну что у вас была за жизнь? Вот ты, например, — обратился он к Шубину, — кем ты был, что вспомнить можешь?
— Известно что, — ответил Шубин. — Отец был безлошадный крестьянин, а я деревенское стадо пас. Потом пришла Советская власть, одела, выучила, специальность дала, и стал я работать инженером на заводе.
Как ни был пьян Шамрай, а все же насторожился, — что-то по-другому заговорили напарники.
— А мой отец всю свою жизнь проработал на одном заводе. И меня там учеником пристроил. Работал, учился в вечерней школе, техникум закончил, потом летчиком стал. Вот и вся моя биография, — спокойно сказал Кудрявцев.
Шамрай удивленно, тревожно и злобно переводил взгляд с одного своего спутника на другого. Он никак не мог понять, что происходит. На всякий случай постарался незаметно переложить «вальтер» поближе. Но от Шубина не укрылось это движение. Он рывком выхватил пистолет, вскочил на ноги и крикнул:
— А ну сдавай оружие, гад! Нас двое, тебе от нас не уйти. Лучше сдавайся мирно, мы тебя доставим куда следует. Не пойдешь — свяжем.
— Сдавайся по-хорошему, тебе же лучше будет, — поддержал Кудрявцев. Он стоял рядом с пистолетом в руке.
Шамрай растерялся:
— Вы что, ополоумели? Бросьте дурака валять, — сказал он заискивающе, пытаясь превратить весь разговор в шутку. И вдруг резко отпрыгнул в сторону, выхватил из кармана пистолет. Один за другим последовали два выстрела.
Но Шамрай в темноте, да и спьяну, промахнулся. Тогда он бросился бежать к лесу.
Шубин и Кудрявцев метнулись за ним.
До первых деревьев было метров двести. Шамрай, боясь выстрела, бежал короткими зигзагами. Он еще надеялся уйти, — ведь так близко был спасительный лес. В эту минуту он не думал ни о задании, ни о домике, который ему обещали, ни о деньгах. Только бы уйти, только бы спасти жизнь!
Они бежали за Шамраем напрямик. Расстояние быстро сокращалось. Шамрай понял, что ему не уйти. Он резко остановился и обернулся, вскинув руку с пистолетом.
И снова прозвучали два выстрела. И снова Шамрай промахнулся.
Шубин и Кудрявцев бросились на землю. Подходить к Шамраю было опасно: на близком расстоянии он мог попасть. Выхода не было, нужно было стрелять.
Шубин выстрелил. Шамрай рухнул на землю.
…Рано утром в кабинет начальника Всеволожского райотдела НКВД постучались два офицера. Один из них был в форме капитана, другой — в форме старшего лейтенанта. Они сдали оружие, двести тысяч советских денег, рацию. Сообщив пароль «Нева», они попросили доставить их в контрразведку.
Труп Шамрая, его шпионское снаряжение и закопанные парашюты через некоторое время привезли во Всеволожскую.
Как только Полякову доложили о прибытии Шубина и Кудрявцева, он вызвал к себе своих сотрудников — тех, кто был связан с этой операцией: Морозова, Волосова, Воронова, Голова.
— Будем принимать гостей. Да еще каких! — улыбаясь, сказал Александр Семенович. — Прибыли Шубин и радист Кудрявцев. Жаль только, с Шамраем поговорить не придется. Отговорил свое.
— Поздравляю, Александр Семенович. Можно считать, что операция закончилась успешно, — весело сказал Воронов.
— Не согласен, — засмеялся Поляков. — Операция протекает успешно. — Александр Семенович сделал ударение на слове «протекает». — Она еще далеко не закончена. Будем продолжать игру. В наших интересах сохранить этот канал связи. Только из-за смерти Шамрая придется что-то придумать новое. Ну ничего, вы у меня молодцы, столько времени морочили немцам голову, выйдете из положения и на этот раз.
Обращаясь к Морозову, Поляков добавил:
— Надо как следует принять Шубина и Кудрявцева. Дайте им дня три отдохнуть, прийти в себя. И — за работу!
…На Литейный проспект они вышли вместе.
Стоял серый октябрьский день. Слегка моросил дождь. В небе над Литейным мостом неподвижно висел аэростат.
— Помните, Ольга Берггольц по радио читала стихи? — И Александр Семенович задумчиво прочитал:
Я берегу себя, родная, Не бойся, очень берегу. Я город наш обороняю Со всеми вместе, как могу.
— Со всеми вместе, — повторил Поляков.
Морозов молча кивнул, и они пошли дальше.
…Война на «незримом фронте» продолжалась…
|
|
| |
|
|
| 26.11.15 07:04 | Это мой рот |
ru |
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
В целом всем по*уй на мои песни,
Девочки хотят меня, парни хотят видеть во мне агрессию.
Я долго парился, но оправдываться надоело,
И от лени мои скулы станут больше, чем у Nel'a.
Ничей-то прототип, за место здесь не проплатился.
Тот каждый стереотип переживал и проглотил,
Что я отвратный тип - в комментах ты кричал кретин,
А я на год притих, чтобы сейчас опять прийти,
Я зеленый, но не Бенджамин Баттон,
Скорее Бенджамин Франклин.
Вы все лживые ублюдки, в вас нет правды ни капли!
Я вижу тех, за кем успех и Лочи прав был значит,
Здесь настоящие фальшивых вечно будут еб*ть по-собачьи.
В планах оставить след ***,
В столе острей может морально созрел.
Ну или просто стал взрослей - упоминаешь меня в дисах,
Мне в жизни не смотрев в глаза - убью тебя твоей же строчкой.
Это левый базар! Не далеко до пика ***.
Как Аркадий Гайдар по факту талантлив с нервным тиком,
И пишет только про Тимура и его команду.
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Я вышел с Drago на Versus не чтобы доказать, что я автор текста,
Я всё всем доказал давно - спроси у тех, кто со мною с детства.
С кем мы делили не то, что спальное место, а газету
На ступенях подъезда, а дальше лишь годы процесса,
До прогресса не будет интервью. Репортер мне не Бро, как Честер.
Я ваш рэп-форвард смесь Месси и Иньесты.
Опасаюсь тех, чей язык тянется мне в зад - я не бегал.
Из тусы в тусу, как Принц Хад - я реп-меценат,
На весь ваш концепт - брак, вы все встали на колени.
Но не у тех врат - я вас выстебу, выстегну.
Вы все бездари, высеры - ваш успех мистика,
Я младенец, из моих уст - истина.
Я вас высмею критики - вы обыденные нытики,
Годы творческой ремиссии - теперь перед вами Миссия.
Где моя миссия? Теперь мой рэп годен!
Прошлый этап пройден - был один.
Перевоплотился словно сам Один,
Сам все портил и пусть ваш рэп моден,
Но я останусь, как от *** вас против.
Каждому лжепророку и тому, что псевдоэстет просто.
И без намеков перефразировав ST скажу:
Не трогай мой рэп ртом, которым ты берёшь за щеку.
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
Это мой Рок! Мой Рок! Мой Рок!
|
|
| |
|
|
| 25.11.15 13:07 | |
ru |
Вчера я ужинал блинами, и меня почему-то с утра пучило.
Все знают, какой сегодня праздник? Так вот, сегодня мы будем сжигать чучело.
Кстати, по твоей одежде, судя по всему, ты любишь «Адидас» носить,
Ведь у тебя на кедах три полоски.
У меня на груди написано «Питерский щит»,
И сегодня против меня shit from Moscow.
Но почему мне говорят, что во всех баттлах у меня один мотив,
Я как фанат «Триады» с плеером в ушах, слушаю Нигатив.
Вы ждали грязных рифм про сиськи и х*и,
Вы не получите сегодня их.
Я бы мог положить на бит, это было бы, как будто я прописал лоу-кик,
Я мог четыре года назад записать куплет, попасть с Жидом на фит,
Твоя мечта – чтобы было так, чтобы после баттла был Топор убит.
Но я не буду говорить, что мой оппонент это логотип Le coq sportif,
Ты ****** рубаха-парень, открытый как книга, и свободный, как ветер,
Ты был настолько ярким артистом «Кинг-ринга», что когда ты ушёл
Никто не заметил.
И я прослушав твой грёбаный лепет, сразу подумал – кто этот рэпер,
И я в лицо тебе, Саша Степанов, скажу: дерьмо твои треки.
Вы поняли? Мой оппонент – это ST, его путали с SD,
Там «Т» на конце, это разные люди.
Треки Топора – это жесть и инцест, но сегодня этого у Гарри не будет.
Знаю этих ребят, они пьют бутират, или как ведут себя эти хастлеры в студии.
Я зарываю четырёх подряд, Гарри- Гулливер, и походу я в Лиллипутии.
ST говорил, что победит меня, но это были лишь только слова,
Он сделал саунд-трек к «Лопухам», это фильм такой,
Напиши теперь песню для «Горько-2»!
Я много воспеваю секс, но я не учу слова, они вырываются как рефлекс.
Окей, соврал. Мне из-за угла Сэй-Мяу глазной азбукой Морзе напоминает текст.
Когда я принял вызов, мне твои песенки, пацан, кидали в группу.
Мне Noize сказал: «я в творчестве проездом», так я проеду как «Сапсан»
По вашим трупам.
ST болеет за Спартак, тебя стыдится бело-красный сектор.
Они не видели ужасней рэпа, ведь это зрелище ужасней,
Чем слушать под дождём с безногим псом-калекой акапеллы от Ассаи из «Крэков».
Считаешь шансы, что тебя заметят? Хм, их просто нету.
Ведь даже рэпера Галата после бэттла
Позвали в Universal в новый фильм, правда на роль скелета.
Меня ругают, то что грубо я шутил про пак,
Но это баттл, я не вне закона. Окей, скажу иначе.
Хочу, чтоб рог любви мой, обнажившись возле суженой твоей, проник ей в лоно.
Не для зачатия, мой друг, а для блаженных у неё в экстазе стонов,
Чтоб белою, как снег, струёй любви её сразить, чтоб она плакала, трясясь истомой.
Я обращаюсь к каждому из судей. Есть зло, и есть добро.
И выбор за тобой – чью сторону ты принимаешь, брат.
Но помни то, что зло, которое лишь кажется добром
Ужасней зла любого во стократ.
Раунд 2. Гарри Топор.
Все знают, что я динамит, ты поставил мой трекан на repeat,
Ты в баттле убит, помолчи, пожалуйста, пока пацан говорит.
Ты нарвался на биф, ты сам-то не выглядишь как Czar или Миллиган,
Ещё один теперь на лекарствах сидит.
Напоминаю, это Топор Гарри против Сани второй куплет гонит.
Мы видели все серии Версуса, но фраза «Хай, Раут»
Оказалась лишь фразой «Привет, Тони».
Твой рэп настолько провонял деньгами,
Что я открыл форточку, теперь у меня снег в доме.
А после баттла скажут: «ты не честно выиграл, Топор, я слышал, он болен
Я слышал, ST в коме!»
Ты наркоман, homie, готовый брата продать за вес дури.
А эти африканские пухлые губы!
Он ими словно залез в улей.
И сотни ос пронзали жалом их, как кинжалами,
Он сфоткался на аву, «Меня зовут ST, прошу любить и жаловать».
Ты так меняешься, то треки про турник, то фото с косяком,
А завтра будет в моде трек, ты станешь модненьким певцом?
Вы разрушаете культуру, словно сотни меланом,
У него нет губной гармошки, ведь у него губной аккордеон.
Слащавый рэпер в баттле, ты настолько нежный чувак,
Что песня Ассаи «Нежность» про тебя звучала бы так:
-В твоих красных глазах увижу страх скоро,
СТ, собачьи глаза намокли каплями, Аврора»
Рэп не штампуется, ты прав.
Но твой рэп это не искусство, как называется твой стиль?
По мне, так это боль на русском.
Он вызывал меня на баттл, забывал, что Ресторатор
Проигравших мне обводит тут обычно мелом,
Но это добрый баттл, даже Сашин любовник-доминатор
На сегодня – его личное дело.
Посмотрев мои три выпуска, каждый моралист бесится,
Топор кривляется так, что даже слонихи рожают на первом месяце.
Это Быковский в третьей степени, это жёстче, чем Де Сад.
Это жёстче чем СТ щиплет фанатку, но оператор здесь Тесак.
Короче, Саша хочет знать, где и в чём его ремесло.
То нарик, то качок, стопудово он просто трепло.
От страшной рожи Гарри побежали мурашки по коже,
Если Гапоныч засудит, Пинженин поможет.
Только Пинженин поможет вам Гарри на баттле порвать,
И с ним заодно Хован, все против Гарри тут, блядь.
Я привык, что детки шутят, будто я неонацист,
И то, что каждый мой соперник талантливый, как Пьер Нарцисс.
Но у нас снова в беде артист. Он, как и все, бэттла ссыт.
Ведь им так больно ощущать, что они в рэпе не отцы.
Сравним Зенит-Спартак 2010 и наш баттл.
Ты никогда не увидишь, как Топор сдаёт.
В тот день Спартак увёз всего одно очко из Ленинграда,
Сегодня Саша увезёт одно очко. Своё.
Раунд 3. Гарри Топор.
Забавно, что ты вспомнил момент, когда приходил на мой концерт.
Сейчас ты такой дерзкий, что мне даже мерзко.
Но, когда ты приходил к нам в гримёрку ты настолько тщательно вылизывал мой зад,
Что твой язык прошёл мою прямую кишку
И застрял в двенадцатиперстной.
Это про ту ситуацию.
Теперь про дефекты речи. Если кому интересно.
Про букву между П и С, тобой что не произносима,
Шутить мне некрасиво.
Считаю, даже в баттле простебать такой недуг способен лишь пиздец скотина.
Я не позволял себе шутить про мать, мы что, в палату дурдома попали?
На русском рэпе будут гнойные раны, пока отбросы бараны не видят нормы морали.
Пора заканчивать. Мы как-то с Тони Раутом расписали бабу.
Она прошептала: «Я так хочу тебя, забыла как зовут, участник справа»…
Они приходят ради мяса, они кричат: «Мне что, баттлиться надо?»…
Ведь я уделал больше звёзд, чем ресторатор осушил стаканов.
Я Омен, я тот, за кем стоял Понтий Пилат, Я тот, чьи тайны унёс с собой Маггелан.
До встречи со мной был разговорчивым братуля принц Хатт,
Я тот, кто помешал Дуне поступить во МХАТ.
Я был тем мастером, что Саше напартачил с татухой
Я вселился в того, кто на Московском Версусе отвечал за качество звука.
Это я в рэп.инфо сказал Дино, что ТЫ будешь его напарник,
И это я шепнул одному из судей как-то голосовать за молодого парня.
После каждого крика «Раунд!» душу рэперов забирал демон.
Я был тем кассиром «Ашана», что босоте не продал «Кэмел».
Я тот фанат «Зенита», что ждёт тебя в Бутово ночью,
И это я сделал алфавит твой на одну букву короче.
У каждого тут личный бог.
Он даёт шанс нищему попасть в пищеблок, в пустыне воды глоток,
Немому в рот – тыщу слов.
Ноунэйму – шанс разогнать нахер этот птичий сброд.
А у дрыща – тысячу за шанс заработать по е*лищу, СТОП!
Надо бы вспомнить, что у меня, кроме родного, три языка.
Двести человек верили Штатам, мне карьеры ваши приходится тут пересекать.
Я, как и в прошлом баттле, Саня, желаю тебе всех благ,
Это не Муз-ТВ, но я здесь, чтобы биться за респект.
Ты плохой самбист, сто раз опускался до мата.
Твой рэп – без яиц, так, стишки кастрата.
Твой рэп – без яиц, в игре ты не имеешь веса,
Твой рэп – без яиц, ты не поэт, ты – поэтесса.
Тебе нужна очистка диска, а то ты завис.
Ты жёсткий как ириска, зову тебя «кис-кис».
Там (берёт себя за промежность) для тебя вареньем смазала новая мисс,
Давай, лети отсюда, Карлсон-пиздолиз.
Ты словно West Kannie тут возомнил себя богом,
Но даже за спиной архангелы тебе не помогут.
Ты называешь человека пидором, а после ждёшь рукопожатий?
Иуда, ты б за 30 золотых Христа отправил на распятье?
И в этом нет понятий, ты этим неприятен,
В тебе задатки гея, ведь ты нападаешь сзади,
Пусть тут так катит, ведь это Версус Баттл!
Я тут не по формату, мне не выговорить «ресторатор»
Кстати про баттл. Bottle – это бутылка, где с одной стороны отменный стаффчик,
А с другой – прожжённая дырка.
Так что свой нос, Пиноккио, не туда ты сунул
Канай отсюда, пока я через тебя не дунул.
Я с твоего рэпа плачу от смеха,
Твой модный look – Чипполино, «от моих песен плачут, я рэп-версия Сплина»
Ты – бык, прости, но бык – скотина, быка выключай
Толкаешь речь, тебя тянут, ты – Тяни-Толкай, ласковый, как май.
Давай не мороси, мне очень стыдно за таких у*****, рифмоплётов Руси,
Притормози такси, ты сошёл с оси,
До радости что ты ЭмСи, тебе ещё бы дорасти.
Ты пахнешь рыбой, Игорь, ведь ты живёшь в Сети,
Изо рта льётся столько дерьма, что не понять, где у тебя рот где жопа, как не крути.
Вижу у тебя огонь в груди, и это похвально,
Но вижу по глазам, ты сдашь назад, словно Навальный,
Ты не скандальный, ты крикливый, как баба,
Видно в машине Игорь всегда едет возле саба,
Крича «Пожалуйста, сделайте потише».
Но, как и там, так и тут, тебя никто не слышит,
Жизнью обиженный, без рёбер сам себе лижешь.
Даже под микроскопом твой талант я не увижу.
Я музыкой живу, ты же - играешь в рэп,
И скоро сгорит галимый театр твой
Одного актёра.
Раунд 2. ST.
Скажи мне, Игорь, если это не так.
Но ты говорил, что если б жил в Москве, то болел бы за Спартак.
Тогда скажи ещё. Если бы поехал к дагам – болел бы за Анжи?
Скажите люди, хоть не даром rap.ru как штрудель, с пылу, с жару
Блэк Стару отдана была? Ведь были рэперы крутые, да говорят ещё какие!
Сейчас же (показывает на Топора) времена другие.
Ладно, давай про Топора.
У тебя тату на ягодицах – чёртик с лопаткой и кучка угля.
Твой рэп обсуждают меньше, чем в клипе «Закрытый космос» грудь Хамиля.
В тебе от сучки явно больше, чем от кобеля.
Тут пахнет твоим страхом, иди меняй труселя.
Даже учитывая все мои дефекты речи, ты стоишь меньше, чем моя пропитая печень,
Что совершила в разы больше подвигов, чем ты.
Иди отсюда, Игорь, пока не развели мосты.
Ты там не сдох, Топорик, а то чёто остыл?
Друзья уже не чокаясь поднимают тосты,
Сидел бы дальше дома, дрочил, писал посты.
Не лезь на сцену, милый, твои песни – это стыд!
Твоего лица краше яйца коней на Аничковом мосту.
Ты хотел сесть на трон, но, обосравшись, сел на жидкий стул.
Твой рэп загробный, спросите почему?
Судя по запаху, кто-то сдох у тебя во рту.
Знаешь, я столько дул что чуть не сдулся сам,
Я столько пил, что уж почти пропил и талант.
Я музыкант, ты коммерсант, при этом жалкий.
Любишь мочить, Игорь? Мочить – удел мочалки.
Ты чё колючий то такой, и сам как на иголках?
К тебе быки подкатили, решили, что ты тёлка?
Но ты ж не тёлка, а курица, благо в этом зале нет петухов
А то бы тебя оттоптали.
Тут ****** пропал, ты выбрал явно не пан,
Ты хулиган? Ты хулиган, как Дима Билан.
Писали б про тебя роман – ты был бы Лолита.
Благо не чешешь чушь про мам, как дети, у которых комплекс Эдипов.
Кстати, прости, что на концерте, когда ты на сцене работал,
Никто тебя нах не слушал, все хотели со мной фото.
Не обессудь, короче, если чем тебя обидел,
Ты хороший парень ,хоть и писаешь сидя.
Да и вообще скажите, что стало с этим пацаном.
Он вроде как и Белоснежка ,а выглядит, как гном.
Я шёл ко дну, и вот пришёл, стою на сцене
С дном. Мужики, крестимся! Походу грянул гром.
И не базарь за травку, а то тявкаешь, как шавка,
Ты после баттла будешь долго идти на поправку,
Добро пожаловать в отставку, с этого дня.
У тебя болт во рту, и рэп твой – болтовня.
Раунд 3. ST.
Я знаю пароль, я вижу ориентир,
Говно все твои песни, и место им – сортир.
Я знаю пароль, я вижу ориентир,
Убей себя об стену, не засоряй эфир.
Извини, душа.
Я вот всегда думал, ***, почему они забывают текст, сейчас вспомнил.
Довольно тратить моё время, и время этих замечательных людей.
Когда ты злишься, видно то, что ты – латентный гей.
Эй, Буратино, ты знаешь из какой ты палки?
Ты не Гарри Топор, ты Гарри Галкин.
Ты тут повис на баттле как боксёрская груша,
Тебя давно пора побить, а все пробуют скушать.
И если уж с тобой я решил быть предельно честен,
Знай: слушать твои песни – как пукнуть в общественном месте.
Игорь понять не может – что же тут такое?
За три баттла респекта меньше, чем за один у Johnyboy’a!
Да просто ты тупой, ты не топор, а ты колун. ОУСТ – скандируют люди с трибун.
Мне даже жаль тебя, ведь рэп твой никому не нужен,
Все ржут с того дерьма, что льётся из тебя наружу.
Когда ты тараторишь быстро, то хочется кричать:
У парня эпилепсия, позовите врача!
В голову ударила моча, нелепый суицид.
Лучше бы ты торчал, может начал попадать бы в бит?
Лучше бы ты молчал, Гарри Позор.
На Новый год я пожелал тебе словесный запор.
Лучше тебя за тебя скажут лишь твои поступки.
Ты ж не поднялся выше паха, как и твои поступки.
Люди судачат: Топору не ведом страх.
Люди окститесь, у парня просто недотрах!
Стоит, дрожит, как клитор, не ссы ты, волки сыты,
Гарри Топор стоит, с утра своим дерьмом умытый,
Ты мне сказал: про мою девушку можешь шутить.
Игорь. Прогиб засчитан, только не обессудь – я по-другому воспитан.
Ты – самый преданный фанат Джастина Бибера
От тебя пользы… Ну знаешь, как, к примеру, от триппера.
Думаешь лишь о золотишке, сербский лепрекон?
Ты, кстати, после баттла можешь сняться в рекламе «Биг-Бон»!
Сегодня, Игорь, ты явно встал не с той руки.
Меня сильнее обосрали птицы в фильме «Одноклассники».
Ты чё, забыл надеть клыки? Беззубый кровосос?
От твоего прохода в ноги остаётся засос.
Ты не носил моих кросс, подросток.
Просто до кросс моих не дорос ты.
Ты языком горазд сотрясать воздух,
Сам тоже хочешь быть растиражирован и роздан.
Я никогда не перестану биться за респект, пока умру.
Я прошёл огненную воду, широкие трубы и комментаторов в rap.ru,
Ты не соперник мне ни в одном состязании,
Никто ты, звать тебя никак.
Давай, досвидания.
|
|
| |
|
|
| updated 25.11.15 14:01 25.11.15 13:00 | Ильи Мирного vs Mytee Dee (VERSUS: FRESH BLOOD) |
ru |
Текст Илья Мирный против Mytee Dee. Раунд 1.
Mytee Dee, я с твоим батей после пати пил.
И он сказал, что ты *б*ть д*бил.
Что они не ждали от тебя такой херни.
Когда они с друзьями твою мать *бли.
И ты всегда был в тени, то в одних, то в других.
То твои жирно-необъятные дни.
Бывали дни, когда ты был неплох.
Но сейчас не осталось и тени от них.
Лох Mytee Dee, если решишь выйти в окно - не тяни.
Хотя стоит признать, всё таки Ника ты победил.
Я в политику не лезу - от этой х*рни мозг кипит.
Но если Майти сегодня проиграет -
Виноваты будут клятые москали.
Ты ссыкло, если за твоей спиной не стоит Казан,
Тебя бы обоссали - и ты бы слова не сказал.
Ты знаешь это так, и когда Алфавит тебе харкнул в *бал*,
Ты оглянулся по сторонам: Казан не пришёл? - А ну тогда ладно.
Ты на Казана молится готов, он для тебя царица богов,
Он шёл на "Slovo" бить мудак*в, порвал футболку дрищу
И был таков.
А ты снимал это на камеру, мол реальны жизни по дворовым правилам,
Мо вывозить за базар, если долбится - то в зад и без палева.
Ты опасный, ты ganster и бандит,
Не берёшь трубу, когда мама звонит.
На столько опасный, что на свой паспорт
Взял школьнику завтрак в кредит.
Настолько опасный, что не будешь *ебат*ся,
Если Казан запретит.
Опасный, мне даже страшно батлить против тебя,
Вдруг я лишнего скажи - и ты сделаешь... ни х*я.
Ты как кусок говна, где в вашем рэпе новизна? Я искал
Я серьёзно искал, но где там искра я бы не смог ответить и с дулом у виска.
Развязка близка: в баре ещё один батл, ещё один п*др в паре,
Так сильно нуждающийся в этом, но по ходу он снова не рэпер.
А на моём счету уже 2 про*бал, видно не попадаю в основу,
Будь ты на моём месте, уже бы убежал батлить на "Slovo".
И все лезут в это гавно, х*есосят друг друга с молода,
То наверное аморально и плохо, но мне всё равно.
Я выхожу в одной и той же куртке,
Продолжаю растить свою бороду.
Давай недалёкий п*здюк, я жду шуток про хер в мою сторону. Раунд!
Текст Mytee Dee против Ильи Мирного. Раунд 1
Илья Мирный, ты не как Ваня Лютый,
Я на Карибах с Мариной Кацубой, а ты дроч*шь Ване с Любой,
Я приехал на батл, как инквизитор дядя, я вздёрнул нос,
Кстати, мне твоя бывшая сказала, что у тебя фимоз.
Неделю назад ты был на пати и там одна мега бл*ть не дала мне *бать,
Чувак, и как мне теперь не злится на твою мать.
У меня мало ума, но есть один панч сверх смысловой, готов?
Илюша, мой хер больше твоего.
Но я его никогда не видел, прикинь дядя я в шоке,
Ведь когда я родился он уже был у тебя в попе.
Я знаю про тебя всё, у меня связи в спецслужбах,
Тебе подр*чил пьяный свёкор, и ты поверил в мужскую дружбу.
У тебя постер Зверева в спальне,
Ты никогда не дрался с пацанами потому что волнуешься, что у тебя встанет.
Ты нашёл отцовский гей-журнал, и теперь он на тебя злится,
Ведь из-за тебя в нём слиплась каждая страница.
Ты прочитал про Мерлина Мэнсона и удалил себе ребро,
Когда ты дотягивался лицом х*я, я тебя спалил и набил *бло.
Ладно, ладно, это если бы ты был просто пи*ром, но это слишком, чтобы
Киберлитовую скважину путали с твоей дыркой в попе.
Я никогда не читал Конфуция, каждую ночь у тебя поллюция.
Твою семью стороной обошла эволюция, на пиз*ц твоей мамки патлы Рапутцеля.
Она как то позвала мою тусу на бухати,
я снял с неё трусы, А там *бальн*к чубаки.
Мы её драли под треки рубаки, кстати она была в твоей рубахе.
На районе у моего бати погоняло Лорд,
На районе у твоего бати погоняло Лох.
Слушай холоп, твоя тёлка капец отбилась от рук,
Она ехала к тебе на такси, но в итоге её *бал водила Фарук.
Ты смотришь сериал Физрук - это моя самая ударная строка,
Батлить с тобой - как драться с ПТУшником, я валяю дурака,
Ты садился на пукан, глядя на ночное небо, звёздный час,
Ты пытался сделать дельный рэп, но вышел тост хача.
Твои треки про людей, про жизнь и про чувства,
Мои треки про *лядей, и про то, как на них хер встал.
Слышишь олень, после меня у тебя любой день - будет плохой день,
За твоими друзьями даже в полночь ползёт лохов тень.
Ты показываешь в небо на птиц, когда спрашиваешь: эй, ёу, что там по косяку,
Я в *бла-нстве фишку не секу, но когда мой хрен упал, твоя девка его взяла в рот - правило 5 секунд.
В общем ты никто, и зовут тебя никак,
Ты даже правую руку не смог развести используя пикап.
У твоей тёлки с киски кап-кап, ведь у неё трипак,
Ты не пигель, ты на Pac, ты красноярский залупак. Раунд!
|
|
| |
|
|
| 25.11.15 12:56 | Johnyboy'a против Oxxxymiron'a( VERSUS BATTLE |
ru |
То, что у тебя на шее – это не просто очень
Ты вчера тусил и это засос от Porchy
Скажу сразу, бровастый, пусть я гелем вымазан,
Но я въебал Оксане, а Ресторатор это вырезал
Раунд! Шутка, а то напряглись твои кенты
Кстати, их тут много, и подсуетился, видно, ты
Владелец VERSUS'а с недавних пор – Илья Мамай
А снимал VERSUS Охра, он же Johnny Rudeboy
И пусть кричат тут 2 кента моих: "Давай! Давай!"
Выиграть в толпе друзей Мирона будет очень трудно
Но, Мирон, ты готов проиграть? Это лажа, беда
У меня нет бороды, но ты скажешь мне "да"
И вообще, я удивлён, я ждал подвох, точнее, давай прямо
Я думал, вместо тебя выйдет твой клон или *кх-кх-кх* твоя мама
Про твою маму ничего плохого не могу сказать я, честно
Твоя мама – королева, ведь только королева могла воспитать принцессу
Но раз ты здесь – начнём
Баттлить со мной неприлично опасно:
Ты мой личный Galat, я твой личный D.masta
Да, да, баттлить со мной неприлично опасно:
Я твой личный Noize MC, ты мой личный Хованский
Итак, шарада, но угадаешь лишь ты.
Да, Мирон, это ты получаешь п*зды
Вы думаете, я банален и говорил про Жигана?
Я про ту инфу, что как язва, тебя внутри прожигала
Скрыть твоя персона этот конфликт пожелала,
Но войдут в тебя следующие мои рифмы кинжалом.
Умолял его в сеть видео не лить – не слил
Вы*бнулся в трубку, но живьём рамсить нет сил
Ты слёзно у него себя простить просил,
Но, Мирон, признайся всем: тебя п*здил ST1M!
Почему ты об этом не расскажешь людям?
Ты же говоришь, что ты самый честный MC
Но сказанное тобой – липа,
Единственный честный MC – это бухой Крипл
Тебя реально отпиздил ST1M, Никита, мы ждём видео
Я вылил на тебя эту инфу, как лаву
Думал, СД прикроет спину, сучка? Х*й там плавал!
Позже на Твиттере писал ты "Billy Milligan – герой"
Но ты не думал, что инфу мне эту слили бандеролью
Окси, ты женственней Бритни Спирс в клипе "Toxic"
А я безбашенный ублюдок – меня зови Джонни Ноксвил
И не жалейте сейчас его, ведь жертва тут я,
Ведь он придумал все рифмы на Oxxxymiron уже до меня
Но, Мирон, я поражаюсь! Schokk, Fogg,
В гримёрках, где я тоже был, пишут, что Окс – л*х
На моём месте должен был быть немецкий тот, кто
Тебя отп*здил бы, ты почти умер, но начался дождь
В slow motion он падает на колени и делает тебе дыхание рот в рот
No homo – как говорит Drago,
Но Schokk разок хотя бы точно тебе засадил в сраку
Но сейчас не об этом. Вы думали, скажу, Мирон мне был с роддома другом
И мы внатуре обрезались у одного хирурга
Я был его фанатом, но он выбрал Schokk'а, с*ка!
Таких ждал слов, Иуда? Ну, тогда ты что-то спутал
Я мог сказать, мы были круче Сойера и Финна
Эх, как ужинали мы с тобой мацою у раввина
Мы были как пупок и пуповина
Нет, я бы принимал всё слишком близко к сердцу, будто укол адреналина (ну, или Jubilee)
Всё иначе совсем, с годами мальчик взрослел
Понял, что всё это х*йня и не иначе как смех
Ты обычный рэпер, я отличный рэпер
И все псевдоконфликты наши как неудачный концерт
Сейчас ты завязал, а раньше, помнишь, был неудачник-пьяница?
Но мотивирует тебя мечта стать когда-то богаче Яникса
Но забудь про признаки жизни, Джонни словом еб*т в анал
Я заказал твою голову, и ты мне её подал
Помню, по-дружески писал тебе: Моя мама твой фан,
Но даже она сейчас желает, чтоб ты меня растоптал
Но после бойни, х*й с тобой
Тебя ждёт досадный, разочарованный, страдальческий, рискованный, бесславный, бл*ть, и тяжёлый и, наконец-то, долгий путь домой. Раунд!
Раунд 2. Текст Джонибоя против Оксимирона.
Знаешь, у тебя хорошая с*чка
Сегодня ночью я устрою ей хорошую взбучку
Ты поднял бровь, включил агрессивную читку и зачитал, дядь
Так и хочется сказать: Да замолчи ты, бл*ть, ты за*бал, бл*дь
И я послушал твой текст. О чём ты вообще, придурок сс*ный?
Я пришёл бэттлиться с Оксимироном, а в итоге ебу Оксану
Цитата, чтоб всё понял твой британский белый зад:
Success is my only motherfucking option, failure's not
И когда-то стану богатым
На подтанцовке будет дэнсить Beyonce и мама Galat'а
У меня нет ни лейбла, ни букинга – я ещё проще
Да, и хоть пребываю то в говне, то в ещё большем кале
Могу сказать, что я счастливый, и лайв мой шикарен
Ведь твоя подруга смотрит на меня и думает: "Ух, какой же парень!"
Следующая рифма стара как мира, но я специально её, признаться, не менял
Я настолько высоко, что Олимп мечтает забраться на меня
Но пора тебе уже стать выше Джона
Я заебался платить алименты твоим бывшим жёнам
Оксана, *пта, ты сам подъ*бка
Поразила меня в твоих текстах находка:
Madchild, Ghetts, Savage – смешались все стили
Просто ты косишь под тех, кого массы не знают в России
Твои пламенем синим мечты сгорают в камине
Я успех на баттле, как альбом ты свой, посвящаю Карине
За мои панчи хочешь дать мне по рылу с ноги?
Мирон как Markul, с*ка, но выходит сухим из вагин
Сухим из вагин, сухим из вагин – твоя любимая песня
Да, режет Василенко по живому
1, 5, 10, 20, 30, 40
Блять, я в тебе вижу 50 оттенков голубого
Просто я видел твою тёлку или парня
Тёлку или парня, тёлку или парня
Просто не понятно мне что-то
У твоей бывшей волос меньше, чем у меня на мошонке
Бро, это беда, блин, теперь мы поняли, не так ли?
Чтоб кончить, там нужны плётки, японки и тентакли
Помню, ты звонил и сказал мне: "Я её кладу на лопатки,
Одеваю ей пакет на голову и зову её ugly.
Джонни, так больше не могу". Я такой: "Хочешь, помогу?"
Теперь ты знаешь на твоих концертах откуда фанатки
И вообще совет: нравятся лысые киски – купи себе сфинкса
Я здесь не чтоб с тобой мериться стажем хип-хоповым
Я это делаю ради тех, кто со мной в этом также закопаны
Ведь весь мой жизненный опыт, что нажит, накоплен был,
Заставляет меня еб*шить, и я еб*шу как проклятый
Спасибо всем, кто в меня верит, это действительно клёво
Люди из СНГ всего просили снести долбо*ба
И, чтобы ты не обижался, оставляю послание:
Я лишь выполняю программу, я лишь выполняю задание.Раунд!
Раунд 3. Текст Джонибоя против Оксимирона.
Вы подумали что-то про это, сударь, вы были грубым
Да, у меня стальные яйца, стальной характер и стальные зубы
И вообще твой текст – говно; скажи правду, не бойся
Ты читаешь фристайлы из солидарности к Нойзу?
О, да, я бомж, но и ты не богат, бомжара
Гораздо успешней твой клон, ведь ты вылитый Марат Башаров
И это не шутка, бросьте
У меня 2 ноги, 2 руки, 2 уха, 2 глаза, 1 нос – блять, я кошу под Окси!
Это баттл века, так что, правда, нех*й
Говорить, что я – никто, читаю как калека
Моя планка – небо, мне нужна победа
Тех, кто хает, унижает, ожидает пекло
Ты придумал двойные рифмы, сука? Ты сейчас бредишь!
Так Drago с Крип-А-Крипом рифмовали в 2003-ем
В тебе четверть еврея, четверть русского и полцыгана
Ты МЦ только если твоё имя – Мирон Цекало
Ты можешь уличить меня в попсе, но, прошу, скажи
Это мне скажет автор поп-хита "Мне Скучно Жить"?
Это VERSUS и не могу не пошутить на тему х*ёв, пацан
Если ЛСП тебе предложит червонец за blowjob – ты соснёшь х*йца
Не спорю, он талант, но он в твоём очке уже глубже водолаза
Ты с*чий парень, ты хитришь и любишь садо-мазо
Дуня уже тебя тр*хнул, но передал свою любовь для Дини
Так вот, Дуня, я в этой шалаве как молодой Трезини, с головой в трясине, бл*ть
Вчера в попсе, сегодня в бэттлах – это злобно, но верно
Да, я меняю свой курс каждый день, будто доллар и евро
Другие назовут это пера пробой, наверное
Просто мне 23, я молод, и мне пох*й на это
Может кому-то и понятно, но, ебать, мне – нет
Как можно так стремать ошибок, чтоб в стол писать 7 лет?
Как можно настолько не любить музыку, чтоб все, еб*ть, побить рекорды?
Выпускать куплет за год, а альбом не писать 4 года?
Ты станешь, Окси, артистом,
Если завяжешь с этой заумной х*етой в текстах, которую понимают только аутисты
И ты соберёшь свой Олимпийский
Точнее, каждую соринку, стакан, бутылку, окурки в нём после легендарного шоу от Дениса
Они, враги, навечно распускают слухи, детки
Может, выпьем водяры, обсудим, что все с*ки девки?
Может, пожмём напоследок друг другу руки крепко?
Ну и давай наконец-то уже замутим селфи
Но, повторюсь, если б моим лучшим другом был бы Окси
Мне русский рэп тогда неинтересен был бы вовсе
И поэтому нас ждёт вечная вражда, д*ун
И этот бэттл значит, что тебе п*зда. Раунд!
|
|
| |
|
|
| updated 25.11.15 13:55 24.11.15 21:38 | Панчлайн |
ru |
Наверно многие считают что у нас с тобой принципиальный бой,boy
Все ждут что моя кровь вскипит, и все услышат вой,мой
Я удивлен но видимо ты веришь в то что ты король,и бог
Что я тут перейду границы, которые порой не мог
Ты ждешь что я пойду на поводу у гнева и предам искусство,
Подамся чувствам.
И все услышат от меня внезапно мат на Русском
Что я буду мешать тебя в грязи и подавать здесь это блюдо
Что я могу сказать? Да это так, тупой ты блядь жирный ублюдок
Витя ты выглядишь, как выживший выкидыш, и читаешь ты так же
Мне похуй на все что ты, выпустишь,выпиздишь, выпищищь, скажешь
Мотая твои треки, не слушая, мотая, я осознал, это не ты,ты носишь маску
Твои кенты все говорят что ты добрый, хороший парень в постели ласков
Но только грязь на листах, ты скрываешь лицо спиздил стиль Бейна?
Через слово "пизда",я что блядь слушаю Лил Уэйна?
Жди огня ведь Hyde напротив,я здесь чтоб сжечь сук
Выбью все зубы,сломаю все кости, заберу твою душу, Шэн Сунг
Слушай внимательно, Hyde в паре это не приятно как заусенец в тестикулах
Я буду жестко, вербально, ебать тебя Гай Юлий Цезарь, Август,Германик, Калигула
Найму Васат пускать тебя по кругу, видос будет на любой мобиле
Буду ссать на твою подругу, плясать на твоей могиле, кромсаю двуличную суку
Топор по тебе плачет Билли, голоса мне шепчут под руку
Сдираю с тебя кожу, пилинг.
Кидаешь всем зиги? Еще один повод тебя разьебать гений
Судя по текстам единственный немец знакомый тебе Альцгеймер
И что бы я тут не услышал от тебя, шопот,хрип,гонор
Твои слова как пули отлетят, как будто я скриптона.
Раунд 2. Текст Хайда против СД.
Ждал в твоем тексте сложных рифм, да и хрен с ними сын
Как ты у нас на Слове баттлят телки, девственницы
Твой рэп на сущий, ты коверкаешь буквы, коверкаешь даже строфу
Тебя били родители видимо, Витя и походу они знали кунг-фу
Идя со мной в бой, держи крест потягаться здесь с бесом наврятли
Витя постой, твой лишний вес не придаст тебе веса на баттле
Ты не много не то, я немного того, не много Fucking Crazy
Решил ты на гребле волну, нет ты лишь приведение, Патрик Свейзи
Мой панч это как в подбородок получить поленом, как в голову младенца выстрел из пистолета
Мачете по венам, открытый перелом колена, мой панч не сладок не Nestle мэн, он породил все мемы с тленом
Мой панч это как вдруг открыть глаза ведь кто то лезвием отрезал веко
Не страшно? Когда то так сказал и про чуму среднивековый лекарь
Не видя опасности, видя врага настиг, был нашинкован до молекул
Мой панч это как НАСТУПИТЬ НА ЛЕГО.
Я завожу в тупик и вызываю манию, как лабиринт
Порежу тебе лицо пиздуй в Германию,Франк Рибери
Многим становиться ясно все, спросите у Влади вон
Какой он нахуй тру, мать его, он плакал на Хатико
Твоя туса UNDERWHAT, под водой просто пародия
Ты жирный, ты торчишь из под воды, Costa Concordia
Вите притит критика, Витю гнетет конкретика
Притих при виде Ридика, у Вити признаки педика
Прикид кретина, крики нелепых рекетиров в брекетах
Виден иврит вреден тут, как политика с этикой.
Раунд 3. Текст Хайда против СД.
Вечный жир уходил в горизонт баттл проебав
Это был Хокку мой, о чём твои треки мэн?
Всем похуй что ты вновь бухой.
Тебе кажется это смешным затяни удила
Забыл текст....... а нет нихуя мудила
Он назвал Микстейп "Король Вернулься", кто тебя короновал лошок?
Твой Лонг Дринк для меня шот, тебе за кассами держать флажок
Он назвал альбом "Бог",Конье бы обрадовался
Даже если ты бог, Hyde'у пох, привет от Кратоса
Вообщем цыц тупица, пока я здесь ты всегда будешь вице
Называть самому себя кем то, не значит этим кем то становиться
Ты незаметно влез в петлю, когда влез в эту игру
Будешь висеть в ней дольше чем Навальный на рэп.ру
Слышишь рыдание? Это по тебе плачет скунс камера
Я учился методом Сталина, но говорю уста мира
Виктор Гевиксман с глазами грустными, словами пустыми
Выглядит так будто сам ходил 42 года в пустыне
Можешь уехать из страны, залечь на дно, решить, что всё идёт круто, по плану,
Но я найду тебя и всё равно стану на голову выше, как Дункан Маклауд
Единственный, кто дослушал твой текст до конца – это Плача стена
В твоей голове что-то есть и эта хуйня, походу, злокачественная
Я как сумасшедший дантист, а ты маленький мальчик, что в кресле пристёгнут ремнями
Поведай нам честно, сколько ёбаных лекарств на тебе проверяли?
В общем, ты сегодня нарвался, попал в замкнутый круг и не вырвался
А я завтра на юг, у меня там +20, пара подруг и FIFA 14
|
|
| |
|
Total posts: 45 Pages: 5
«« « 1 2 3 4 5
|
|
| Mo |
Tu |
We |
Th |
Fr |
Sa |
Su |
| | | | | | 1 | | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | | 30 | | | | | | |
|